April 17th, 2021

Степан Серышев: Вооруженная борьба за власть Советов на Дальнем Востоке

Из сборника «Революция на Дальнем Востоке».

В Забайкалье атаман Семенов объявил себя диктатором, присвоив себе звание «походного атамана всех казачьих войск и главнокомандующего русской армией на Д. Востоке». В конце сентября в Забайкальскую область были введены японские войска... Из всех претендентов на престол диктатора дальневосточной окраины целям японской политики как нельзя лучше соответствовал Семенов, еще в Маньчжурии продавшийся японцам за деньги и оружие. Союз был заключен. С этого момента начинается кровавый разгул атамановщины.
Япония ввела свои войска под предлогом восстановления порядка и государственности в России; фактически же она произвела оккупацию края, полагая со временем обратить дальневосточную окраину с несметными природными богатствами в свою колонию. Дабы в конечном счете достигнуть захватнических целей, японцы на первых порах осуществления своего плана поставили ставку на междоусобную гражданскую войну, поддерживая атамановщину во всем ее кровавом разгуле... Перед отправкой экспедиционных войск японское правительство снабдило каждого солдата книжкой-памяткой, в которой, кроме сотни-другой русских слов, были обозначены и политические партии... Против слова «большевик» стояло: «подлежит уничтожению». И японский солдат строго выполнял этот пункт памятки.
[Читать далее]Семенов.
…Пробравшись в Харбин, Семенов бродил по притонам и злачным местам города, пьянствуя и развратничая. Харбин после Октябрьской революции превратился в центр слета отечественной контрреволюции, возглавляемой генералами Хорватом и Гондатти. Осмотревшись в Харбине, Семенов начал вербовку всех, кто считал себя обиженным большевиками. В короткое время имя Семенова стало осью, вокруг которой завертелись грандиозные планы харбинских «возродителей единой России». В Харбине не было недостатка в так называемых представителях союзных стран с карманами, полными золота, кои усиленно искали авантюристов для борьбы с Советской властью. В числе этой почтенной кампании был и агент французского правительства П. Буржуа, который и остановил свой выбор на Семенове, снабдив его деньгами для организации «Особого маньчжурского отряда». С этим-то отрядом, укомплектованным из разных племен, Семенов в марте 1918 года выступил из пределов Манчьжурии на борьбу с Советской властью. Умственно ограниченный, упрямый, Семенов возомнил себя «великим человеком», самой судьбой предназначенным сыграть роль Наполеона в русской революции. Возможно, что в период своего владычества семеновские грезы витали и около трона, покинутого Романовым. «Чем черт не шутит во время революции! Называл же себя Семенов великим князем Монголии и кавалером ордена пророка Магомета!» Пример неподчинения Колчаку говорит о желании Семенова быть «больше, чем походным атаманом». С первых шагов своего правления Семенов, поощряемый японскими инструкторами, ввел институт застенка со всеми атрибутами средневековой инквизиции. Главными мастерами «заплечного дела» Семенов назначил следующих лиц: 1) барона Тирбаха, человека звериной свирепости, начальника карательных отрядов и страшных бронепоездов; под его же непосредственным ведением находился и ужас всего Забайкалья, Макавеевский застенок; 2) полковника Сипайло, расстрелявшего и замучившего сотни революционных работников. Последний пользовался особой благосклонностью Семенова. Целые эшелоны с пленными красноармейцами, следующие в Приморье в концентрационные лагери, целиком уничтожались из пулеметов бронепоездов. В Троицкосавских казармах было застрелено до тысячи подозреваемых в большевизме... Барон Унгерн, даурский наместник Семенова, свирепствовал на восточном участке Заб. ж. д. В так называемой «долине смерти», недалеко от Даурии, по сие время можно видеть сотни могильных холмов, черепа и кости расстрелянных Унгерном. Имея вокруг своей особы перечисленных помощников, Семенов в короткий срок завоевал от населения звание «Кровавого» и посеял смертельную ненависть в трудящихся массах Дальнего Востока. Карательные отряды рыскали по станицам, уничтожая по первому доносу провокаторов целые семьи, не считаясь ни с чем. Рабочие и мастеровые читинских ж.-д. мастерских подвергались репрессиям до расстрела и порок включительно. Так, в 1919 г. рабочие линейного цеха поголовно были выпороты за то, что осмелились заявить какой-то протест. Для устрашения населения Семенов дал приказ повесить на телеграфном столбе близ Читы заподозренного в сношениях с большевиками. Труп повешенного долгое время болтался, раскачиваемый ветром, пока не оборвался. Японцы устраивали банкеты в честь «великого атамана», пили «за счастье российского народа» и загадочно улыбались, когда Семенов пьяный лез целоваться с генералом Такаянаги. Итак, на протяжении двух слишком лет население Забайкалья трепетало от возможности каждую минуту «быть выведенным в расход»...
Атаман Калмыков.
Вот экземпляр из «стаи черной авантюры» на Дальнем Востоке, сосредоточивший в себе шедевры жестокости и цинизма по расправе с трудящимися. Молодой парень… обладающий неукротимым характером и умением писать скабрезные резолюции на докладах своих подчиненных, произведенный из есаулов сразу в ген.-лейтенанты с присвоением титула «атамана Уссурийского казачьего войска», Калмыков тысячами замученных жертв старался оправдать высокое доверие своего патрона. И, пожалуй, по количеству жертв, по разнообразию применяемых пыток, он превзошел семеновских палачей... Свое вступление в Хабаровск Калмыков ознаменовал публичным зрелищем: казнью нескольких десятков красногвардейцев, которых сбрасывали с жел.-дор. моста в Амур...
