April 15th, 2021

Г. В. Немирович-Данченко о врангелевском Крыме. Часть IV

Из книги Г. В. Немировича-Данченко «В Крыму при Врангеле. Факты и итоги».

…когда Кривошеин вступил в отправление своих обязанностей, у него не было готового плана экономического упорядочения тыла, но он не выработал его и впоследствии, ибо время шло, а тыловая разруха принимала все более и более угрожающий характер.
Для ведения войны нужны были прежде всего денежные средства. Их надеялись получить в Париже, где несколько месяцев проживал Начальник Управления финансов М. В. Бернацкий.
Но денег не давали, а в это время финансовое хозяйство Крыма, оставленное без ближайшего руководителя, погрузилось в полнейший хаос...
[Читать далее]Оставалось одно средство: внешние займы под обеспечение остатков имущества б. Российской Империи...
Вяло подвигалась ликвидация имущества Правительства Адмирала Колчака. Зато огромные средства в иностранной валюте поглощало содержание бесчисленных русских учреждений за границей. Как ни ликвидировал в течение пяти месяцев эти учреждения Бернацкий, все отделения пресловутого Земгора остались нетронутыми, проедая последние гроши голодной и босой русской армии. Наконец совершенно не были обложены ввозимые из-за границы на территорию вооруженных сил Юга России предметы роскоши.
Бернацкий возвратился в Севастополь в то время, когда все мероприятия по оздоровлению русских финансов были безнадежными. Валютная спекуляция, как ядовитая червоточина, разъедала тыл. Дороговизна жизни приняла фантастический характер, далеко оставляя позади советские цены. Офицерство и чиновничество голодало, ища выхода из материальной нужды во всевозможных злоупотреблениях по службе, начиная от взяток и кончая расхищением казенного имущества. Семьи офицеров, сражавшихся на фронте, нищенствовали, и никакие грозные приказы Главнокомандующего не могли помочь делу.
По приезде в Севастополь Начальник Управления финансов прежде всего поторопился успокоить кулису валютных спекулянтов, заявив корреспонденту Крымского Вестника, что слухи о счетной девальвации денежных знаков В. С. Ю. Р. ни на чем не основаны. Затем, приняв кое-какие сомнительные мероприятия в области запрещения вывоза из Крыма иностранной валюты (между тем надо было запрещать именно вывоз денег В. С. Ю. Р.!!), он почил от трудов и предался политике непротивления злу, увеличивая свыше пределов действительной необходимости денежную эмиссию.
А. В. Кривошеин обмолвился как-то крылатой фразой о том, что со спекуляцией борьба бесполезна. И это действительно было так, если многие заведомые спекулянты обивали пороги приемной Помощника Главнокомандующего по гражданской части. Очень трудно сказать, какими соображениями руководствовался Кривошеин, принимая всех этих лиц, но одно не подлежит ни малейшему сомнению, что некоторые члены Правительства были непосредственно заинтересованы в делах таких эфемерных организаций, какими являлись Славянский национальный банк и Франко-Русское общество...
Тем не мерее Правительство пыталось облечь свое экономическое бессилие в красивые формы демократизма. Раза два в месяц в театре «Ренессанс» происходили открытые собрания общественных деятелей под председательством Кн. Долгорукова, на котором выступали с отчетными докладами «министры» Правительства Ген. Врангеля. После выступления Г. В. Глинки и П. Б. Струве, 6 сентября делал доклад Начальник Управления финансов Бернацкий, со времен революции именуемый почему-то «профессором».
Вполне естественно, что доклад собрал полный зал слушателей, среди которых преобладали толстые фигуры спекулянтов, которых продолжал мучить вопрос, будет ли девальвация или нет.
На этот вопрос докладчик дал снова исчерпывающий и вполне благоприятный ответ, чем вызвал у аудитории единодушный вздох облегчения.
Что же касается остальных вопросов, связанных с колоссальным обесценением денежных знаков В. С. Ю. Р., то каждый раз, когда М. В. Бернацкий затрагивал тот или иной вопрос, он откладывал его объяснение на конец лекции. Но вот он подошел к концу, а вопросы так и остались висеть в воздухе, оставив аудиторию в состоянии полнейшего недоумения.
Во второй части доклада Бернацкий должен был давать ответы на заданные письменные вопросы. Однако поданные записки подверглись двойной цензуре: председателя собрания кн. Долгорукова и самого докладчика. И опять три четверти вопросов остались без ответа.
Публика уходила разочарованная, а один пожилой петербуржец, присутствовавший на докладе, заявил, что подобного бесцеремонного обращения к слушателям трудно было ожидать даже от революционного профессора.
Но, может быть, скажут, что для того, чтобы спасти русскую армию от финансового краха, надо было быть магом и волшебником, и нельзя требовать чуда там, где вопрос решался сухим балансом бухгалтерских вычислений. Это возражение могло показаться убедительным осенью в Крыму, но не теперь...
…во многих европейских центрах до сих пор существуют дипломатические представительства, еще содержатся штабы и канцелярии, которые выплачивают служащим содержание в валюте, еще, наконец, занимаются благотворительностью всевозможные Земгоры и Красные Кресты, а их агенты разъезжают по Европе в экспрессах.
Позволительно думать, что летом 1920 года русский государственный актив за границей был в настолько благополучном состоянии, что можно было заблаговременно позаботиться об удовлетворении хотя бы самой насущной потребности русской армии — о ее зимнем обмундировании.
