June 12th, 2021

Эрик Бредт о Гражданской войне. Часть III

Из книги Эрика Бредта «Моя жизнь, любовь и невзгоды на Ставрополье. Записки немецкого актёра – военнопленного 1916 – 1918 гг.».

Я не очень хотел снова оказаться у крестьянина. Уйти из города означало ограничить шансы побега. Выгоды же при этом никакой.
И я отправился к русину в канцелярию и сказал ему: «Послушайте, фельдфебель! Разве к Вам не приходят иногда из города люди – я имею в виду: господа, которые снова появились – и не просят кого-либо, кто должен быть умён и иметь хорошие манеры. Вы же знаете, я считаю, что я бы очень подошёл в такой приличный дом, где нужно что-то сделать или кого-то обслужить. Не к мелким людишкам, понимаете? А в зажиточный дом, где нужно быть ловким и искусным, а за свою работу можно получить хорошие деньги».
«А», - сказал русин... - «Вы пришли как раз вовремя. Буквально вчера здесь были два благородных господина, в белых теннисных костюмах, очень благородные. Им нужен был лакей…»
Через час у меня в кармане уже была трудовая книжка, подписанная ротмистром Адамовичем, и я был на пути к своему новому рабочему месту...
[Читать далее]Лакей стоял, обливаясь потом, в преддверии солнечного удара, перед железными воротами; открыл и вошёл в чудесный тенистый сад.
Ведь такой сад является составной частью приличного дома и богатых людей.
О, это было как раз то, что я себе представлял, и я очень хотел быть здесь лакеем.
После того, как я нашёл вход в одно из зданий, я пошёл по коридорам и галереям, в которых не видно было ни души – и это тоже выглядело очень благородно! – и, наконец, оказался перед полузакрытой дверью, из которой шёл пар.
Оттуда вырывались облака густого кухонного чада и окутывали меня. Прорываясь сквозь них, я добрался до жаркой, почти раскалённой кухни, где у меня буквально перехватило дыхание.
Потом я постепенно рассмотрел, тем не менее, трёх женщин.
Они медленно выступали из тумана, где они наливали, мешали, наполняли тарелки.
Две были молоды, одна постарше.
Молодые подняли взгляд на меня. Благородная женщина, та, что постарше, подошла ко мне и стала задавать вопросы. Её тон был довольно энергичным, и, по моему мнению, слишком резким.
«Ага, лакей!.. Катя! Мариша! Лакей пришёл. Наконец-то. Мы уже думали, что его не будет, потому что вчера мой муж пришёл от ротмистра Адамовича без лакея… Хорошо! А что касается оплаты, мой муж уже всё обговорил с ротмистром, не так ли? Прекрасно. Всё в порядке… Ну, располагайтесь, раздевайтесь! Положите куда-нибудь в угол свои вещи! Потом у Вас будет время об этом позаботиться… Сейчас это не важно… Дайте на Вас посмотреть! Да, очень хорошо… Этот Адамович! Сначала он хотел вручить моему мужу какого-то крестьянского увальня, хорвата, словенца… Или кто там у него в лагере ещё есть? Почему он сразу не послал нам немца? С немцем знаешь, чего от него ждать… Так! Это мои дочери… А Вас Гришей зовут? Или как?».
Она заглянула в мою рабочую книжку, которую я предъявил.
«Гриша», - сказал я.
«Хорошо!.. Катя! Марина! Вы слышали? Будете называть его Гриша… Вы умеете натирать паркет? Как нет?»
«Но я же могу научиться», - сказал я.
«Вы умеете готовить?»
«Готовить? Почему?»
«Да, Вы должны уметь что-то готовить».
«В качестве лакея?»
«О, знаете ли, когда наши дела были лучше, у нас была кухарка. Но сейчас трудное время, так что пришлось сократить персонал. А я сама ведь не могу постоянно стоять над кастрюлями. К тому же, у меня очень много общественных обязанностей».
«Я могу научиться готовить», - сказал я.
«Ну, хоть холодные закуски Вы умеете гарнировать?»
«Ах – почему нет? Вы покажете мне, как это делать, и я сделаю».
«Сейчас Вы можете почистить рыбу. Или Вы это тоже не умеете?.. Ну, Марина Вам покажет. Марина, неси рыбу! А ты, Катя, иди и учи французский. Ты нам больше не нужна. Гриша тебя заменит»
Я был бы рад заменить Катю. Но моя военная гимнастёрка была абсолютно мокрой от пара здесь и от долгого пути по солнцу.
Я раздумывал, сказать ли мне, что сначала я должен переодеться. К тому же я хотел сказать, что это место работы представлял себе совершенно по-другому. И мне бы не мешало сначала прийти в себя.
Но дама между тем снова принялась командовать.