Гамов и Шемелин.
В 20-х числах августа 1920 года центр Амурской области, г. Благовещенск, очутился в руках белогвардейцев. Во главе отряда, вошедшего в Благовещенск, стоял именовавший себя «атаманом казачьего войска» Гамов.. Не поладив с председателем Амурского п-ва Алексеевским, Гамов вскоре после вступления в Благовещенск, ничем себя не проявив, исчез с политической арены. Вместо него в Благовещенск прибыл полковник Шемелин, ставленник Семенова. Имея, как видно, инструкции из Читы, Шемелин с места в карьер начал беспощадную расправу со всеми, чьи лица казались ему похожими на большевистские. Благовещенская тюрьма, рассчитанная максимум на тысячу человек, доверха была набита заподозренными в большевизме рабочими и крестьянами, числом до 3.000. Одиночный корпус был переполнен «обреченными», которых каждую ночь слуги Шемелина на грузовых автомобилях вывозили в сопки за тюрьму, где они и рубились на куски при благосклонном участии японских частей. В конце 1918 г. из одиночного корпуса были взяты 18 человек видных партийных работников… и все они погибли под ударами японских кинжалов. Полевой суд выносил смертные приговоры за участие или прикосновенность к советским организациям. Приговоренных убивали, не доводя до тюрьмы, на пустыре. Так началось царство атамановщины и японской интервенции на Дальнем Востоке. Широкими ручьями полилась кровь трудящихся, и застонал народ от ужасной расправы. По цветущим богатым станицам все чаще и чаще начал разгуливать «красный петух», пускаемый карательными отрядами атамановщины и японцами. Жизнь в деревнях и станицах стала невыносимой. Каждый день крестьяне ждали карательных отрядов. Японским командованием, вкупе с русским, был издан свирепо-чудовищный приказ об истреблении целых сел, если данное село, или станица, будет давать приют партотрядам или оказывать таковым содействие и помощь...
Из Владивостока и Хабаровска генер. Розановым и Калмыковым высылались карательные отряды с задачей уничтожить партотряды, но высланные части возвращались назад страшно потрепанными. В скором времени стали распространяться слухи, что высылаемые для ликвидации партотрядов части переходят целиком на сторону красных. Слухи эти белогвардейские газеты опровергали; но через некоторое время в официальных приказах ген. Розанова были опубликованы списки сотен дезертиров. Все они объявлялись вне закона... Видя бессилие русских генералов, не справляющихся с красными партотрядами, японское командование посоветовало ген. Иванову-Ринову издать приказ чудовищного содержания, сущность которого сводилась к поголовному истреблению тех жителей, которые тем или иным порядком будут заподозрены в сочувствии большевикам. Это значило, что деревня или село должны с кольями вступать в драку с партотрядами, дабы не допустить их в село, ибо если отряд вошел в какую-нибудь деревню без сопротивления, то данная деревня рассматривалась, как сочувствующая красным, а посему подлежащая наказанию...
С первых же дней прихода каппелевцев в Читу между Семеновым и каппелевскими генералами произошли разногласия по вопросам соподчиненности. Семенов, называя себя преемником Колчака, претендовал на главнокомандование всеми вооруженными силами, борющимися против Советской власти. Каппелевцы же считали Семенова просто бандитом-авантюристом, почему всячески стремились быть самостоятельной в своих действиях организацией. Дело в том, что Семенов в первые дни своего выступления в 1918 г. объявил поход против Советской власти под флагом Учредительного Собрания (влияние партии эсеров), но, усевшись «на престол» дальневосточного диктатора, он показал свое настоящее лицо авантюриста монархического типа, полагая творить дело «объединения России единолично».
В состав каппелевского корпуса, как известно, вошли почти целиком рабочие Ижевского и Воткинского заводов. (Примечание редактора: Кроме «ижевцев и воткинцев» в каппелевский корпус вошло много уфимских татар и башкир. Значительная часть рабочих уже возвращалась партиями на свои заводы. Оставались те, кого амнистии не гарантировали от расплаты односельчан. Корпус каппелевцев — это кулацкий корпус. Дома по селам и деревням они прежней своей жизнью пауков возбудили к себе ненависть, а в процессе революции занимались, в момент захвата власти белыми, жестокой расправой со своими врагами и их семействами, т. е. с беднотой, например: казнили жен большевиков, привязывали их за ноги к хвостам двух взятых из табуна необъезженных лошадей, зарывали живыми в землю и т. п. Они понимали ясно, что от самосуда односельчан их не спасет никакая амнистия. Этой-то боязнью ответственности перед односельчанами, а вовсе не идейной стойкостью борьбы «за Учредительное Собрание» объясняется храбрость и выносливость так называемых «героев ледяного похода»). Подогретые эсеровской пропагандой, они считали себя приверженцами реставрации Учредительного Собрания, что еще больше обострило отношения между семеновцами и «демократическим корпусом» каппелевцев. Привела ли бы в конечном счете эта непримиримость к вооруженному столкновению или нет, — неизвестно, возможно, что драка возникла бы. Но перед глазами «учредиловцев» и монархиста Семенова стало стихийное партизанское движение рабочих и крестьян. Недаром состоялось трогательное объединение белых с клятвенным обещанием не ссориться, пока большевики не будут уничтожены...
