June 15th, 2021

Всеволод Иванов о белых. Часть I

Из книги Всеволода Никаноровича Иванова «В Гражданской войне (из записок омского журналиста)».

Истекший год принес много упреков, много злобных слов по адресу Омска. Окончание «щина», вместе с «зубатовщиной», «атаманщиной», «керенщиной», революционным манером образовало «колчаковщину». «Колчаковщина» в том проклятом, широком просторечии, которое, как фон, образует собою подоплеку политики момента, означает бездарность отдельных лиц, стоявших у власти, незначительность сил и дарований, старые методы управления, восстановление старого, механическое, безотчетное гальванизирование безвозвратно умершего и сохранившегося лишь в сибирских захолустных головах, бесконечное фантазерство беженского элемента, смотревшего на свое пребывание в Сибири как сытое, приятное историческое partie de plaisir, невдалеке от правительства, с честью и удобствами, и, наконец, чеховское — «в Москву, в Москву»,— слово, владевшее всеми, от первого генерала до последнего солдата. А затем, и по преимуществу — это интриги, интриги и интриги всех и против всех.
Все это и называлось, и называется «колчаковщиной»...
[Читать далее]В трагедии незаметной и обыденной последних дней Омска, в этой поднявшейся мути полнейшей неосведомленности, эвакуационно-панических настроений, слухов, в чехарде высоких лиц, поспешной сменой бестолково старавшихся спасти положение, было, однако, несколько блестящих, высоких, трагически простых моментов.
В августе месяце 1919 г. собравшийся в Омске Казачий круг объявил мобилизацию сибирских казаков. Торжественное заседание этого круга в присутствии Верховного правителя было назначено в театре «Аквариум»...
Начались речи. Б. предсовмина П. В. Вологодский долго выкрикивал беззубым ртом об «угнетении», «угнетенной Сибири» и свободную Сибирь полагал исключительно именно в сотрудничестве со свободной Россией... Звонка, необычайна по своему содержанию была речь безвременно угасшего Дм. В. Болдырева о большевизме, как силе дьявольской, и о Св. Кресте, как оружии против него. «Не пройдет и двух недель,— заключил он с большим подъемом, — и вы услышите, как встанут на защиту новые силы, силы Св. Креста».
И вот среди невероятного разнообразия этих речей, начиная от библейского тона Болдырева и до кокетливо-игривого «мы казаки-простаки, красно говорить не умеем» — ген. Хорошкина, — публика и депутаты встали. Взошел адмирал. Сутулая фигура, в неловко сидящем защитном френче, в еще более неловких больших сапогах. Глухой, отрывистый голос адмирала говорил прямо и просто:
«Я один ничего не в силах сделать. Я звал и зову всех, кто любит Россию, к ней на помощь. Делайте же...»
Адмиралу глубоко противно было насилование воли, как глубоко противно было и безволие. Зажигать он не мог: он был человек личного долга, способный не покинуть своего поста, с честью умереть, что он блестяще и доказал. Демагогом он сам быть не мог. И поэтому, может быть, как говорил С. Ауслендер, в его речи звучали такие ноты: не хотите — так как хотите — черт с вами.

Никто не знал ни дня, ни часа, когда разразится катастрофа. И если сматывались и благополучно уезжали чехи, французы, если серебристо-белый обаятельный капитан Субьербьель еще в июле устраивал прощальные обеды a la russe, с водкой и кулебяками, то нам, простым смертным, этого знать было не дано. Все это «сеяло панику».
Чего там — паника! Приходит раз капитан при штабе ген. Нокса Мак Калла в Бюро печати и говорит пишущему эти строки:
— А вы не знаете? Скоро вы уедете из Омска?
— Почему?
— Дело идет очень плохо. Ленин и Троцкий работают, как черти. А у вас только ссорятся...