Эти сопоставления невольно напрашиваются теперь, когда вспоминаются жалобы власть имевших на юге России на безвыходное финансовое положение русской армии. Конечно, не худо было, что они отложили для русской армии кое-что «про черный день», но тогда надо было слишком мало верить в успех всего предприятия Ген. Врангеля!
Не лучше обстояло дело и в Управлении Торговли и Промышленности. Собственно говоря, на маленькой территории Таврического полуострова трудно было рассчитывать на развитие промышленности, если предприятия постоянно испытывали недостаток то в рабочих руках, то в топливе, то в оборотных средствах. Но были четыре отрасли промышленности, которые, при надлежащих мерах со стороны Правительства, до известной степени могли улучшить экономическое благосостояние края — это: железоделательная, табачная, соляная и кожевенная.
Владельцы предприятий постоянно сокращали производство, ссылаясь на отсутствие сырья. Это было неверно, так как железного лома было во всех портах Крыма сколько угодно, а листовой табак и кожи вывозились на глазах у всех за границу. И несмотря на то, что Правительство выдало кожевенным заводам 200 миллионную субсидию, оно целое лето не могло добиться того, чтобы кожевенники обращали эти деньги в производство, а не на валютную спекуляцию.
Точно так же пришла в упадок и соляная промышленность, хотя Крым имел все данные для того, чтобы наладить экспорт соли на Дунайские рыбные промыслы. Но для того, чтобы развивать все эти отрасли, нужно было сильное желание хозяев предприятий помочь армии в ее кровавой страде. Гораздо легче было заниматься прожектерством, вывозить последнее достояние края за границу и спекулировать на валюте, а потому Крымские промышленники решили не изменять обыкновению Российских буржуев в тылу гражданской войны.
Все это происходило из-за того, что в Крыму хотя и говорилось очень много о «Хозяине», но «хозяйской» руки и «хозяйского» глаза во всем управлении Крымом, к сожалению, не наблюдалось. Во все время Крымского сидения ведомство торговли и промышленности не выходило из стадии реорганизации.
…с хлебной торговлей творилось что-то непонятное. С одной стороны — всякий вывоз хлеба из портов Крыма и Сев. Таврии был строжайше воспрещен. Но с другой — Севастопольские правительственные учреждения были завалены предложениями различных комиссионеров, бравшихся доставить в Крым все, что угодно, в обмен на хлеб. И, по-видимому, немало подобных домогательств увенчалось успехом, если на смену еврейских спекулянтов появлялись греки и армяне, а этих последних оттесняли, в свою очередь, отечественные пролазы и пройдохи, кредит которых измерялся шириной их гражданских погон.
Ввиду неблагоприятных слухов по поводу закупок заграницей… Главнокомандующим было приказано Генерал-Лейтенанту В. В. Беляеву обревизовать порядок этих операций...
Работа Генерала Беляева очень скоро обнаружила… совершенно невозможное отношение к этим закупкам решающего учреждения - Управления Торговли и Промышленности. Вся грязь недобросовестности чиновников этого Управления заслонялась фигурой всеми уважаемого Таврического общественного деятеля Налбандова; однако нити шли в контору инж. Чаева и в кабинет Помощника Главнокомандующего по гражданской части. Но увы — несмотря на уличающее факты, Ген. Врангель продолжал верить в плодотворность работы Кривошеина и Налбандова. Естественно, что Ген. В. В. Беляеву, имевшему изредка короткие доклады у Главкома, трудно было бороться с сутками не спускавшим с глаз злополучного Ген. Врангеля красноречивым А. В. Кривошеиным.
Обнаружились также крупные хищения казенного чая...
Стоить ли добавлять, что личный состав Управления Торговли и Промышленности не был на высоте. В. С. Налбандову пришлось сразу же уволить целый ряд лиц, уличенных в преступлениях по должности. Однако к суду никого не привлекли, и это увольнение не произвело большого впечатления на оставшихся. Зато глава ведомства был вынужден отдавать так много времени на то, чтобы лично вникать в каждый мелкий вопрос, что главные потребности Крыма отошли на задний план.
А между тем, при урожае фруктов и овощей, при наличии всемирно известных рыбных промыслов в Керчи и др. приморских городах, запасов скота и хлеба в Сев. Таврии, при свободном, наконец, общении с Константинополем и портами Черного моря, продовольственное положение Крыма не должно было почитаться безнадежным. Надо было только зорко следить за тем, чтобы воинские эшелоны, отвозившие войска на север, не возвращались в Севастополь пустыми. Но, ввиду постоянных трений между военными и гражданскими должностными лицами, право, трудно сказать, кто мог бы принять на себя этот труд.
К концу лета вопросы снабжения были снова переданы в ведение генерала, но на этот раз Ставицкого. Опять началась реорганизация отделов и канцелярий. Но слишком много времени было уже упущено. И, когда в октябре месяце В. С. Налбандов спешно выехал в Мелитополь, чтобы ускорить оттуда вывоз хлеба, он имел время лишь лично убедиться в том, какие крупные запасы были потеряны безвозвратно. И нужен был решительный военный успех и новое море крови, чтобы вырвать этот хлеб из большевистских рук.
Все это порождало самые зловещие слухи, отбивавшие у армии всякую охоту умирать на подступах к Крыму, защищая окопавшихся в тылу шкурников. Так стоустая молва передавала, что на Нахимовском пр. имелись две меняльные лавки, в которых пайщиками были лица весьма высокопоставленные! Иногда эти слухи принимали форму конкретных обвинений, попадая, вопреки всем строгостям цензуры, на страницы периодической печати. Тогда Начальник Гражданского Управления разослал военным цензорам циркуляр, в котором в категорической форме запрещал пропуск в печать какой-либо критики действий и распоряжений центральной власти...