В начале марта 1920 г. на улицах Благовещенска от имени японского командования было расклеено объявление, извещавшее население Амурской области об эвакуации японских войск из пределов Амурской и Забайкальской областей... Японцы писали в объявлении: «Мы уходим к себе домой, ибо долгожданный порядок и законная власть, избранные волею всего населения, имеется налицо»... Дальше следовало уверение в вечной дружбе японского и русского народа… и прочая галиматья лицемерной японской вежливости. Это не вязалось с настроениями японцев: уж очень дорого стоило им пребывание на русской территории в течение полутора лет. Тысячи японских солдат обрели себе смерть, сраженные меткой пулей партизана. Миллионы иен выброшены на интервенцию и на поддержку атамановщины... Вывод японских войск из пределов Амурской области не что иное, как сосредоточение распыленных войск в пункте, благоприятном для удара. Таким пунктом японцы избрали Приморскую область. Усыпив бдительность приморского командования заверениями об эвакуации, японские генералы произвели внезапное нападение на наши гарнизоны, перебив сотни только что вышедших из тайги партизан и рассеяв остальных в сопках...
3 апреля японцы стали проявлять в городах Приморья лихорадочную деятельность. Вернувшись из японского штаба, т. Гейцман сообщил, что японцы готовятся к эвакуации, и что подготовка должна закончиться 5 апреля. Японцы уходят — вот злоба дня 4 апреля. На улицах Хабаровска обычная жизнь. И вот тишину вдруг нарушили грохот артиллерийской канонады и незаглушаемое «та-та-та» пулеметов. Улицы города наполнились несущимися лошадьми без седоков, давившими на пути растерявшихся пешеходов. Через короткое время город стал превращаться в развалины. Здания, занятые революционными организациями, пылали огнем. Заслышав стрельбу, гарнизон города, состоящий из партотрядов, быстро выстраивается у своих казарм, но этого ждали японцы, заранее наведя пулеметы. Через несколько минут войска, заливаемые свинцом, быстро растаяли...
То же самое японцы проделали во Владивостоке и Никольск-Уссурийске...
Дорого нам стоило японское нападение! Тысячи убитых и раненых (последних добивали даже в госпиталях) остались на залитых рабоче-крестьянской кровью улицах городов Приморья... Достоверно известно, что т. Лазо был сожжен в паровозной топке белогвардейцами, будучи выдан японцами.





А. Н. Яременко: В руках международных жандармов

Из сборника «Революция на Дальнем Востоке».

Чехи идут быстро. Японцы действуют вслед за чехами, «фиксируют спасение Великой России»... Под Никольском тела убитых большевиков долго не убираются в назидание потомству и на страх рабам...
26   августа
Чехи хозяйничают, недаром они заявили мне, что «Чехо-Словацкий Национальный Совет теперь — все, вы должны ему покориться». Информации из Владивостока подтверждают, что Владивостокский Совдеп арестован чехами.
[Читать далее]29   августа
Село Владимиро-Александровское. Квартиру окружили милиционеры. Вскакивают в комнату, кричат: «руки вверх!»; объявляют об аресте, обыскивают. Начальник земской милиции, Ермаков (белогвардеец) самодовольно улыбается, говорит: «ага, попались, большевики!» Ставят усиленный караул... «Что вас заставляет меня караулить?» — обращаюсь я к часовому. — «Да что же? — на службу не брали, значит, как фронтовика, я голодал, а теперь порешил: лучше я тебе шею сломлю, да покормлюсь»... Входит пучеглазый и, как видно, очень трусливый чешский офицер. Я спрашиваю его, не он ли меня арестовывает? — «Да, ето мы рестуем, теперь чехи — все, вот вам моя бумага, вы посмотрите и большэ минэ ничего нэ говоритэ!» Я прочел длинный мандат на имя начальника чехословацкой контрразведки поручика Юрашека, выданный чехословацким штабом для производства арестов, обысков, конфискаций и т. д. Вошли еще два чеха, низенькие, плюгавенькие: один рыжий, а другой черный. Лица их изображали самодовольство и наслаждение. Они отдавали приказания земским милиционерам, принялись рыться в моих книгах, бумагах, вещах. Меня повели под штыками к арестному дому. Возле почты и высшего начального училища, в котором я работал четыре года, учил сотни крестьянских детей, мы встретились с тт. Александром и Федором Гриних и тов. Мандриковым, бывшим членом Учредительного Собрания. Их вели конвоиры. Я приветствовал товарищей. Чех-офицер крикнул: «Я считаю раз! Большэ нэ считай! Стрэлат будим! Никакой разговор!»... Нас заперли в грязные камеры владимиро-александровской тюрьмы... В «волчек» заглядывали милиционеры и чехи, смеялись, прыгали. Вообще отряд милиции, появившейся во Владимиро-Александровском, состоял из всевозможных буржуазных подонков, которых называли хорватовцами... Приходила тов. Ираида и сообщила, что чехи взяли мои фотографии, рукописи, книги, вещи, а земская милиции произвела настоящий грабеж.
30 августа
Меня водили в милицию на допрос. Контрреволюционер Котляр, совместно с начальником хорватской милиции Ермаковым, предъявили мне обвинение в несдаче школьного имущества, которого я никогда и не принимал. Черная сотня ищет уголовных прецедентов. На мои объяснения присутствовавший чех-офицер заявил: «такого чэловэка нужно казнить! он нэ признает власти, это бальшовик!»...