Нельзя было использовать грозившую опасность для известной пропаганды. Когда еще в июле месяце, в связи с крепнувшими успехами большевиков в Сибири и головокружительными успехами генерала Деникина, порождавшими в известных омских кругах опасения, как бы он, спаси Господи, не пришел раньше нас в Москву, возникла вполне понятная мысль, что большевики лезут в не знавшую большевизма Сибирь для того, чтобы проложить себе дорогу в Афганистан из угрожаемой Москвы — наше Бюро печати выпустило афишу. В ней в довольно ярких выражениях было указано, как врезается «В Сибирь, за хлебом» Красная армия… описывалось, как подходит к Москве Деникин, и заключалась она призывом к сибиряку-мужику — взять в руки винтовку и защищать свое достояние. …вскоре оказались и следствия. Начались звонки по телефону от разных лиц, а пуще учреждений — с запросами — нами ли выпущена афиша.
— Нами!
На это указывалось, что она производит «обратное действие». Обыватель пришел в панику, вследствие чего на рынке на 40—50% понизились в цене товары. В банках стали выбирать вклады. А часов в 10 к нам уже прилетел на автомобиле милейший ген. Рябиков, второй генерал-квартирмейстер Штаба Верховного главнокомандующего.
Началось обсуждение афиши. И если Н. В. Устрялов тогда соглашался, что она резковата, Д. В. Болдырев мрачно шагал по кабинету, то в лице А. К. Клафтона… афиша нашла себе горячего защитника.
— Хорошо, я так и доложу ген. Лебедеву,— сказал, наконец, ген. Рябиков, когда Клафтоном были исчерпаны все доводы. Только знаете ли что? Вам лучше выпустить какую-нибудь другую афишу, да и заклеить эту. Ну ее, знаете, к Богу.
Русское Бюро печати контрафиши не выпустило. Выпустил ее «Осведверх», это удивительно никчемное учреждение, тогда возглавляемое ласковым полковником Клерже. Но так как выпуск этот шел в «срочном порядке», через все инстанции, то поспел только через несколько дней. Конечно, в них было написано «ничего подобного», и налеплены они были уже на лохмотья наших афиш.
Таким образом, легко понять, что никто не знал ни дня, ни часа, когда разразится катастрофа. Ген. Дидерихс, принявший командование над армией, вырабатывал планы. Мобилизация казачества, не исполнившего затем боевой задачи, которая заключалась в рейде к Петропавловску в тылу у противника, шумиха с карпато-руссами, мобилизация беженцев, серьезное и глубокое движение в дружинах Св. Креста, поднятое Д. В. Болдыревым, беспрестанные поездки адмирала на фронт — все это затянуло картину, не позволяло видеть действительности...
Я еще остался в Новониколаевске. Обстановка меня глубоко поразила. Эти 400 верст от Омска до Новониколаевска легли плотным рубежом между омскими идеями и местными. Приходилось соприкасаться с кругами кооперативными, беженскими, Земсоюза, административными, торгово-промышленными — всюду было одно — какая-то сонная, торчащая, как еж, подозрительностью во все стороны, тугая жизнь...
Не было ни охоты, ни жара, а что самое главное было особенно подчеркнуто — это стремление к аполитичности, и это-то в политической войне.
— Ну, что у вас в Омске?— такими словами приветствовал меня мой приятель по Перми, В. И. Киснемский, прис. поверенный, отсиживавшийся от большевиков в свое время где-то на сеновале на дворе, бежавший из Перми, а теперь, по его словам, «окопавшийся» от мобилизации интеллигенции в Земсоюзе, — погромы устраивать собираетесь?
Дело было в следующем. Приехавший в Новониколаевск Ф. М. Мельников в своей речи на агитационном собрании в пользу крестоносного движения сделал несколько выпадов в сторону евреев. Этого было достаточно, чтобы все то движение, которое поднимал, которым жил Дм. В. Болдырев — было выброшено за борт, списано со счетов этими типичными представителями российской интеллигенции...
И сколько ни говори, сколько ни разубеждай, сколько ни зови помочь — ничего. Кто-то от века дал этим людям прирожденное, естественное право на роль судьи — и все тут.
С другой стороны, конкретная, не идеальная действительность являла вид печальный. Представители власти на местах держали себя так, что вспоминался анекдот Тэффи о французском короле и крестьянине:
Крестьянин встретил своего короля, рассказывает она, и тот спросил его:
— А ты знаешь, кто я?
— Нет.
— Я король, — сказал король и удалился, не причинив крестьянину ни малейшего вреда.