Но этим Правительство не ограничилось. Желая лишить русских государственных людей н журналистов возможности участвовать путем сотрудничества в Крымской печати, в обсуждении вопросов по борьбе с нараставшей разрухой тыла, делавшей все героические усилия армии бесплодными, А. В. Кривошеин учредил Комиссию правительственного надзора — нечто вроде кладбища для беспокойных или чересчур спокойных сановников и генералов — специально для рассмотрения всех приносимых на действия администрации жалоб. Этим актом, с одной стороны, учреждалось новое совершенно никому не нужное учреждение, а с другой — аннулировалось значение Сената, не пользовавшегося почему-то расположением Помощника Главнокомандующего по гражданской части.
Наконец, дабы забронировать себя и в будущем от каких-либо упреков в непринятии необходимых мер для предотвращения экономической катастрофы, А. В. Кривошеин созвал в октябре съезд финансовых «гениев» из Парижа...
Журчал соловьем В. С. Налбандов, ему вторил авторитетным тоном специалист финансовой науки М. В. Бернацкий, и всех подавлял умом, находчивостью и умением выйти из любого затруднения А. В. Кривошеин.
На банкетах в честь прибывших лилось вино, произносились речи, наполненные комплиментами по адресу Правительства Юга России, и Помощник Главнокомандующего без особого труда добился полного одобрения своей «экономической политики».
И это в то время, как для выхода из создавшегося положения требовались не дифирамбы заезжих гастролеров, а хорошая сенаторская ревизия!
В начале сентября, как-то зайдя к приехавшему на несколько дней из Константинополя С. Н. Гербелю (Уполномоченному Управления Торговли Промышленности в Константинополе), я застал его в угнетенном настроении.
— Нехорошо у вас в Севастополе, сказал он мне: все идет вразброд. Военные ссорятся с гражданской администрацией, фронтовое военное начальство ненавидит тыловое. Для того чтобы подготовить армию к зимней кампании, ничего не сделано. Я имею сведения, что на Дальнем Востоке находится громадное количество мануфактуры, обуви и белья, принадлежавшее Армиям адмирала Колчака и оставшееся в нерусских портах. И до сих пор нашим Правительством не принято никаких мер к тому, чтобы перевезти все это имущество в Севастополь. А между тем его хватило бы не только на весь фронт, но и на тыл…
Уже в конце августа мною было отдано распоряжение об открытии газетной кампании в пользу снабжения населением армии теплой одеждой и обувью. Прошлогодний пример отступления Добровольческой Армии, по вине прекраснодушия тыла, еще слишком ярко стоял пред глазами. Между тем со стороны «сфер» как-то мало было заметно заботы по этому предмету, как будто сферы или рассчитывали на тропическую зиму в Крыму, или же вообще не предполагали здесь зимовать.
Предполагая, что в деле доставки имущества Адмирала Колчака в Севастополь главные препятствия ставятся англичанами, я в тот же день послал сообщенные мне С. Н. Гербелем сведения одной Севастопольской газете, чтобы дать Правительству повод к более энергичным представлениям пред нашими «союзниками».
Но из этого ничего хорошего не получилось.
В воскресенье, 6 сентября, я был с докладом у Ген. Врангеля. Как всегда он был со мною обаятельно любезен.
Высказав несколько пожеланий, Главнокомандующий вдруг задал мне вопрос, каким образом проникли в печать известия о том, что запасы Адмирала Колчака не вывозятся из дальневосточных портов?
Я объяснил ему, откуда почерпнуты эти данные, а также причины, побудившие меня их опубликовать.
— Этого не надо было делать, раздраженно сказал Главнокомандующий: фронт и так недоволен тылом. Это ухудшает и без того неважные отношения между военными и гражданскими властями.
Я объяснил, что позволил себе предать эти факты огласке под влиянием получаемых со всех сторон сведений, что фронт раздет и испытывает недостаток в самом необходимом.
—   Это происходит оттого, ответил Главнокомандующий: что армии на 80% состоят из бывших пленных красноармейцев, одеть которых напрасный труд.
Разговор перешел на общие условия экономической разрухи в тылу, порождающие неудовольствие населения.
Врангель выразил удивление по поводу того, что общество не помогает ему бороться со спекуляцией.
— В свое время я издал приказ об этом. Кто отозвался на него? — А, между тем, власть без общественных кругов в борьбе со спекуляцией бессильна. Ни одно городское самоуправление, кроме Ялтинского, не борется с дороговизной и спекуляцией... А фрукты? Их масса, а цены неслыханные: все ругаются и все покупают. Жалуются, что все дорого, и нет денег, а между тем театры и кинематографы полны.
…общий тон беседы поддерживался в самом искреннем, почти задушевном тоне, и ничто не заставляло предполагать, что эта беседа с Главнокомандующим будет для меня последней.
Через два дня я получил от Начальника Гражданского Управления С. Д. Творского предложение взять отпуск, чтобы к дальнейшей деятельности во главе Отдела печати более не возвращаться. Мне ставилось в вину мое участие в газетах в качестве автора (под разными псевдонимами) статей, в которых Правительство Юга России подвергалось резкой критике.
…28 сентября я прочел в местных газетах приказ Главнокомандующего об увольнении меня «согласно прошения» (которого я никому не подавал!)...
Я нарочно остановился столь подробно на незначительном факте моей отставки, чтобы охарактеризовать царившие в Севастопольских сферах порядки служебной этики...