Завтра нас повезут па пристань «Ченью-вай» для отправки во владивостокскую тюрьму. Усилили караулы под окнами и у дверей. Дежурит чешский офицер. В уборную водят под конвоем. Жителям запрещено ходить вблизи тюрьмы. Крестьяне трусят. Кулаки-пауки и, чинуши рады, торжествуют, ходят к чехам с доносами. Целую ночь проговорил с тов. Мандриковым, забыв, что мы в тюрьме... Засыпая, я думал: «В прошлом году я предлагал эту тюрьму переделать в народный дом, и это могло бы осуществиться, но оказалось, что эта тюрьма пригодилась еще и для меня».
11 сентября.
После обеда нас вывели на улицу и усадили на двух телегах. …на каждом возу село по четыре штыка и по чеху с браунингом. Чех положил свой браунинг перед собой на плащ и самодовольно посматривал на нас и на браунинг. Оказывается, что в дорогу чехи взяли особую охрану из хорватовцев. Тронулись. Возле здания милиции остановились. Лесной кондуктор Палуев, бежавший из Евр. России белогвардейский офицер, фотографировал нас по приказанию чехов. Молодые учительницы стояли возле телеги, боялись сказать слово... Во Владимиро-Александровске остается несколько чехов, как представителей «новой всероссийской власти». Они хотят, поймавши головку, арестовать остальных большевиков. Тронулись в дорогу. Возле дома Бориса Туболова стояли наши: Андрей Андреевич Крыжановский (старик), Петр Сергеевич Горбачев (оба впоследствии убитые колчаковцами) и семья Туболовых... Женщины плакали...
Старик Андрей Андреевич Крыжановский подал мне руку и громко сказал: «Теперь на нами очередь!» Чех, вытаращивши красные кроличьи глаза, ткнул его браунингом в грудь и крикнул: «Пашэл! Я еще гавору раз! Потом — стрэлай!»... А. А. Крыжановский попятился назад. Отвратительная рысья морда со штыком выскочила из-за телеги и набросилась на А. А. Крыжановского, направляя в него штык и крича: «Пашол вон, пашол вон!»... За речушкой «Владимировкой мы встретились с крестьянами Василием и Костей Горбачевыми так, что телеги проехали почти вплотную мимо них. — «До свиданья!» — Полицейская рожа рявкнула: «Прочь с дороги, хулиганы! Я вам дам прощанье!»…
Под поросшую небольшим лесочком гору мы шли пешком, чех кричал: «Тышэ, нэ растягывай! Смотры пэрэд!»... Чех заговаривал со мной. Я предложил ему остановиться в корейских фанзах, ибо пароход будет утром. Чех взбесился, заорал, приставил браунинг к моему виску. Милиционеры не понимали в чем дело и тоже орали. Через несколько минуту чех пробовал объяснять мне: «вы, гасподын учитэл, находитэс в моей влади, я вам магу пулу в лоб, наши так с бальшовыками дэлают!»...
12   сентября.
Глухой пароходный гудок разбудил нас в 4 часа утра... Поднимались на грязнющий пароходишко «Чифу». Матрос в белой куртке, проверявший билеты, кричал конвоировавшим нас милиционерам: «Да снимите штыки-то, людей попорете, разини, снимайте же!»... Спускаемся в трюм. Здесь вонь, удушье, грязь; людей, как сельдей в бочке. Для нас освободили угол. На нарах возможно только лежать...
Мы теперь находимся под конвоем чехо-словацкого штаба и идем на допрос в штаб, а потом — в тюрьму... Здесь цвет чехо-словацкой военщины и буржуазии, головка международной жандармерии. Блестят знаки отличия, формы, золотые погоны японских офицеров. Чехи держат себя олимпийцами. Пишут, разговаривают — распоряжаются, хозяйничают в русской стране...
...жандарм обыскивал вещи и одежду до ниточки, резал хлеб на кусочки. Каждому арестованному он делал замечание и давал чувствовать, что он начальство. Обыск закончен. Нас ведут в противоположный корпус, в срочные карцера, на 4-й этаж. Жутко в каменном мешке за громадной железной дверью. В общей камере нас собралось человек 50, большинство красноармейцы-большевики. Окна без стекол. Цементированный пол скользкий от грязи. Знакомимся. По коридору можно ходить до клозета и обратно, не засматривая в окна. Предупреждают, что часовой иногда бьет прикладом... Визави — две камеры с чехами, красноармейцами-большевиками. На другой половине этажа смешанное население: чехи, мадьяры, немцы, бывшие в Красной армии, и всякие подозрительные, революционные. В третьем и втором этажах — одиночки. В нижнем этаже — карцера: темные, мокрые ямы... В нашей камере только один не большевик, «человек без пальцев на правой руке», выругавший чехов «по матушке» для того, чтобы попасть в тюрьму...