«После этого сделаете следующее, Гриша! Сначала почистите все сапоги моего мужа; они стоят в коридоре и не чищены уже восемь дней. Но это Вы будете делать не в доме, а во дворе. Потом польёте сад. Марина Вам покажет. Шланг в нескольких местах порван; Вы должны иметь это в виду. А потом Вы выбьете ковры. Ах, я же хотела купить новую выбивалку! Старая уже разваливается. Но Вы попробуйте! Потом натрёте пол в салоне. После обеда на чай придут несколько дам; чай накрывается в саду. Вы поможете накрыть и вынесете самовар, понимаете? А перед ужином мы научим Вас гарнировать холодные закуски и некоторым другим вещам.
И хотя у меня было чувство, что я стою перед комендантшей рабочего лагеря, я очень спокойно спросил госпожу: «Это что же, все обязанности лакея?»
«Что?» - закричала дама. - «Вас что-то шокирует? Вы в чём-то сомневаетесь? Лакеи! Лакеи! Почему лакей не может делать эту работу? Да, знаете ли, раньше всё было немного по-другому. У нас был портье, и слуга, и садовник и… Но невозможно, как я уже сказала, в столь трудные времена, как сейчас, даже подумать – иметь так много персонала… а что же Вы хотели с Вашим лакеем? Нам же нужен не лакей, а просто слуга, помощник, понимаете? Мой муж ведь это говорил ротмистру Адамовичу… Конечно, своего рода лакей… И почему это Вы не хотите работать? Чем Вы занимались у себя на родине? Вы разве не работали в лучших домах? Слугой? Или кем-то в этом роде? Этого ведь требовал мой муж от ротмистра».
Я ответил: «Он требовал ловкого человека. Но не того, кто будет слугой, поваром, садовником, и, только господь бог знает, кем ещё, в одном лице».
«Да, если Вы считаете, что не можете делать эту работу, тогда…»
«Тогда я пойду обратно».
«Вы пойдёте? Но Вы же можете попробовать, посмотрите, как!.. Но если Вы не привыкли… Кем Вы были по профессии?»
«Артист драматического театра».
«Артист?.. Не может быть! Для домашней работы нам посылают артиста! Ну, конечно! Что Вы можете понимать в этой работе? Оставьте рыбу! Катя почистит. Марина, иди и приведи Катю. Как она может учить французский, когда так много работы на кухне? Но сегодня, Гриша, Вы останетесь здесь. И когда придёт муж, я скажу ему, что Адамович совершил ошибку. Это должен был быть симпатичный, умелый человек, который при обслуживании общества не вызывает отвращения и…»
«И поливает сад дырявым шлангом», - сказал я, - «и выбивает ковры развалившейся колотушкой».
Некоторое время дама озадаченно смотрела на меня, скорее, удивлённо, чем сердито – и уж, конечно, не гневно.
«Вам было бы у нас хорошо», - сказала она. - «Но если Вы думаете, что наш дом Вам не подходит… Идите из кухни и займитесь сапогами и обувью… занимайтесь до вечера работами, что я перечислила, а завтра утром Вы можете уйти. Мой муж, может быть, заплатит Вам рубль и напишет в Вашу книжку: «В лакеи не годится». А, впрочем, завтра утром, прежде чем уйти, Вы можете сходить на рынок с моими дочерьми и принести корзины с овощами домой».
Я начал чистить сапоги, и во время этой скучной работы думал обо всём, но прежде всего о том, что завтра утром ни за что бы не хотел нести корзины с овощами, независимо от того, заплатит мне хозяин дома рубль или нет. Хозяина дома, которого я ещё не видел, я представил себе мысленно, когда в его цветастых домашних тапочках, стоявших в спальне рядом с диваном, обнаружил огромные дыры, как в ткани, так и на подошве. Нет, завтра утром я надену свой ранец и вновь отправлюсь в дальний путь, в лагерь, под палящим солнцем. Все мои желания были связаны с прохладной комнатой Глазера и запахом хлеба.
Ничего не изменилось и после того, как Марина и Катя после обеда дали мне понять, что им жаль, что мне скоро придётся уйти. Я закончил с самоваром и сервировкой чая для дам, и сидел с девочками в тени деревьев за опустевшим чайным столом. Во время беседы мне пришлось удовлетворить театральное любопытство девочек и ответить на ряд их, довольно примитивных, вопросов. Но меня бы не удивили и ещё более глупые вопросы. Дома, в Германии, людям из театра задают не менее дурацкие вопросы...
До чая я уже переделал целый ряд работ в доме и всё это с помощью поломанных, качающихся, разваливающихся инструментов и предметов, будь то садовый шланг или выбивалка для ковров, бочка для дождевой воды или ведро, обувные или половые щётки, или коврик.
А теперь я под руководством девочек должен был осмотреть предназначенное мне мамой спальное место.
Они привели меня в чулан рядом с кухней. Это, вероятно, была старая пустая кладовка для продуктов, узкая, низкая и без окон. На довольно длинном ящике, который занимал почти весь чулан, дама приготовила для меня несколько старых одеял и подушек.
«Ах», - сказала Катя, - «рядом с кухней! Это хорошо. Здесь очень хорошо слышно, что днём готовили на кухне. Сегодня, например, пахнет рыбой».