Имелась даже такая версия, будто Главнокомандующий решил меня «убрать» после беседы с Аркадием Аверченко, который пришел к Ген. Врангелю с жалобой на закрытие газеты «Юга России» и заявил, что, после закрытая Отделом печати его газеты, он, Аверченко, уезжает за границу.
Но во-первых «Юг России» был приостановлен не мною, а С. Д. Тверским и вопреки моим протестам, т. к. одновременно «для симметрии» был приостановлен за статью против М. В. Бернацкого, и «Царь-Колокол». Во-вторых, запрещение было снято С. Д. Тверским с «Юга России», вследствие заступничества покровительствовавшей ему французской миссии, которая по этому поводу обратилась даже к А. В. Кривошеину. И в-третьих, Аркадий Аверченко, содержавший в Севастополе кабаре для спекулянтов, которых почтенный юморист деликатно называл «перелетными птицами», никогда большим авторитетом у Главнокомандующего не пользовался, несмотря на грубую лесть, расточаемую им по адресу Ген. Врангеля в своих фельетонах (см. напр. «Храбрый петух»)...
Как мне объяснили впоследствии, Главнокомандующий был мною крайне недоволен за мой интерес к вещам, которые меня, по его мнению, не касались, а также за то, что я «распустил газеты». Решающим же моментом в этом вопросе была моя беседа с Ген. Врангелем...
Я постарался свидеться со Слащевым, желая лично проверить господствовавшие в Севастополе слухи о том, что он, вследствие отравления наркотиками, впал в состояние полного маразма.
Я нашел Слащева в самом бодром настроении духа. О какой бы то ни было невменяемости не было и помину.
…корень всех зол Слащев видел в той атмосфере нашептывания и интриг, которая свила себе прочное гнездо в штабах армии. О них Слащев не мог спокойно говорить.
Можно ли было русской армии удержаться в Крыму — вот вопрос, который до сих пор вызывает бесконечные споры в кругах нашей эмиграции.
Большинство военных авторитетов сходится на том, что Крымские перешейки, при надлежащей обороне их, требовавшей к тому же самых незначительных военных сил (что показал зимой Слащев), совершенно неприступны для такого врага, каким являются большевики. В Севастопольском военном порту не было недостатка ни в тяжелой корабельной артиллерии, ни в боевых припасах, чтобы в течение лета военные специалисты не сумели бы воздвигнуть на перешейках необходимых фортификационных сооружений.
Вместо этого укрепление Крыма было поручено кавалерийскому Генералу Юзефовичу, который, однако, предпочел в конце лета заграничную командировку сидению под защитой созданных им твердынь.
«Неприступные позиции» у Перекопа оказались без надежных закрытий (бетонных), без помещений для гарнизона (а населенных пунктов поблизости не было), без наблюдательных для артиллерии пунктов, без ходов сообщения, без связи, без серьезных искусственных препятствий; некоторые важные пункты совсем не были укреплены; все окопы слабой профили; были установлены тяжелые орудия без прицелов, а для полевой артиллерии места не выбраны...
В Севастополе же шли обширные приготовления для комфортабельной зимовки Правителя Юга Poccии, а также для пpиeмa заморских гостей. Жизнь в Б. Дворце (б. дворец Командующего Черноморским флотом) ставилась на столичную ногу, причем для омеблирования его покоев была даже доставлена мебель из Ливадийского дворца.
20 октября в Севастополь прибыла на французском крейсере-дредноуте французская делегация...
Незначительный круг официальных оптимистов занялся банкетами в Б. Дворце, все еще надеясь на благожелательность французов, а пессимисты впали в полную безнадежность:
—   Опять Фрейденберговщина начинается...
И точно напророчили...
Зима в этом году наступила ранняя и холодная. Армия же была раздета, разута и измотана до последних пределов летними боями, когда генералы Шатилов и Коновалов бросали ее, как мяч, то на Кубань, то в Донецкий бассейн.
И в то время как в Севастополе лилось вино и произносились речи о прочности франко-русского альянса, в Варшаве, столице вассалов Франции, шли переговоры о перемирии с большевиками. Как только перемирие было подписано, несмотря на присутствие в это время в Париже Начальника Управления Иностранных сношений Струве, участь русской армии была решена.
…Ген. Врангель отдал приказ перейти в решительное наступление к северо-западу, чтобы парировать атаки красных на Перекоп. Однако это приказание исполнено не было. Полураздетая и голодная армия не могла уже атаковать полного дерзости противника, воодушевленного только что одержанными успехами. Мобилизованные, предчувствуя близкий конец «белогвардейщине», стали разбегаться по домам. Конница окончательно замотала лошадей.
Большинство частей было небоеспособно. Парки, лошади, обозы, артиллерия — все перемешалось, совершенно потеряв вид организованной воинской силы, и стремительным потоком бросилось на Сальково в спасительный Крым.
Как в узкое горлышко бутылки, вливалась вся эта масса голодных, измученных, панически настроенных людей, руководимая идеей полнейшей неприступности Крыма, но, потеряв своих начальников и не будучи сведена в боевые единицы, связанные со штабами, с разбегу проходила намеченные линии обороны. Таким образом весь Чонгарский полуостров, с его оборонительными постройками, был оставлен без боя.
…резервов, несмотря на большое количество отступавших, не было...
При апатии тыла, устремившего все свое внимание на спасительный Константинополь, трудно было рассчитывать, что кто-нибудь позаботится о замерзавших на 20° морозе защитниках Крыма...