24   сентября
Я познакомился с чехом-большевиком красноармейцем Гатунеком... «…Русский штаб во Владивостоке чехи при помощи англичан взяли. Английский консул пулемет на крыше своего консульства в русский штаб наводил и стрелял. Они чехам давали и бомбы, и патроны. В чехо-словацком Национальном Совете вы знаете кто сидит? — все буржуи: Гирса, Павлу, доктора, профессора, адвокаты, кровопийцы... В чешском штабе тоже все буржуйня, помещики. Там нет ни одного трудящегося с мозолями — пролетария. Они нас в России обманули (с Массариком уговаривали), будто ехать на французский фронт. Я этот обман чувствовал. Товарищи в Пензе мне говорили: «брось буржуазию, нас в России 50 тысяч чехов-большевиков остается, Советскую власть держать будем и в Чехии Советы устроим». Не послушал, дурак, домой хотел — своих видеть. Поверил буржуям, поехал. А когда по Сибири они стали бить русских крестьян и рабочих, я сразу перешел в Красную армию, чехов бил, много бил и еще буду бить! Я не боюсь смерти. Они меня в свою армию приглашают, я плюнул им в глаза. Скоро повезут нас в Иркутск на полевой суд. Пускай стреляют. Я умру за рабочее дело... Знаю, как работать у буржуя за крону в день»...
5 октября
Говорили о Калмыкове, об его зверствах, проявленных в г. Хабаровске и др. местах. Калмыков уничтожил несколько тысяч революционеров. Это выродок буржуазии милитаризма и черносотенства. Эту пакость выдвинула подлая японская военщина, специально для подготовки Д. Востока к японской аннексии.
6 октября
На прогулке я разговорился с молодым украинцем, у которого лицо было покрыто синяками. Он служил в красных ротах под г. Никольском. В Хабаровске спасся от калмыковских палачей, хотя ему дали 50 плеток, выбили зубы, содрали все до рубахи, пустили голого. Кое-как в рубище добрался он на Иман домой. Жена рассердилась пошла к чехам и выдала. Чехи привезли его во владивостокскую тюрьму. «Она, дрянь (жена), и хлеба мне тамонька на Имане в кутузку приносила; плакала, начальника просила, чтобы меня отпустили. Я ей хотел, было, тем хлебом в морду бросить. Да стоит ли? Потерплю, а с ней не буду жить!»…
8 октября
Сегодня разговорился со старым матросом Коваленко. Он был присужден к вечной каторге за восстание на «Потемкине». Одиннадцать лет просидел в каторжных тюрьмах: побывал почти во всех тюрьмах России, рассказывал про ужасы Александровского централа. Пробрался из Самары через фронт. Чехи арестовали его позавчера на Владивостокском вокзале, «по внешнему виду»...
Калмыков приводит в исполнение колчаковско-хорватскую систему, т. е. уничтожение 40% населения, рабочих и крестьян, — «спасает Россию от гибели». О хабаровских истреблениях большевиков поступают все новые вести, калмыковские застенки действуют вовсю.
9 октября
Прибыло несколько товарищей из Николаевска на Амуре, их арестовали чехи на пароходе... Чехи допрашивают в день 4-6 человек, а нас собралось более 500. Когда же дойдет очередь? Впрочем, чешские следователи говорят, что мы временные у них гости, и что они не имеют возможности скорее разбираться в делах. Сегодня часовой разогнал всех по камерам, не подпускал к коридорному окну. Не дают воды. В уборной вонь, грязь, параши не очищаются в течение недели... Из переданных нам вещей жандармы безбожно крадут все: вчера сестра А. Гриниха передала ему белье, часы, съестное, но он ничего не получил.
10 октября
Очевидцы рассказывают о зверствах калмыковцев: «На ст. Хабаровск калмыковец перерубил рабочего пополам. На многих железнодорожных станциях рабочих пороли нагайками. Снимали все: одежду, сапоги, белье. Иногда голому предлагали тряпье. Казаки грабят и увозят награбленное домой. В банде Калмыкова собралась преступная тварь. …грабят, насилуют... Японцы снабжают Калмыкова всем. Такую же роль играет в Забайкалье Семенов и Хорват в Маньчжурии...
«Если бы не друзья союзники, а главное — не японцы, то чехам не удалось бы двинуться далее Никольска-Уссурийского. Владивосток очистили бы красноармейцы и добровольцы в 10 дней. Чехи были только передовой контрреволюционной силой…» — так говорили товарищи, рядовые красноармейцы...
13 октября
Со мной рядом лежал прибывший вчера чех-большевик Шинделар, сражавшийся против чешской буржуазии во время июньского выступления во Владивостоке. Он говорил: «Мы еще в Киеве, когда Массарик туда приехал, разделились. Дальше Пензы не поехали. Нас обманывали, через Владивосток домой ехать, на французский фронт. Национальный Совет во Владивостоке… спровоцировали Владивостокский Совет... Чешские эшелоны прибывали во Владивосток, настроенные шовинистически, кричали: «Нага татичек Массарик! наши враги большевики!»... Конечно, союзники всему этому помогали. Америка и Англия хитрили, а японцы прямо говорили о беспощадном уничтожении большевиков. Тут еще важно, что чешская буржуазия очень добивалась своего независимого чешского государства. Она получила на это признание вексель от Антанты, ну и оплатила кровью русских крестьян и рабочих, но не только русских... Мы, чешские рабочие, возьмем свое: приедем домой, сразу буржуазию свергнем. В леса уйдем, партизанами будем, пока своего права для рабочих не добьемся...»
Я слушал товарища до утра, мне эти доводы были ценнее всего, я считал их доказательством того, как буржуазия водит за нос рабочих и крестьян, и как путем кровавых опытов они утверждаются в своей классовой пролетарской позиции. Но это сознание даже в революционные периоды растет медленно. Психология раба исчезает не сразу, а в борьбе поколений.