Марина сказала: «Здесь, безусловно, хорошо спится».
«И послушайте, Гриша», - добавила Катя. - «Так как ночью всё равно темно, Вам и не нужны окна. В этом даже есть своя выгода, так как стаи мух и оводов, которые залетают в открытое окно из сада, сюда дороги не найдут».
«Это правда», - сказал я, - «Хотя я и не открывал бы для них окно».
После осмотра спальни я окончательно решил отказаться от места лакея.

Магазин находился в центре города... В его помещениях хранилось огромное количество продуктов и разных материалов из проведённых, по военному распоряжению, конфискаций. Всё это называли контрабандным товаром; поисками такого товара в городе ежедневно занималась целая группа офицеров.
«Белые» фронтовики получали здесь товары разного рода, но только по квитанции...
Контора, с которой мы с Глазером теперь имели дело, называлась «реквизиционная комиссия»...
Когда я сам приступил к работе, мне сначала выдали сумку на ремне, и ознакомили с обязанностями военного ординарца.
В девять часов утра я забирал в бюро то, что нужно было разнести. С сумкой, наполовину заполненной письмами, счетами, квитанциями, похожими на воззвания листовками и тому подобными бумагами, я отправлялся в город; шёл к властям, предпринимателям, в банки, и в пригороды, чтобы разыскать казармы или фабрики. Адреса, написанные зачастую от руки, не всегда было легко прочесть, но и Глазер бы справился с этим. Но бесконечная беготня его бы доконала. Это было тяжело, утомительно...
Иногда нужно было передать и устные распоряжения; это уже было сложнее. Я старался ничего не упустить, мне это удавалось, и меня хвалили. Ну, хотя бы это приносило удовлетворение.
Когда же в одно из таких устно передаваемых распоряжений закралась ошибка, не моя, а господ из реквизиционной комиссии, и я передал нечто неподобающее, меня выругали в районном управлении. Мои попытки что-то объяснить и извиниться, были грубо отклонены.
В грубияне, позволившем себе такой неподобающий тон по отношению ко мне, я узнал, к сожалению, того самого «воинского начальника» с тюремного двора, друга директора театра.
Что воображал себе старый бахвал? После того, как сотням молодых людей пришлось умереть, этот человек вновь занял свой пост; счастливый случай оставил его в живых, но скромнее он не стал. Он продолжал общаться с подчинёнными в казарменном тоне...
В конце месяца нам с Глазером должны были выплатить нашу первую зарплату. Шестаков не мог точно сказать, сколько. Как он сказал, пока ещё не определили, как нам её расчитывать. Нам его слова не очень понравились. Нам хотелось хотя бы приблизительно знать, сколько месяцев нам нужно здесь служить, чтобы собрать необходимую нам сумму. Может быть, должны будут пройти годы, прежде чем мы сможем убраться отсюда.
Однажды утром лейтенант Шестаков объявил мне в бюро: «Вас переводят в магазин, Гриша…»
«Это хорошо», - сказал я. - «Может быть, и Глазер мог бы там спать. Тогда бы по вечерам у меня была какая-то компания».
«Глазер?» - сказал лейтенант. - «Ну, конечно, может. Только – у него теперь поменяется работа. Я должен отказаться от его услуг на выдаче товара и поставить туда другого человека, со склада. Так как для Вашей прежней работы ординарца, Гриша, которую ведь кто-то должен выполнять, у меня есть только Глазер».
Это был тяжёлый удар для Глазера. У него ведь были слабые лёгкие, которые от постоянной беготни здоровее не становились. Но сколько бы он в последующие дни ни протестовал, он слышал от лейтенанта только: «Вы знакомы с работой реквизиционной комиссии, умеете читать адреса и спрашивать. Лучшей работы у меня нет»...
Август закончился. Первого сентября мы расчитывали получить зарплату… но зарплаты не было.
Лейтенант сказал, что он сам тоже ещё ничего не получил.
Через восемь дней он её получил; мы узнали об этом. Нам же всё ещё не заплатили.
Вряд ли у верных сотрудников лейтенанта Шестакова теперь останется желание и дальше оставаться верными. Однажды в полдень из окна нашей комнаты, где мы с Хаферлем проводили обеденный перерыв, я увидел идущего домой Глазера, с наполовину опустевшей сумкой. Он был в довольно взвинченном состоянии, причиной которого была не усталость, как обычно, а какая-то большая неприятность.
Со своей лежанки, на которой он, кряхтя, растянулся, он дал оперативную сводку, которая довольно мрачно осветила ситуацию Ставропольских военнопленных.
Он был там, в бараках. Там к руководству пробились чехи. Они угрожали немцам и венграм, избивали и запирали их.
Алексеева больше не было; а теперешний главнокомандующий «белых» Деникин очень благоволил чешскому движению.
Большинство из тех, кто ежедневно бежал из Ставрополя, задерживались на станции Кавказская. Несмотря на это, вчера 30 строптивцев колонной пришли на вокзал, где их схватили, доставили обратно и посадили под арест.