Общение с властью на местах было, однако, не столь благополучно. Известна история с управляющим Новониколаевским уездом В. М. Сыэрдом и начальником 6 уч. милиции Галаганом, которые высекли кооператоров…
Кооперация в Новониколаевске, много положившая сил и средств на то, чтобы сбросить в мае месяце 1918 г. большевиков, как известно, поставляла на войска одежду — шубы, шапки, рукавицы, валенки и т. д., а равным образом и продовольствие. Как организация общественная, хотя и широко вступившая на путь «частной инициативы» в делах завязывания сделок, она, конечно, не очень была любима военным начальством, возлюбившим дикую систему реквизиций и, под шумок, поднятый и раздуваемый коммерсантами, протягивавшими свои частные делишки. Биржевой комитет Новониколаевска также был очень недоволен конкурентами-кооператорами, и вот в Новониколаевске разыгрывается трагикомедия танцующих на вулкане людей. Проводимые «экстренные» меры по ночной охране города потребовали известного количества лошадей. Биржевой комитет, разверстывая, разумеется, удружил кооперативам. Те запротестовали, указывая, что они и так уже достаточно обложены, а лошадей у них совсем мало, и лишь в конце сослались на свое формальное право не подчиняться разверстке биржевиков, так как они не являются частным торговым заведением.
Этого было достаточно. Была пущена соответствующая бумажка, и начальник гарнизона, ген. Платов, где-то подцепивши революционной фразеологии, в официальной бумаге констатировал о нежелании кооперации нести жертвы на престол отечества, почему- де она и «покрывает себя позором».
— Позвольте,— возмущался председатель Закупсбыта, у которого я просил типографской краски для газеты. — Почему — позором? Разве у нас не готово 30 000 полушубков? 100 000 пар варежек? А валенки? — Мы рискнули и выписали из Англии медикаментов чуть не на миллион рублей. Они уже в устье Оби. Разве все это не нужно армии? Разве наша типография Закупсбыта не работает на Осведверх?
Взволнованному кооператору, кабинет которого был украшен пенатами — портретами Брешко-Брешковской, Керенского и еще кого-то, я обещал описать всю эту действительно возмутительную историю в газетах, за что и получил из-под полы краску.
Другим путем типографской краски даже «правительственному» Р. Б. П. достать было нельзя.
Осведверх, имевший в Новониколаевске 8 независимых друг от друга представителей, начиная с англизированного, но вечно пьяного д-ра Кривоносова и до подпоручика Соколова… имевший свою труппу, свой здоровенный мужской хор (ей-богу!), какую-то газету и проч., и проч., реквизнул в Новониколаевске всю краску, всю бумагу.
Во главе бумажного дела стоял, недоброй памяти вышеупомянутый подпоручик Соколов, присланный для наблюдения за печатанием из Омска. Он накопил под собою до 8000 пудов бумаги, почти всю типографскую краску, и когда кругом все выло от безбумажья — он всем хладнокровно показывал телеграмму из Омска:
— Держать трехмесячный запас.
Он старался. Он держал 6-месячный запас, и я глубоко убежден, что и теперь еще красные газеты в Новониколаевске печатаются на его бумаге. По моим сведениям, там были еще какие-то вагоны с бумагой.
Нам, Русскому бюро печати, этот субъект не дал ни фунта ни краски, ни бумаги.
Лишь благодаря известной решительности управлявшего уездом М. М. Плохинского получил я какое-то небольшое количество бумаги для начала газеты.
…теперь, год спустя, так ярко встает в памяти нелепая тина апатии, нерешительности, отсутствия предприимчивости...
Газета в Новониколаевске начала выходить под редакцией абсолютно глухого А. Н. Южакова, при хромом секретаре Ушакове... Только энергии заведовавшего Новониколаевским отделом Р. Б. П. — Я. Л. Белоблоцкого, обязаны мы тем, что она не закрылась после первых же номеров из-за отсутствия бумаги. И кому только он не посылал циркулярных телеграмм!

Был день Покрова, к ночи уже подвалил пароход к крутому высокому берегу, осветив его прожектором. На берегу под звездное небо уходило бледно-зеленое в электрическом свете дерево, пылал красный огонь костра, и симметрически расположились группы пестро одетых крестьянских девушек... Они шутили, пересмеивались под страшный вопль матери, провожающей мобилизованного первенца-сына.