Больше опасались голода и топливного кризиса (и это было совершенно реальной угрозой), чем прихода «товарищей». К тому же какая-то таинственная рука сразу припрятала хлеб, и, хотя в остальном на базарах еще не ощущалось недостатка, цены на продовольствие в один день взлетели вверх.
Снова заговорили об отъезде Кривошеина. Да и он сам, обескураженный настойчивыми атаками красных и предчувствуя беду, начал жаловаться на переутомление и собираться в обратный путь...
28   октября Ген. Слащев получил предложение Главнокомандующего выехать на фронт... Но на следующий день был объявлен приказ об общей эвакуации, который не оставлял сомнения в том, что каждому предоставлялось спасаться от большевиков теми способами, которые он сочтет наиболее удобными...
Ввиду невозможности, за краткостью срока, какого бы то ни было отбора эвакуируемых, на пароходы проникло множество беженцев, которым непосредственной опасности от прихода большевиков не угрожало. Поэтому некоторые военные части, прикрывавшие отступление, остались без места на пароходах.
Нельзя вспомнить без содрогания картины, разыгравшиеся 30 и 31 октября у пароходных пристаней Севастополя, Ялты и др. приморских городов. Всякий думал только о себе, так как даже больные и раненые были предоставлены своим собственным силам...





Г. В. Немирович-Данченко о врангелевском Крыме. Часть V

Из книги Г. В. Немировича-Данченко «В Крыму при Врангеле. Факты и итоги».

Несмотря на то, что я запасся всеми необходимыми удостоверениями для погрузки на «Рион» и подлежал «обязательной эвакуации», на пароход удалось попасть каким-то чудом, после шестичасового стояния в толпе и душу раздирающих сцен у трапа.
На «Рионе» держал флаг Ген. Петров (комендант Главной Квартиры Штаба Главнокомандующего), а пассажирами этого гигантского парохода должны были быть многочисленные офицеры тыловых учреждений армии: интендантства, снабжения, продовольствия, контрразведок, гауптвахт и мест заключений, т. е. самая храбрая и доблестная часть военного элемента, которому армия, может быть, более всего была обязана происшедшей катастрофой. Но, конечно, в минуту опасности все эти господа оказались первыми у пароходных трапов.
[Читать далее]На глазах у чаявших попасть на спасительный пароход сперва грузили свиней для питания тыловых превосходительств и ящики с увозимым казенным добром, а тем уже под вечер вспомнили о «штатских»: журналистах, врачах, сестрах милосердия, профессорах и прокурорах. Генерал Петров распоряжался порядком эвакуации, уцепившись обеими руками в «загривки» двух своих ординарцев и брыкая ногами в лицо запоздавшим женщинам. Когда какая-нибудь унылая фигура не повиновалась его окрикам, тогда появлялись рослые молодцы с винтовками с примкнутыми штыками, и пожитки несчастного летели в море.
Еще на берегу чернела густая толпа народа, когда трапы начали панически убирать… и доступ на пароход был прекращен. Полурастерзанные, оглушенные тумаками и площадной бранью, грохнулись мы наконец на палубу «Риона»...
На огромных палубах буквально яблоку негде упасть от людей в форме. Военный элемент преобладает и задает всему тон.
Все сидят или лежат на бесчисленных ящиках имущества, подлежащего ликвидации на туманном беженском пути. Ненавидят друг друга до бешенства, до желания выбросить за борт, точно каждый видит в своем соседе виновника этого отступления...
Тащим на буксире миноносец «Звонкий». К его корме, в свою очередь, в Севастополе прицепилась маленькая шхуна с сестрой милосердия и юношей-кадетом, которых отказались принять на борт.
И вот в море шхуну эту оторвало волной…
На это на «Рионе» никто не обратил даже внимания. — Где там!
Вся палуба — сплошной военный лагерь, напоминающий пир Батыя после битвы при Калке. Вся эта публика чертыхается, чавкает, храпит, справляет естественные потребности, толкается отчаянно коленями и локтями, орет и запугивает друг друга чудовищными угрозами.
То тут, то там разнимают сцепившихся тыловых полковников и капитанов, готовых друг друга застрелить из за кружки кипятку или передвинутого чемодана.
Ходят друг другу по ногам, обливают борщом и кипятком, ругаются в очередях у уборных площадной бранью, не стесняясь близостью женщин и детей.
А в каютах расположилась привилегированная публика, в погонах и без оных. Вся тыловая накипь, квалифицированные авантюристы, шакалы и гиены гражданской войны со своими самками, червонные валеты в фантастических формах, исполненные показного апломба, способные на любую низость вплоть до убийства беззащитного — все это пьянствует, поедает консервы, неуклюже переваливаясь немытым телом и скручивая корявыми пальцами бесчисленные собачьи ножки...
В этой атмосфере хамства и сквернословия пришлось провести восемь дней на дожде и ветре, без воды и пищи, и если бы не американский крейсер Сен-Луи, который взял нас в 80 милях от Босфора на буксир, мы бы наверное погибли.
Американцы же доставили нам немного продовольствия и сами распределяли его между женщинами и детьми, не доверяя назначенным Ген. Петровым лицам...
Оставляя «Рион», один из моих спутников назвал его «кораблем пиратов». И действительно, огромный пароход, вздрагивавший от злобных выкриков, тумаков и ругательств, переполненный людьми, потерявшими человеческий образ, в темноте ночи представлял собою жуткое зрелище.
…в Крымской катастрофе виновны все, разделявшие судьбу русской армии, начиная с Главнокомандующего и кончая последним канцелярским сторожем...
Но стократ виновнее те, кто не принял участия в кровавой страде русской армии...