16 октября
Калмыковщина гуляет в крови. В Хабаровске и Никольск-Уссурийске исчезают люди среди белого дня. Схватят калмыковцы, значит, пропал... Калмыковщина вылавливает большевиков...
Сегодня часовой (чех) поставил винтовку и говорил с нами, как товарищ, закуривал, сообщал новости: рост недовольства среди солдат чехо-словаков штабом и Национальным Советом, понимание авантюры...
17 октября
Тов. Мандриков передал, что местная буржуазия настаивает перед чехами на уничтожении совдепчико... Тов. Б. В. Тубалов передал мне записку в посылке: на Сучане чехи и милиция арестовывают большевиков, предъявляя им уголовные обвинения. Колчаковская милиция грабит население.
18 октября
Чехо-словацкая (союзническая) разведка действует вовсю, распространяет свои щупальцы по всей области, деньги на содержание разведки отпускают союзники.
27 октября
Получено известие о прекращении зверств калмыковщины в Никольско-Уссурийском уезде. В г. Никольске на Феничкиной сопке нашли трупы замученного калмыковцами инженера Линдера и других лиц. Труп Лапина нашли на берегу реки с привязанным на шее камнем. Но Калмыков продолжает свирепствовать в Хабаровском и Иманском уездах.
28 октября
Среди чешских солдат растет коммунистическое сознание. Многие часовые охотно разговаривают, называют себя большевиками. Но зато японцы ходят десятками по камерам, созерцают, как диковинку, большевиков. Некоторые макаки показывают винтовками, как нужно колоть кахе-киха, т. е. большевиков. Так их натравили самураи.
29 октября
Холод — замерзаем. Прокурор Шебеста посетил камеры, нашел, что все в порядке...
В тюрьме свирепствует эпидемия индийской лихорадки... Д-р Субботин рекомендует усиленно жрать баланду, проветривать камеры. Я тоже чувствую себя плохо: ноги коченеют. Товарищи сучанцы передали мне всякой провизии, меду, белья, но я получил пустые банки и одну рубаху: жандармы прибрали. Говорят, что на тюрьму не отпускают кредитов, отапливать не будут. Замерзаем.
1 ноября
Утром развернешься из мешка-одеяла, которое покрыто инеем, а ноги не подымаются, закостенели. Морозы, а стекол в окне нет. Чехи на наши заявления говорят: «Тюрьма русская, мы не виноваты»... Эпидемия индийской лихорадки усиливается... Исчезавший на несколько дней, палач Юлинек опять появился, говорит, что его предают полевому суду... Он калмыковец. Чехи отобрали у него большую сумму золотом, лошадь и много добра, подаренного атаманом Калмыковым, как он мне говорил. «Меня обвиняют в том, что я несвоевременно явился в чехо-словацкий штаб…» Юлинек — чистокровный чех, происходит из мелкобуржуазной среды, получил среднее образование, был в австрийской армии. Перешел в русский плен, как и все братья-чехи переходили, спасались... Ехал на Д. Восток — на французский фронт, бить немцев, мадьяр, но стал бить большевиков в Сибири. При словах мадьяр, большевик, немец Ю. приходил в ярость, свирепел. Он готов бить их беспощадно. Жажда наживы тоже руководила им: недаром он ушел в г. Благовещенск на заработки, попал в Хабаровск, словом, промышлял. После переворота 29 июня, когда чехи и японцы дали возможность хозяйничать Калмыкову в Хабаровске, Юлинек сделал себе карьеру. «Я был в военно-юридическом отделе атамана Калмыкова вахмистром, через мои руки проходили все». Первым подвигом Юлинека был расстрел 16 музыкантов военнопленных, игравших в хабаровском общественном собрании, в народной консерватории и в «Чашке чаю».
Юлинек рассказывал мне об этом подвиге с гордостью: «Я эту мадьярскую сволочь знал наперечет, как они русских девушек портили. У меня была записочка с их фамилиями и адресами. Как только атаман Калмыков прилетел в город, я к нему и явился. Он пригласил меня на службу сразу и дал мне приказ: ловить и расстреливать! Я с казаками забрал их всех, как собак: шестнадцать человек вывел в 12 час. дня в сад на берег Амура... Выстроил их над пропастью, казаки приготовились, я скомандовал: пли! так сразу все к чертовой матери в Амур и покатились!» Юлинек произнес эту фразу громко, с наслаждением, геройством. Я молчал, и, видимо, Ю. немножко смутился: «А мне что? мне приказали, я мадьяр буду бить всегда. Это наши заклятые враги, вы знаете, кто такие мадьяры?»... Некоторые из сидевших в тюрьме товарищей насчитывали сотни расстрелов, произведенных Юлинеком.
2 ноября
Как наэлектризованный вскакиваю от холода и бегаю по камере, прыгаю часа полтора, пока отогреюсь. Приучился к холоду, умываюсь льдиной...