«Завтра же», - сказал Глазер, - «собираются бежать уже 50… Что за свинство – держать здесь людей. Уже осень, скоро придёт зима, люди хотят домой… А что имеем мы?.. Отсутствие зарплаты за сделанную работу... Что это такое? Я хочу получить свои деньги и убраться отсюда. Я не хочу больше. Кто может меня удержать?!»
О, тех, кто мог его удержать, было достаточно! Но он упёрся и продолжал возмущаться.
«Я завтра пойду к майору и потребую от реквизиционной комиссии свой заработок».
«Нет», - сказал я, - «дай я сегодня после обеда ещё раз поговорю с лейтенантом!»
После обеда Шестаков мне ответил: «Зарплату Вы получите. Но Глазеру лучше не торопиться. Майор может быть очень неприятным; он только накричит на Глазера. Он орёт и на офицеров – Терпите! Ждите!»
Мы снова ждали целую неделю. Но никто нам не сказал: «Вот Ваши деньги!»
Но Глазер, наконец, решился отправиться в бюро и спросить о нашей зарплате.
Майор наорал на него и выбросил его вон.
Кряхтя и кашляя, Глазер вернулся домой, его возмущению не было предела.
«Свиньи! Эти проклятые «белые» свиньи! Почему они не выдают деньги?.. Да, целый день мотаться туда-сюда, зарабатывать чахотку. И всё это за половник супа с полевой кухни один раз в день, в двенадцать!.. А в бараках – тюремный режим. Никому не дозволяется выходить… Они боятся, что мы отсюда сбежим, поэтому и не выдают нам зарплату…»
Одним сентябрьским утром в магазин вошёл директор театра, которого я внешне знал по тюрьме. Он сопровождал воинского начальника, своего бывшего сокамерника, который хотел купить товары по талону...
Видеть воинского начальника мне было неприятно. Его безобразное поведение по отношению ко мне – в районном управлении – произвело на меня отвратительное впечатление...
Маленький окружной майор, громко стуча каблуками, направился к конторке, за которой стоял лейтенант Шестаков. Он предъявил свой талон и потребовал обслужить его побыстрее...
Лейтенант Шестаков позвал меня. Он вручил мне талон и поручил обслужить покупателя.
Майор мельком взглянул на меня и запротестовал. Он хотел, чтобы его обслужил лично Шестаков.
Но внезапно он передумал, взял меня за рукав и сказал: «Ну, давай, быстро, быстро!» – и потащил меня к прилавку, где стояли весы...
Я приступил к выдаче воинскому начальнику того, что у него было в талоне. Первой позицией был кусковой сахар.
«Пять фунтов!» - сказал майор. - «Быстро, быстро, лопатку в руки! Ставь кулёк, быстро!»
Лопатка, кулёк!.. Я сам знал, что мне делать. Я хотел сначала установить вес.
«Не надо, не надо!» - закричал старый грубиян и забрал у меня из рук гирю в пять фунтов.
«Я сам сделаю, я сам взвешу!»
В то время как он положил гирю, я поставил кулёк и зачерпнул лопаткой в мешке с сахаром, стоявшем рядом с прилавком. При этом я заметил, как майор взял фунтовую гирю из ящика и положил рядом с пятифунтовой на весы.
Я задержал руку с лопаткой и бросил взгляд на весы.
Но майор, этот король-покупатель, король из королей, взял у меня лопатку, бросил сахар в кулёк и закричал: «Очень медленно! Очень медленно!»
И вновь потянулся лопаткой в мешок с сахаром.
Тогда я снял фунтовую гирю с весов и сказал: «Пять фунтов, господин воинский начальник, не шесть».
Майор схватил лежавший рядом с весами талон и сделал вид, как будто захотел ещё раз проверить.
«Сколько? Сколько?»
Бормоча что-то вполголоса, он снова набрал лопатку сахара.
Ещё два раза запускал он лопатку в мешок, и последний раз насыпал столько, что уже превысил положенные ему пять фунтов. Большой кулёк, вмещавший не менее семи фунтов, был полон.
Он схватил кулёк обеими руками и снял его с прилавка.
«Хорошо, хорошо!.. Как раз, как раз! – Дальше, кожа, быстро!»
Я не двигался с места и пробормотал сквозь зубы: «Вы взяли на два фунта больше».
Старый пройдоха зло посмотрел на меня.
«Что? Ерунда! Я же взвешивал. А весы правильные?»
«Весы правильные… Лейтенант Шестаков не любит, если мы не точно взвешиваем».
«Глупости! Чуть больше, чуть меньше – не беда. Товара достаточно! Полным полно! Я сам поговорю с Шестаковым. Потом, потом! А сейчас дальше! Вперёд! Кожа!»
«Я принесу», - сказал я.
Чтобы принести нарезанную кожу, я пошёл вглубь магазина, довольно далеко.