Она лежала, распластавшись, у самой воды, перемежая вопли с одним только:
— Только, Ванюшка, уж служить довелось, так служи. Не бегай!
Не знаю я, убежал этот Ванюшка или нет... А сколько убежало и не Ванюшек, а куда постарше и годами и чином!
А в рубке 1-го класса все шло своим чередом. Со мной ехала одна милая пара, супруги П. Буфет уже был на зиму закрыт, и Катерина Ивановна кормила нас на убой единственно по доброте своего сердца. Но был пунктик у этой совершенной женщины: страшно не любила она беженцев.
— Ну, куда бежать,— говорила она,— и зачем? Разве так уже страшны большевики? — Слава Богу, у нас в Томске мы уже нагляделись. А потом эти претензии: «мы — беженцы». Скажите, пожалуйста!
И мне немного стыдно было за то глухое чувство злорадства, которое шевельнулось в душе, когда в декабре того же года я увидел ее в Томске собирающей свои вещи для «эвакуации». Она была и не горда больше, и не авторитетна, увы.
На пароходе ехало еще несколько профессоров Томского технологического института, а также один любопытный старик, архитектор, томский домовладелец Лялин. Страстный охотник... На мой вопрос, нет ли у него убитых лебедей, он ответил мне с шармом старого доброго времени:
— Мой друг! Я охотник-эстет. Я не стреляю поэтому ни лебедей, ни диких коз.
Так вот этот самый эстет в продолжение нескольких часов ругательски ругал адмирала Колчака за те порки, которые якобы он «приказывал» проводить повсеместно. Мне даже никак догадаться не удалось, откуда у этого старца такая мысль, но он дебатировал ее страстно и необыкновенно долго, не признавая никаких аргументов и все относя на счет Верховного.
Или, может быть, это просто атавизм, отрыжка от старого времени, как доброе, так и злое приписывать одному человеку, как делает это весь наш народ, демонстрируя этим воочию свою монархичностъ, единоначалие?

…при таком различии городов, при фактическом наличии уделов, при отсутствии какой-либо влиятельной, хорошо тиражирующейся прессы необходимо было создать сеть органов печати, объединенных между собою общей редакцией, чтобы попытаться проникнуть к самим массам, сквозь эту стену нечистоплотности, предательства, провокации, а пуще всего — глупости и косности.
Прибытие мое в Томск ознаменовалось ночью пушечной пальбой. В городе дрожали стекла, через город с воем летели снаряды. Испуганные обыватели сидели дома. Некоторые, обрадованные «переворотом», выявились и были схвачены. Но перепуганы все были до такой степени, что один член городской управы, устремившись из дому на площадь, умер от разрыва сердца.
Оказывается, что командующий войсками Омского военного округа, ген. Матковский, устроил репетицию тревоги. Дело не в репетиции, дело в том, как она была устроена, в художественности, так сказать, ее исполнения.
Пушки, из которых совершенно неожиданно открыли огонь, стояли у Красных казарм. От первого же выстрела стали сыпаться стекла, и проснувшиеся, сорвавшиеся с нар в одном белье солдаты удовлетворительных показаний при такой тревоге дать не могли.
В Томске действовать и открывать газету было еще труднее. Препятствий было масса, и каких! Самых неожиданных. Управляющий губернией, Михайловский, по злым языкам, племянник министра Гаттенбергера, встретил меня благосклонно, но бумаги дал только 20 пудов, по совету своего помощника: самим, видите ли, нужна будет в губернской типографии. Хуже обстояло дело с помещением. Был на Почтамтской какой-то магазинчик м-м Валерии — «Корсеты и шляпы». Помещался он в Архиерейском доме — показался удобен под редакцию.
Прихожу к главноуполномоченному минвнудел по реквизициям. Не принимает. В очередь.
Только через два дня добился я распределявшего комнаты уполномоченного. Выдали ордер.
Не тут-то было. М-м Валерия оказалась женщиной энергичной и уступить нам одной комнаты так и не захотела: пропадет все ее корсетное дело.
— И ничего вы с нею не поделаете,— сказало мне одно значительное лицо... — Плюньте, батенька... Она вон как-то панталоны дамские с кружевами на окне Архиерейского дома вывесила, да так и не сняла. Скандал! Контракт-де у нее. Ха-ха. Одно слово: бабец. Полька она...