Ведь если на 140 000 беженцев, прибывших в начале ноября ст. ст. в Константинополь, только одна пятая приходилась на боевой состав русской армии, каким ничтожным процентом было число защитников Крыма по сравнению с количеством апатичного, трусливого, умевшего только проклинать большевиков «мирного» населения!
…если бы ответственные руководители русской армии, бывшие полновластными хозяевами в маленьком Крыму, кое в чем отступили бы от традиций Особого Совещания Ген. Деникина и попробовали бы отыскать иные способы для борьбы с равнодушием тыла, хотя бы служа населению добрым примером трудолюбия, бескорыстия, хозяйственной предусмотрительности и патриотизма, результаты от этого всего не замедлили бы последовать совершенно иные, чем осенью 1920 года.
Как-никак в населении Тавриды были хорошие задатки, с которыми не сравнится ни пассивность хохла, ни казачья неустойчивость...
…в эпопее борьбы русской армии за последнюю пядь родной земли… отразились все характерные особенности антибольшевистких движений: героизм и подвижничество единиц, трусость и своекорыстие множества, отсутствие продуманной системы у власть имевших, пассивное послушание у подвластных, беспечность у тех и других.
Как метко охарактеризовал Крымский тыл какой-то острослов: «Сверху прострация, посередине саботаж, а внизу спекуляция»...
У белых не нашлось даже теплой одежды, чтобы защитники Крыма не замерзали на двадцатиградусном морозе, и армия Врангеля разделила судьбу Добровольческой Армии из-за самоуверенности ее руководителей...
Если же к этому прибавить, что при взятии Крыма красные вовсе не располагали таким подавляющим над белыми численным превосходством, которое делало бы всякое дальнейшее сопротивление русской армии бесполезным, то невольно закрадывается сомнение относительно военных талантов ее вождей и вдохновителей…
Отвратительное укрепление позиций Ген. Юзефовичем, несмотря на тактическую доблесть войск, не позволило им оказать на позициях надлежащего сопротивления противнику.
Экономическая политика Бернацкого, обратившая тыл в спекулянтский лагерь, и попустительство Ген. Врангеля Кривошеину лишило армии резерва, который легко бы мог быть создан в тылу, но при создавшихся условиях собран быть не мог.
Таким образом недобросовестность подготовки обороны Крыма, внезапно обнаружившаяся для Главного Командования, есть главная причина военной неудачи в октябре 1920 года. Врангель и его Штаб безусловно виноваты, проглядев эту недобросовестность... В том же, что армия была раздета и голодна, были виноваты исключительно Кривошеин и его сотрудники, позволившие себе игнорировать даже распоряжения Главнокомандующего и лишившие интендантство возможности сделать это в нужном масштабе своими силами.
Но если у Правительства Юга России не было серьезной заботы о своей главной опоре и поддержке — об армии — то оно не отличалось также и стремлением к независимой международной политике...
С 1918 года Poccия пережила ряд интервенций, которые неизменно оканчивались отступлением интервентов и стихийным ростом национальной ненависти по адресу немцев, англичан, французов, поляков и т. п. «Без лести преданный» англичанам Ген. Деникин, стоя под Орлом, был ими предан в Архангельске и под Петроградом. Этот тяжелый урок не должен был пройти бесследно для преемников Главнокомандующего Добровольческой Армии. Не надо было рискованных авантюр, вроде сближения с немцами или с Кемалем-Пашою, зревших в горячих головах Севастопольского тупика, но не надо было и той угодливости, с которой еще непризнанное никем Правительство Юга России, напр., торопилось «признать», чрез Парижских торгово-промышленников, долги Императорского Правительства западноевропейской буржуазии.
Гораздо более правильно понимало психологию широких слоев населения советское правительство, когда утверждало, что эти долги оплачены русской кровью и теми выгодами, которые приобрела Антанта своей победой над Германией, благодаря героизму русского офицера и солдата.
В мае месяце стало общеизвестным, что английская поддержка русской армии прекращается. Наступивший «французский сезон» не изменил к лучшему положения русской армии, кроме того, что в Севастополь нахлынула туча интернациональных корреспондентов...
И пред всеми этими прекрасно одетыми господами, с высокомерными физиономиями и иностранной валютой, пресмыкалась русская государственная власть, как будто любезности по адресу каких-нибудь колониальных полковников или командиров миноносцев могли умилостивить заскорузлое сердце Ллойд Джорджа или заставить французских виноторговцев вспомнить о своем долге пред Страстотерпицей Россией!
Им отводились лучшие помещения в городах (а офицеры, приезжавшие с фронта, ночевали под открытым небом), они были повсюду на положении высшей расы, и даже сам Главнокомандующий заботился о том, чтобы ни одного слова горькой правды… не проникло в печать о их правительствах. …Правительство Юга России… делало все от него зависевшее, чтобы в глазах населения России за Ген. Врангелем упрочилась бы репутация «прислужника европейской буржуазии».