Сегодня я был в одиночке Юлинека. Он содержит себя шикарно, видно, что деньги водятся. Завел разговор про расстрелы комиссаров: «На хабаровской станции стояли два товарных вагона. В одном помещался конвой и иногда начальник военно-юридического отдела Кандауров, а в другом — приговоренные к расстрелу. Кто попадал в этот вагон — конец! Приходили ночью, несмотря ни на какую погоду: — «выходи на допрос!» Я часто приводил наряд, приказывали. Их вели за семафор, подальше в поле. Заставляли рыть яму, давали в руки лопаты, хоть не хочешь, а рой! И как это быстро делалось, посмотрели бы? Сразу яма готова (Юлинек улыбался ехидно, мерзко, чувствовался садист-потрошитель...). Потом выстраивали их над ямой, спиной к яме. Шагах в 5—7 стреляли, потому — темно. Падали в яму, моментально их зарывали, утаптывая землю и сравнивали, чтоб и собака не пришла...» — заканчивал нахально и дерзко палач.
«А не помните, кого из комиссаров расстреляли? — «Линаса, с бородой, умный видно был человек, интеллигентный, вежливый, геройский. Пришли мы в час ночи, я вошел в вагон, там было человек 9 старых и молодых, забыл фамилии, разве их всех упомнишь?— Выходи на допрос! Динас посмотрел на часы и говорит спокойно: «Что вы нас обманываете, какой теперь допрос? Знаем, куда ведете!» Пошли. Линас хорошо приготовил яму. Геройски умер. Некоторые плакали, просились, а он сказал: «Пусть живет пролетарий!» Один кричал: «Мы умрем, но передайте Калмыкову, что его смерть у него за плечами». Тут я скомандовал: «отставить! приготовьсь!» Кто-то еще кричал, ругал бога и всех... «Раз!» — Замолкли. Казаки сравняли землю, никто не найдет. «Геройски еще умерла женщина кореянка, была комиссаром образованная, босяками верховодила. После нее остались две девочки. Она приготовила себе яму, говорила, что умирает за свободу трудящихся всей земли, сразу упала от первой пули».
Я спросил:
«А живых не зарывали вы впотьмах?»
«Ну нет, г-н учитель (он узнал мою профессию), этого при нас не было. Я всегда ночью зажигал огонь, смотрел. Если ворочался, кричал, я пристреливал, чтоб не мучился. Живых не зарывали»... При этом Ю., как бы оправдываясь, задал мне вопрос: «вы, г. учитель, были на войне?» — «Нет, не был». — «Вот поэтому и страшным вам это кажется. Побывали бы на войне, и иначе говорили бы. Сколько мы на войне людей перебили! Если жалеть, то что за война? Я бы всех мадьяр, немцев и большевиков перестрелял. Давайте мне их тысячи, и я буду стрелять, как собак, без промаха! Вот атаман — герой; конечно, ему не хватает образования, чтоб фронтами командовать, всем делом управлять. Но он порядок в полку наводит — держись! Геройский человек атаман Калмыков! Не пощадит ни одного мадьяра, немца или большевика. Много учительниц и учителей большевистских выловил, чтобы крестьян глупых не обманывали».
Сегодня привели из лагеря тов. Коваленко, матроса-потемкинца. Оказалось, что его туда водили ошибочно... В лагерях плохо. Совдеп выделен под особый надзор. Проволочные заграждения в несколько рядов, строгости жандармские, побои. Коваленко пришел босой в рубище. Мы собрали ему денег на ботинки. Завтра тов. Коваленко уходит на волю, нет улик. Он направляется в Европ. Россию и на прощанье говорил:
«Поеду в Москву, расскажу, как вы здесь страдаете. Все положу, а доберусь. Буржуя и белогвардейца не пощажу: буду мстить за то, что они нас в эшелонах смерти от Урала до Владивостока мучили. Там люди умирали от голода и жажды в собственном навозе…»
Юлинек… рассказывал мне, что атаман Калмыков уже генерал.
Росту он маленького, все равно, как ученик. Редко он бывает веселый. Офицеры все всегда спрашивали: «Ну, как атаман?» — Ну, а у атамана привычка: если сердит, то козырек надвинут на нос, закрыты глаза, а весел — фуражка на затылке. Приводят, бывало, человек 50 большевиков, атаман подходит и кричит: «Мадьяры, три шага вперед! считай: раз, два, три»... Потом призывает офицера, приказывает: «через три минуты расстрелять эту сволочь!» Их отводят в сторону и тут же расстреливают. На первых порах много мадьяр и немцев порасстрелял. Один раз атаман пошел в военный лазарет. Там лежал раненый офицер N., бывший в большевистской армии. Атаман спросил: где такой-то? — Я здесь, г. атаман! — Кто ты? — Я русский офицер. — Ты офицер? — Да. При этом офицер вынул из кармана свои погоны. Атаман выругал его по матушке и направил браунинг, но оказалась осечка. Офицера взяли в юридическое отделение и ночью расстреляли. Кто попадался атаману — пропал. Пришли к нему барышни и барыньки просить о помиловании их мужей и женихов — мадьяр. Ну, он их и принял же: «Вы к кому пришли? о чем просите?.. А, вы (ругательство) таскались с мадьярами, а теперь пришли их выручать. Вон, а то я вас велю нагайками расписать» (ругательства).
«А мы все в штабе, офицера, бока надрывали со смеху, как он их принимал. У него сразу. Долго не разговаривает. Потом атаман и приказ такой издал против мадьярских жен». Юлинек восхищался этими поступками атамана. (Примечание редактора: В Хабаровске по приказу атамана Калмыкова было много случаев порки нагайками женщин, приходивших просить за арестованных. Все зависело от настроения атамана).