По пути туда я обернулся и увидел, как воинский начальник устремился от прилавка к полкам с обувью. Я заметил, как он снял с полки пару детских сапог и ощупывал их. Неужели попытается их украсть? Ну, этого я не позволю. Он может спрятать их в своём плаще, но я собирался настоять на том, чтобы его обыскали, эту старую собаку, которая обложила меня руганью тогда, в районном управлении. Нет, этого я этому молодчику забыть не мог. Как нагло он обворовывает магазин! Я твёрдо решил, что доложу об этом лейтенанту Шестакову.
Я вернулся с кожей обратно к прилавку, и он тут же высказал своё недовольство.
«Почему так долго? Вы что, не можете работать быстрее?»
«Нет», - сказал я.
Он снова попытался забрать у меня из рук куски кожи и самому их взвешивать, но теперь я сказал ему твёрдо: «Я взвешу. Я для этого здесь поставлен. Лейтенант не желает, чтобы покупатели обслуживали себя сами».
Он заорал на меня.
«Вы ничего не понимаете. Вы работаете слишком медленно».
Он зло смотрел, как я орудую с кожей. Он имел право получить кожу на пару толстых подошв, на каблуки и заплатки. Но всё вместе не должно было превысить определённый вес.
Тем не менее, он, когда вес был уже достигнут, взял ещё одну подошву, бросил её в свою кучу и сгрёб всё с весов.
Я запротестовал.
Лейтенант это заметил и подошёл к нам. Я объяснил, в чём проблема. Конечно, Шестакову было неприятно проверять покупки майора, но он отослал меня и начал перевешивать товары старшего по чину.
Я был почти уверен, что в карманах воинского начальника лежит пара детской обуви, если не две. Но, к сожалению, не успел проинформировать об этом лейтенанта...
После обеда Шестаков велел мне прийти к нему на квартиру.
…вечером он ушёл.
«Работай хорошо, Гриша!» - сказал он. - «Чтобы закончить к моменту, когда я вернусь».
Я работал, и задолго до одиннадцати всё закончил.
Но так как лейтенант меня запер, мне нужно было ждать, пока он вернётся. И я решил осмотреться в квартире.
Одна навязчивая мысль не отпускала меня. В спальне я опустился на колени перед кроватью и заглянул под неё. Да – нужно признать, там стояло много чего хорошего. Там стояло огромное количество картонных коробок с лучшей женской и детской обувью. Там же было несколько коробок с мылом и тонкими носовыми платками, не говоря уже об этих деревянных ящиках с московским конфитюром.
А что же спрятано в шкафах и комодах Шестакова!.. Но этого я знать, вообщем-то, не хотел.


Эрик Бредт о Гражданской войне. Часть IV

Из книги Эрика Бредта «Моя жизнь, любовь и невзгоды на Ставрополье. Записки немецкого актёра – военнопленного 1916 – 1918 гг.».

…когда я уже снова был на бульваре, недалеко от краевого управления, и всего в сотне шагов от магазина теперь уже бывшей реквизиционной комиссии, я увидел, что перекрёсток заняли конные красноармейцы.
Их было трое, и один из них громко читал Распоряжение.
«Мародёрство наказывается расстрелом! Каждый, кто что-то несёт, будет задерживаться и допрашиваться!»
Неужели мне нужно показывать им мой мешок с сокровищами? Нет, я этого не хотел. Но сразу же за зданием управления меня остановили. Солдат, стоявший там на посту, подошёл ко мне.
«Что ты несёшь? Покажи, что в мешке!»
Я вынужден был показать свой товар и не смог правдоподобно объяснить, откуда он. Солдат посмотрел на меня и пожал плечами.
«Ты, мародёрствовал! Пойдём со мной к командиру!»
[Читать далее]Мой карман был полон денег. Я попробовал подкупить его, предложив сорок рублей, маленькую зелёную купюру, введённую Керенским. Но солдат оказался неподкупным.
Его командир, на лошади – окружённый пехотинцами с обнажёнными штыками – находился на следующем перекрёстке...
Командир принял рапорт и обратился ко мне. Он потребовал дать ему мешок, вытащил из него пару детских резиновых сапог и, размахнувшись, отбросил их в сторону. А потом стал доставать предмет за предметом и бросать всё в толпу детей и каких-то оборванцев, которыми вновь заполнились улицы.
После того, как мешок опустел, он снова заорал на меня. Командир схватил свою нагайку и стал замахиваться на меня. Сидя на лошади, он хлестал кнутом во все стороны.
…я не ушёл бы живым с этого места, если бы правдиво отвечал на задаваемые вопросы.
«Где ты это награбил? В каком месте? И когда ты взял эти вещи?»
«Всё валялось на улице, вчера вечером», - отвечал я с наигранным возмущением. - «Здесь, на мостовой, и там, во дворе. «Белые» всё оставили. Бедные люди приходили и собирали. – Что ты меня бьёшь? Я такой же бедняк, как и другие. Или ты думаешь, что нет, после того, как я просидел здесь четыре года?? Немец, в вашей России?? Я вовсе не хочу провести здесь всю жизнь. Отпустите меня домой, пожалуйста!»