Преклонение перед иностранцами очень характерно для нас, русских. Мы ведь национального чувства не воспитали в себе, а пресмыкаться пред европейцами всегда любили. …всплывшие на поверхность лица, возглавлявшие антибольшевистское течение, в первую голову не у себя искали спасения... Не тем духом жили, не тем воздухом дышали все время до катастрофы на Юге России и переродиться по мановению волшебной палочки Врангеля не могли. Лучшим доказательством того, насколько мы измельчали, служит… политическая грызня эмиграции за границей. Лозунг «За Веру, Царя и Отечество» для большинства оказался непрочной вывеской без внутреннего содержания. В России не нашлось людей, чтобы поднять религиозное движение против святотатцев, чтобы спасти Государя ценою своих жизней, чтобы сплотиться воедино для борьбы с общим врагом, позабыв свои платформенные мечтания. Убивают Набокова и не покушаются на Бронштейна. Имеют средства для борьбы, но предпочитают их тратить на себя. Сидят по заграницам и ждут, чтобы кто-то все для них сделал. Врангель всего этого не учел раньше, да и не мог учесть, так как у него у самого на многое глаза были в шорах. Честный, энергичный гвардеец — вот Врангель. Но не государственный ум...
Точно так же и во внутренней политике трагедия Ген. Врангеля, подобно другим «белым генералам», заключалась в том, что он, не будучи не только связанным с какими-нибудь буржуазными группами, но даже не получая элементарной благотворительной помощи для раненых, вдов и сирот со стороны отечественных толстосумов, должен был, в силу бедности воображения тыловых политиков, восстанавливать в освобождаемых от красных местностях прежние социальные отношения. Открещиваясь всеми способами от заподозреваний в монархизме (а между тем русский народ на всем протяжении революции был и остался приверженцем единоличной власти, и за коллегиальное или выборное начало стояла лишь часть интеллигенции), они раздражали сельское население и рабочих тем, что, вместо твердой власти, давали зависимость помещика, фабриканта или торговца-спекулянта, которые стремились использовать непродолжительный сезон военных успехов белых не для самоотверженной борьбы с хозяйственным развалом, но для самообогащения.
Невольно вспоминаются хитроумные, законы, выработанные Особым Совещанием Ген. Деникина по всем правилам кадетского катехизиса, но которые одним своим внешним видом раздражали население. Как ни нелеп советский строй, приходится, однако, признать, что многие из его декретов успели произвести такие глубокие изменения в народной психологии, что, может быть, было бы гораздо целесообразнее при освобождении тех или других местностей от красных ограничиться удалением из большевистской администрации инородцев и… временно воздержаться от восстановления дореволюционных социальных отношений при помощи никуда не годного административного аппарата.
…на всем протяжении гражданской войны в России настроение не участвовавшего в борьбе населения было неизменно враждебным существовавшей власти: в Москве ждали Деникина, а в Ростове и в Екатеринодаре ничего не имели против прихода «товарищей». Происходило это потому, что и та, и другая власть делала одну и ту же ошибку: росчерком пера разрушала все без разбора сложившиеся социально-экономические взаимоотношения и водворяла новый хаос.
С другой стороны, если в нашем населении можно было возбудить враждебное чувство к старому режиму, то оно проявлялось у него отнюдь не в виде неприятия этого режима как формы государственного устройства. …главная волна народной ненависти была направлена не против Царя, но против его недоброжелателей и врагов — маленьких самодержцев: помещиков, генералов, купцов и промышленников. Поэтому, если бы белые, не побоявшись обвинений в восстановлении привычных для народа форм государственного устройства, сумели бы влить в них новое содержание, отвечающее потребностям крестьянства, Деникин мог бы выбросить совершенно из своего лексикона любезную эсерам Учредилку, а Врангель — без всяких обиняков и экивоков — объявить себя монархистом.
Вместо этого Деникин, под необычной формой какого- то демократического цезаризма, пробовал, при ближайшем участии Шкуро и Мамонтова, восстановить Свод Законов Российской Империи с новеллами Астрова и Соколова, а Врангель… дал себя увлечь теми кругами, которые были в сущности ему враждебны.
…Правительство, возглавляемое умным Кривошеиным, словно фатально стремилось повторить ошибки своих предшественников, которые Врангель, отставленный в декабре 1919 года от командования Добровольческой Армией, столь исчерпывающим образом перечислил в своем нашумевшем письме к Ген. Деникину.
В первую половину своего правления Ген. Врангель опирался на правых, хотя и издал левый закон о земле, обещал населению «Хозяина», под которым все подразумевали законного Царя...
Однако, стоило ему начать одерживать некоторые успехи, как кадеты сделали все, чтобы свести на нет влияние национальных кругов в Севастополе. Mot d’ordre, данный из кабинета Главнокомандующего о том, что армия должна быть вне политики, был истолкован, как отказ от национальной политики и как приглашение кадетов к власти и к политическому влиянию. Опять запахло «Романовским». Началась «большая политика», для успеха которой надо было придать слову «хозяин» более демократический оттенок и зато позволить буржуазному воронью слететься в Севастополь, чтобы поживиться около агонизировавшей родины.
Казалось бы, что кадетская пария, не принесшая удачи ни одному из режимов, которые она поддерживала, должна была получить достойный отпор в своей попытке сделать еще один трагический опыт.
Но, вставь на путь боязни политики… Главнокомандующий поторопился связать судьбу русской армии с элементами, бывшими плохими товарищами русской армии в периоды ее неудач, но желавших тем не менее нажить на ее успехах политический капитал.
Ему… надо было… покровительствовать целому ряду русских капиталистов в Париже, которые намеревались зажечь русские сердца огнем патриотизма путем восстановления на юге России диктатуры кадетско-банковского прилавка.
…«министры», в расчете на признание Врангеля Антантой, были подобраны так, чтобы удовлетворить самым взыскательным вкусам записных парламентариев и демократов запада.
Но почему-то у нас в России за время гражданской войны повелось, что так называемая прогрессивная общественность, приобретая влияние на политическую жизнь, неизменно тянет за собою банковских и промышленных хищников, торгующих родиной на Парижской бирже, и не столько печется об интересах «широких слоев демократии», сколько изыскивает способы, как бы побольше вытянуть из России для пополнения партийных касс и субсидирования на чужбине прогрессивных газет. 