«В тюрьме у Калмыкова не то, что здесь. Неделями сидят без хлеба, никакой передачи, никаких свиданий. Кандауров все принимать велел, но не передавал. Заберут в тюрьму, трудно добиться, куда денется человек. Я многим помогал: передавал письма, выручал. Но хорошо еще, если попадешь в тюрьму, а не в вагоны, там — верная смерть. Атаман — честный человек. Вот я вам расскажу один случай: приехала из гор. Благовещенска на пароходе одна дамочка, красивая женщина, Дурыкина, пароходы свои имела. Кандауров ее арестовал, деньги отобрал и вещи, изнасиловал, а потом, чтобы следы скрыть, посадили и ее в вагон. Ночью я пришел с казаками, — «выходи на допрос». Вижу, женщина одна между комиссарами-большевиками, ужасно плачет, падает, не может идти, говорит: «Господи, что же это такое? Меня никто не допрашивал, я ни в чем не виновата... отнимают жизнь»... Горько плакала. Жалко мне ее стало. Я ей говорю: останьтесь здесь с казаком, я скоро приду, выясним в чем дело. Успокойтесь, живы будете. Покончили с комиссарами, иду к ней... Говорю ей: идите со мной к атаману, расскажите смело все, поклонитесь ему в ноги, он для вас сделает снисхождение. Она боялась Кандаурова, но все-таки пошла и все подробно рассказала атаману. Атаман на другой день велел расстрелять Кандаурова. Не хотелось ему умирать, просился. «Все, — говорит, — вам отдам». Но волю атамана боялись нарушать. Расстреляли Кандаурова там же в поле, но яму для него казаки приготовили. Как он не хотел умирать! Много богатства нажил, ну и много уничтожил людей зря.
Нет, что ни говорят, а атаман Калмыков справедливый человек! Он меня очень любил, подарил мне форму, произвел в чин, дал первейшую лошадь, жалованье. Хорошо мне жилось на службе у атамана...»
Я убедился более в том, что Юлинек служил у Калмыкова с целью наживы, как и все его бандиты. Они обогащались убийствами и грабежами... Юлинека скоро выпустили, т. е. дали ему новое поручение — убийство тов. Кости Суханова, председателя владивостокского Совдепа. Товарищи, сидевшие в лагере, видели Юлинека… в числе 4-х конвоиров, взявших К. Суханова и Мельникова из лагеря военнопленных на Первой Речке в 4 часа утра 18 ноября 1918 года для препровождения (будто бы) их в тюрьму на допрос к русскому прокурору.
4 ноября
Теперь каждый чех не-большевик, одетый в американское обмундирование, откормленный русским хлебом, смотрит шовинистически, свысока на русских; чешская буржуазия считает русских некультурными, а о себе и своей «высокой культурности» она чересчур высокого мнения.
6 ноября
На прогулке чех-часовой чуть было не заколол т. Васильева, который остановился против ворот и переговаривался с женой. Часовой подскочил к нему и подставил штык к сердцу. Немая сцена на наших глазах. Мы шумели. Озверелый чех окаменел с винтовкой в руках, еще минута и... ему хотелось крови... Это тот самый чех, который загонял нас прикладом в камеру, не позволял ходить по коридору.
9 ноября
Ко мне приходил тюремный врач т. Розенкевич, убедился, что я замерзаю не на шутку: 18-й день, как мои ноги коченеют. В груди чувствуется боль...
На прогулке разговорился с тов. Поповичем — сербом, бывшим командиром на Амурском красном фронте против чехов и японцев. Его арестовали калмыковцы в Сахаляне при содействии японцев. Мучили, издевались, везли во Владивосток и били на станциях. Обобрали до нитки. Во Владивостоке сербы-черносотенцы хотели устроить над ним расправу, несмотря на то, что среди них был зять и родная сестра Поповича. Брат Поповича, командир на итальянском фронте, прислал телеграмму, поддерживая заключение П. в тюрьме, чтобы он не занес большевизма на Балаканы.
14 ноября
Ирман сообщил о том, что в тюрьме заводится старый режим, а в городе рабочие организуются, недовольны чешским насилием. Прибывают эшелоны смерти, т. е. запломбированные вагоны с пленными красноармейцами с уральского фронта. Люди, как тени. В вагонах они умирают от голода и жажды... Даже буржуи ругаются, что людей так мучают. В вагонах есть женщины и дети. «Вот она белогвардейщина, что выделывает, во как учит нашего брата!» — подчеркивал Ирман.
21 ноября
Янонцы пришли нас проведать… они оказались бывшими рабочими. Большевикам они сочувствовали, свое начальство недолюбливали. Особенно были недовольны материальным положением: японский солдат получает 1—2 иены, пачку печенья, пачку папирос в месяц, а японский офицер имеет до 400 иен и более при разных добавлениях натурой. То же самое и на японских фабриках: капиталисты наживаются, с жиру бесятся, а рабочий на 35—60 иен не живет, а медленно вымирает.
23 ноября
Японцы сообщили, что они уезжают домой… на Первой Речке заразилась большевизмом целая японская рота, ее увозили на броненосец… и в море расстреливали.
26 ноября
Тов. Попович рассказывал мне свою биографию...
Наступила война 1914 г. Австро-венгерцы напали на Белград. Тов. Попович ушел воевать. На дикие зверства австро-венгерцев и немцев сербы отвечали не менее дикими: «обдирали кожу с мадьяр и пускали домой, — что их держать в плену!..» Это было увлечение войной.