Разве плохо я придумал? Особенно в конце ещё «пожалуйста!» – чтобы это было совсем правдоподобным. Да, это была ещё одна проба моего умения убеждать, которые я, будучи сам себе адвокатом, уже неоднократно применял: перед казачьим атаманом в Весёлом или перед лейтенантом на Дороховском дворе, который подозревал меня в связях с большевиками.
Но здесь этот приём не совсем сработал. Командир сам начал говорить.
«Позор тебе, немец, так подрывать нашу дисциплину! Разве пристало это немцу? Ты не хочешь исполнять приказы командования Красной Армии? Будучи немцем, ты должен уметь подчиняться, а если ты не умеешь, мы должны тебя наказать. Ты не имел права собирать вещи, где бы они ни лежали. Пойдём во двор, покажешь, где всё это лежало!»...
Было очень неприятно находиться под взглядами проходивших мимо людей. Время от времени некоторые из них останавливались, движимые любопытством, и начинали расспрашивать постового
«За что арестовали?»
«За мародёрство»
«О… какой сукин сын!»
Вскоре этого постового сменил другой.
Время шло, но ничего не происходило, снова сменился постовой. Во время его вахты, после обеда, прибыла новая партия арестованных. Она состояла из одного турка и одного армянина, которые тоже уселись на ступеньки...
Сменявшиеся часовые не знали, почему турок, армянин и я находимся здесь.
Они постоянно спрашивали: «За что вы здесь?» – А мы отвечали, что нам в тот момент приходило в голову. О том, что у нас было при аресте, уже никто не мог и вспомнить. Отряд, стоявший раньше на перекрёстке со своим, любящим помахать кнутом, командиром, уже давно снялся и ушёл в пригород, где уже в полдень войска стали занимать боевые позиции. Не было никаких письменных документов в отношении наших преступлений.
Вот уже и вечер наступил, а мы всё ещё находились на улице перед магазином; но время, подаренное нам сменявшимися часовыми, работало на нас.
После ещё нескольких часов ожидания нас, наконец, доставили в здание губернской управы, где мы предстали перед народным комиссаром. И он наивно спрашивал каждого из нас, что же у нас нашли, ведь сам он ничего не знал.
Турок, запинаясь, признался, что это было поношенное, изорванное, казённое солдатское бельё, которое он, якобы, где-то нашёл. Армянин тоже ограничился казённой рубахой, которую он, якобы, купил у предложившего её красногвардейца, и при этом жутко переплатил. Наказывать, следовательно, нужно было не его, а красноармейца, который её ему предложил.
Поверил им комиссар или нет, но он велел принести кнут и, чисто автоматически, сначала отстегал обоих. Порка была чистой формальностью, частью допроса, сопровождалась наставлениями и предостережениями, но не имела ничего общего с грозившим им наказанием.
Мне оставалось только надеяться на то, что не появится обвинитель, знающий что-то об отнятом у меня мешке с товаром. И я, по примеру моих предшественников, превратил опасный мешок в жалкие «казённые» подштанники, которые лежали на улице, а потом их нашли у меня.
Комиссар не возражал. Он позволил мне говорить дальше, выслушал мои обычные объяснения, что я немец, военнопленный и т.д. – Но ожидаемой мной реакции не последовало.
«Ну, голубчик, ты взял больше, чем казённые подштанники, это я вижу по тебе. А теперь я напишу что-нибудь казённое на твоей спине, дорогой немец. А знаешь почему? Потому что в нашей армии много немцев, которые нам помогают. Они делают то, чего не делаешь ты; они подчиняются нашим военным законам. Недалеко отсюда, на юго-западе, находятся генералы Леманн и Фукс-Мартин, бывшие немецкие унтер-офицеры, они ведут наши войска к победе. А ты… ты живёшь здесь и не выполняешь наши указания, берёшь казённые подштанники, которые тебе не принадлежат. Снимай шинель, чтобы удары лучше ложились».
Но я не собирался снимать шинель; и не сделал этого. Снимать её с меня силой – показалось комиссару несерьёзным. И он начал бить меня так, но вскоре понял, что меня это не трогает, и остановился...
Коменданту тюрьмы подвели лошадь, и он вскочил на неё.
«Я поеду с вами в город… Там вас допросит гражданский комиссар. И вы будете или освобождены, или пойдёте в армию…»
Комиссар занялся… запиской, положенной перед ним нашим сопровождающим.
Он подошёл к барьеру, за которым мы стояли, и спросил, как же так получилось, что мы, находясь в России, ведём себя не «как следует»? Почему это мы присваиваем чужие вещи и почему это мы до сих пор не вступили в Красную Армию? Или мы этого не хотим? Или мы хотим на несколько месяцев в тюрьму?
«Никак нет», - ответил я, и был готов говорить и за двоих других.
«Нам до этого никто не говорил, что можно вступить в армию… Если можно, то это же хорошо. В тюрьму мы не хотим».
«То есть вы хотите служить?»
«Конечно! Почему нет?»
«Хорошо!»
Комиссар пошёл к своему столу, чтобы выписать документ...