Поэтому нет ничего удивительного, что в Крыму повторилась та же самая картина, которая наблюдалась в свое время в Ростове, Киеве, Харькове и Одессе. И если сподвижники Ген. Врангеля по гражданской части могли допустить эту вакханалию спекуляции и расхищения национального достояния на маленькой территории Таврического полуострова, то можно себе представить, в какие формы вылилась бы опека кадетов и банкиров русской армии, если бы территория В. С. Ю. Р. увеличилась бы в несколько раз!
С такими данными трудно было идти спасать Poccию... И, если решающим фактором в крушении предприятия Ген. Врангеля было военное поражение, оно в значительной мере объяснялось утратой русской армией веры в успех борьбы при виде недостойного поведения высших должностных лиц, призванных бороться с разрухой тыла.
При этом нельзя сказать, чтобы Главнокомандующий не был преисполнен самых благих побуждений. Но обстоятельства складывались так, что все его добрые побуждения выливались в форму пламенных приказов, не находивших себе, однако, таких же пламенных исполнителей. Какое-то заклятие лежало, напр., на попытках Ген. Врангеля улучшить материальное положение строевого офицерства. На все стремления подобного рода Правителя Юга России неизменно отвечали указанием на отсутствие средств, чтобы обеспечить голодных защитников Крыма. Однако средства тотчас же находились, когда надо было выдать многомиллионную ссуду какому-нибудь бездействовавшему промышленному предприятию или снабдить авансом или субсидией в иностранной валюте какого-нибудь сомнительного прожектера или заезжего журналиста.
И несмотря на то, что крутой и решительный нрав Главнокомандующего не допускал никаких противоречий,  в области экономики Кривошеин с Бернацким делали все, что хотели, искусно избегая неудовольствия Главнокомандующего и неизменно пользуясь его полным доверием и расположением. Рассказывают, что, когда образовавшийся в Крыму крестьянский союз пробовал в особой записке, поданной на имя Правителя Юга России, открыть ему глаза на злоупотребления должностных лиц в области торговли хлебом, Врангель наложил следующую резолюцию: «Считаю тон таких записок неприличным и предлагаю впредь не беспокоить».
Справедливость требует отметить, что такой манерой обращения Главнокомандующий оттолкнул многих, которые льнули к нему и могли своею преданностью и нелицеприятным голосом сослужить ему полезную службу. Но Правитель Юга России был окружен непроходимой стеной «придворных льстецов», ревниво оберегавших Б. Дворец от проникновения в него свежих людей. Они искусно внушили «Барону» сознание его непогрешимости, недоступности и самодержавности. В результате в конце лета Главнокомандующий, хотя и был признан Мильераном и кадетским комитетом в Париже, зато потерял духовную связь с армией и девять десятых своей прежней популярности в населении. И чем выше превозносила его дворцовая челядь и заморские гости, тем менее был осведомлен Врангель об истинных настроениях фронтовиков и о положении на местах.
Врангель был уверен, что одно обнародование приказа о земле вызовет такой подъем среди населения, что поход русской армии к центрам России превратится в триумфальное шествие. Недаром его советчики мечтали, что на гребне волн народного восторга армия без выстрела в пол-лета дойдет до Москвы.
Более осторожные, хотя и относились к этому скептически, но были убеждены, что население не останется глухим к призывам в войска Правительства Юга России боеспособной молодежи.
Однако ни мечты первых, ни более скромная уверенность вторых не оправдались. Население отнеслось к изданному закону более чем равнодушно, а главное - ему не поверило.
Точно так же не только не приняло, но прямо отнеслось с враждебностью население северной Таврии к обнародованному в конце июля закону о волостном земстве. …крестьяне называли закон о волостном земстве «барской выдумкой», при существовании уездного земства совершенно ненужной сельскому населению и обрекавшей его на новые поборы для кормления волостной интеллигенции.
Конечно, все это могло и не быть секретом для Главнокомандующего, если бы он пользовался каждым случаем для того, чтобы входить в непосредственное соприкосновение с населением. Но этому мешали те же препятствия, которые до революции ставились покойному Государю в его сношениях с внешним миром: окружающие начинали запугивать Главнокомандующего готовящимися на него покушениями.
С точки зрения своих эгоистических интересов эти господа были совершенно правы. Если бы одно из большевистских покушений на жизнь Главнокомандующего — не дай Бог — увенчалось бы успехом, ему всегда нашелся бы достойный преемник в среде его боевых сподвижников, но новый Главнокомандующий привел бы с собою в Б. Дворец уже свой штат адъютантов, комендантов и секретарей. А это было для дворцовой челяди горше сдачи Крыма большевикам, ибо комфортабельная эвакуация ей-то уж во всяком случай была обеспечена.
…едва ли кто-нибудь из тыловых сподвижников Врангеля мог быть противопоставлен гг. Бронштейнам, Свердловым, Апфельбаумам или Дзержинским. В силу этого кратковременные успехи, достигнутые на фронте, аннулировались в тылу людьми, видевшими в борьбе с большевиками не патриотический долг, а надоевшее, опасное и едва ли не безнадежное дело.
Нужна была железная метла большевистского комиссара, чтобы вымести весь этот сор из последнего прибежища русской армии, но мероприятия Правительства Юга России становились все мягче, все деликатнее, пока эта метла не застучала по-настоящему у ворот Перекопа.