Комиссар снова подошёл к перегородке и вручил мне закрытый конверт.
«Ты отвечаешь за всех троих. И не пытайтесь убежать. Не имеет смысла. – Идите на бульвар, в губернское управление, и поставьте там печать!.. А потом сразу же в казарму эскадрона!»
…армянин вспомнил, что в тюрьме он, под квитанцию, сдал свои деньги; и если мы их сейчас не заберём, он их больше никогда не получит...
Как ни странно, армянин действительно получил свои деньги по квитанции, и мы пошли. Я деньги не сдавал...
Часовой пропустил нас и направил в канцелярию, где находился старший офицер, который занимался такими вопросами...
Полутёмный коридор привёл к двери, в которую я и постучал. Оттуда ответили: « Входите!», и мы вошли в скудно освещённое помещение, где за письменным столом сидел вахмистр...
Отдавая закрытый конверт с направлением, я ограничился несколькими поясняющими словами...
В почтительном отдалении от письменного стола мы ждали реакции всё ещё молчавшего неизвестного бога, восседавшего перед нами, и от которого мы теперь зависели...
Молчащий бог отложил бумагу в сторону и изучающе посмотрел на нас – с пренебрежительной улыбкой, как мне показалось, но точно определить я не мог из-за царившего полумрака. Но это не была божественная улыбка, а, скорее, улыбка старого сердитого кавалериста, который, видя перед собой таких замарашек, как мы, представлял себе, как мы усилим его эскадрон – мы, трое, сидящие в седле: жирный маленький армянин, совершенно не поддающийся описанию, турок и я, тоже не убедительный в роли кавалериста...
«У вас есть желание поступить в эскадрон?»
Я быстро спросил: «Это написано в бумаге?»
«Что?»
«Что это наше желание»
«Как так?.. Я подумал, что вы именно за этим пришли…»
«Нас послали», - сказал я. - «Нам объяснили, что есть возможность поступить в эскадрон. Идите туда и попытайтесь! Но, может быть, вы им и не нужны, им не нужны новые рекруты, из заграницы…»
«Стой, стой!» - закричал он.- «Если ты здесь выступаешь представителем всех, то, наверное, потому, что тебя сюда совсем не тянет. Ты говоришь, что тебя сюда послали. А чего ты хочешь сам…»
«Я это сейчас расскажу», - прервал я его.- «Если бы всё шло по правилам, то мне нужно бы было не в Красную Армию, а домой, в Германию, в мою страну, которая – как известно – является родиной Маркса и Ф. Энгельса. Там тоже сейчас много работы, как и у вас. Я работаю в России уже четыре года, также и мои друзья. Не лучше ли было бы нам применить свои силы для своего народа? Разве там мы не важнее, чем здесь, в вашем эскадроне?.. Вот именно это я хотел сказать».
Вахмистр медленно поднялся с табуретки. Он был пожилым человеком. Сейчас я увидел его изрезанное морщинами лицо, которое, когда он сидел, скрывалось в тени. А сейчас, когда он встал, на него падал зеленоватый свет, и я его рассмотрел. И по его лицу я увидел, что мои слова, моё мнение, которое я высказал, как-то тронули этого человека.
И даже больше. Ему, который, стоя за письменным столом, совершенно неожиданно заговорил о 1905 годе, о революции в Санкт-Петербурге, которую он пережил, ему было тогда 44; вместе с рабочими в колонне демонстрантов Путиловского завода, с развевающимися красными знамёнами – ему я подсказал мысль.
«Да, ты прав», - сказал он.- «Вам нужно домой, если вы там хотите поднять знамя восстания и освободить своих угнетаемых братьев, как мы это делаем здесь… По-моему, из Астрахани отправляется транспорт с немцами»…
«Зачем я буду заставлять вас служить в эскадроне?» - сказал он. - «Я отказываюсь от вас, можете идти своей дорогой, если пообещаете мне, что займётесь углублением революции у вас дома. Вы обещаете? Что сразу же займётесь углублением революции, как только ступите на свою землю?»
Обещали.
«Пообещайте мне твёрдо! Дайте слово!»
Мы пожали ему руку и пообещали всё, что он хотел.

Когда мы вернулись… появилась Фелия.
Она вошла в дверь, увидела меня, замерла на мгновение, а потом бросилась ко мне – сначала молча, не находя слов, а потом обрушивая на меня тысячи хриплых и громких, тихих и восторженных криков и вопросов.
«Ты свободен? Тебя выпустили из тюрьмы?.. Верите, я, которая всегда общалась только с мужчинами, нашла себе подругу? Лизавета Самойлова стала моей подругой, Гриша… Она хорошая, мы вместе поплакали, потому что судьба не благосклонна к нам, нанесла нам много ударов; но я уговорила её бежать из Красной Армии, хотя она, по её словам, уже принесла присягу. Послезавтра ей нужно отправляться на фронт, но я не допущу, чтобы она туда пошла. Ведь она всего лишь редиска, снаружи красная, а внутри белая. Судя по семье, она скорее буржуйка. Хотя «белые» и убили её братьев и её мать, случайно, походя, по ошибке. А когда её спрашиваешь, почему она с красными, которые ничуть не лучше, собирается идти и сражаться, она отвечает, что она просто хочет умереть. И я пошла в женский батальон, потому что была в отчаянии, всеми брошенная... Я рассказала Лизавете, как ужасно было в женском батальоне. О, только не в форме среди мужчин! Хотя мы так и не попали на фронт, нас все считали добычей офицеров и унтер-офицеров. Когда мы им надоедали, тогда они мучили нас и издевались над нами и выбрасывали. Да, тогда мне жизнь была противна. Я жаждала смерти...»
...
Госпожа Лашкевич и племянница протиснулись вовнутрь. Сияя от счастья, они сказали по-немецки: «Белые» пришли… Ах, «белые» пришли!..»
На следующее утро госпожа Лашкевич отправила нас за покупками. Где-нибудь что-нибудь купить. Всё, что удастся. Должен быть праздничный обед.
Идя по улицам, мы то там, то тут переступали через трупы, которые лежали повсюду и преграждали путь. На стенах домов уже белели большие листовки. Одна такая висела на стене двора гимназии, гда преподавал Виктор Михайлович. Приказ нового главнокомандующего, покорителя города. Подпись: Врангель.
«Смотри-ка!» - сказал Глазер, - «старина Врангель! И он тоже здесь? Давай прочитаем!»
В листовке не было ничего утешительного! Во всяком случае, для нас. В каждом предложении речь шла о расстреле.
Когда мы читали листовку, мы стали свидетелями того, как группу людей повели во двор гимназии на расстрел. Их было 60- 70 человек.
Из окон классов на всех этажах выглядывали любопытные, взрослые и школьники.
Процедура с построением, командой и стрельбой продолжалась не более пяти минут… Рутина… Мастерство, приобретённое в процессе многочисленных тренировок.
Когда солдаты-экзекуторы ушли, из кучи трупов выползли двое живых. Они получили несмертельные ранения. С застывшими взглядами они поползли к воротам школьного двора, на коленях. Офицеры, стоявшие там, их не остановили.
«Божий суд», - сказал один. - «Значит, они должны жить». По дороге мы столкнулись с «медузой».
«Дети», - сказал медуза, - «посмотрите на мою обувь и носки. Я купался в крови. Я не в себе. У меня кругом идёт голова. В лазарет я больше ни ногой. Вы же знаете, я там работал, и там лежали ещё сегодня почти две сотни человек, «красные», конечно; тяжелораненые из последних боёв, бедняги, которых не смогли вывезти. Сегодня утром к нам пожаловали гости от других господ, несколько деникинских офицеров и один из этих «белых», капитан, по-моему, пошёл с обнажённым кинжалом между рядами коек и стал колоть людей, как телят, одного за другим. Колол их, потому что они были «красные»… Зал был залит кровью. Со всех кроватей хлестала кровь. И текла, текла, вниз по лестницам. Во дворе она и сейчас стоит».
«Медуза» продолжал качать головой. Стоял и качал головой. Мы даже не знали, что ему сказать.
Глазер лишь смог выдавить из себя беспомощное: «Чёрт побери!». Это, вероятно, должно было означать: Кто следующий?
У меня же в ушах звучало нечто другое; я слышал голос счастливой госпожи Лашкевич: «Белые пришли! Ах, «белые!»
У «медузы» для нас был ещё одна новость.
«Вы, наверное, ещё не знаете про «одноухого»? Он ведь так любил ездить на автомобилях. Всякий раз он непременно должен был совершить кружок на машине…»
Да, это мы знали. В Ставрополе было несколько автомоторов, и «одноухий» не упускал ни единой возможности, при наличии денег, чтобы не взять одну из них и не покататься. А потом «красные» доверили ему ключи от гаража «Красной Армии», наняв его в качестве гаражного сторожа. Они надеялись, что он не будет злоупотреблять своим положением; вместо этого он каждую ночь пользовался ключом для того, чтобы вывести из гаража одну из военных машин и прокатиться по городу. За этим его и застукали.
«Они поймали его на бульваре», - сказал «медуза», - «и так как там много красивых деревьев, там его и повесили, на акации»...
В этот период Ставрополь был ужасным городом. Пребывание в нём оставило свои следы на моем лице в виде морщин на лбу. Одна прядь моих тёмных волос поседела. В моей, не находящей покоя душе, поселились призраки душ замученных, истерзанных людей. Непрекращающиеся постоянные тревога и страх были не только во мне. Ужас и страх тех, кто здесь погиб и задохнулся в кровавом дыму политического, бешеного остервенения и ярости. Ярости, которая угрожающе висела над городом. Здесь угрожали, мучили, карали; никто, казалось, не мог даже беззаботно вздохнуть.
Я должен был бежать отсюда прочь, хоть куда-нибудь, где не царила бледная маска смерти. В этом городе уничтожались моя душа, нрав, характер. Я уже не видел более по ночам радостные, безрассудно-глупые сны.