Кой-как приткнув редакцию в помещении чахлого Общества помощи армии, в холодный, снежный, черный вечер уехал я в Омск.
Уже на обратном пути дорога являла вид тревожный. Пассажирские поезда хотя и ходили, но плохо. От ст. Тайга пришлось ехать в холодном, пустом санитарном вагоне. Навстречу попадались беженские эшелоны; как сейчас вижу один вагон, около которого толстая женщина выгружала свою рухлядь. На вагоне мелом было написано: Ст. Петухово.
Тут мы узнали, что продвижение красных шло очень быстро. Конечно, сведения были очень преувеличены, как вообще бывают преувеличены показания очевидцев. Но на фронте творилось что-то неладное. И я, газетчик, стоявший близко к омскому делу, я за месяц моего отсутствия из Омска оказался оторванным от событий и в Омске, и на фронте. Чего же тогда говорить об остальной массе?
Верст за 30 от Омска пришлось оставить вагон и сесть на подаваемый в Омск паровоз. Ночь, холод, снег, красное пламя печки. Машинист был пьян, помощник выпивши, и оба они пугали друг друга, открывая на полный ход регулятор и с хохотом отталкивая от него друг друга при попытках убавить ход.
Зато доехали быстро. Пробираясь домой по темным улицам Омска, среди бестолковых патрулей, среди грандиозного военного скандала у кабака «Аполло» на углу набережной Омки, я чувствовал полное отчаяние. Развал висел в воздухе, густым туманом поднимался от земли. Работа по организации людей, честно противобольшевистски настроенных, походила на взбирание на какую-то стеклянную гору. Шаг, два и вы летите обратно на полный ход назад...
Пришел домой, стуком в окно разбудил семью, и первое, что я услыхал, было:
— А знаешь, объявлена эвакуация... Что делается! Все получают эвакуационные, ликвидационные и все хотят ехать в первую очередь...
Ген. Дитерихс — вот имя, которое было на устах у Омска в то время. Дело в том, что у ген. Дитерихса «был план». Какой план — этого никто не знал, но этому все верили. Я много раз слыхал в Омске об этом плане, и многие штатские люди объясняли мне его весьма авторитетно, но по-разному.
Есть такие люди, репутация которых создается в соседней комнате. Это лицо выходит оттуда, и вы видите, что в соседней комнате его репутация чрезвычайно высока. Поэтому он и у вас пользуется чрезвычайным уважением. Между тем в той, другой, комнате верят комнате вашей.
Я не имел чести знать ген. Дитерихса лично, но все, что я о нем слышал, сводится к неким планам, которые ни разу не были выполнены.
В Чите даже был, говорят, у него план отхода армии на Якутск. Вон куда!
Иронический Макиавелли говорит по этому поводу:
«Манлий получил власть, обещав римлянам победы. После этого была битва при Каннах».
Не выполнен остался даже его последний, омский план. Д. В. Болдырев с возмущением рассказывал мне, что ген. Дитерихс говорил ему так:
— Я теперь еду в Читу. Надо помирить атамана Семенова с адмиралом, чтобы, когда Колчак турманом полетит из Омска, в Чите ему был бы готов приют...
Судьба судила иначе... И хотя развязные слова ген. Дитерихса оправдались, но до Читы долетел один ген. Дитерихс, хотя долетел после многих приключений, при помощи ген. Жанена, в его поезде, снискав его благосклонность раскрытием в Верхнеудинске якобы заговора каппелевских и семеновских офицеров против него, учитывая соответственным образом выступление ген. Сыробоярского.
Омск представлял из себя, в ту пору, картину потрясательную. По улице день ото дня все гуще и гуще неслись грузовые автомобили, доверху заваленные разными вещами. Эвакуировались цветы, пианино, трюмо; как сейчас вижу, как такой грузовик давит на Любинском собаку. Сидевшая рядом с военным шофером дама в шапочке с белым эспри даже ухом не повела на отчаянный визг несчастной...
— Куда едете?— слышал я, как крикнул какой-то один знакомый другому, проходя.
— А не знаю,— был беспечный ответ,— куда повезут!
Мы увидим потом, куда повезли и как повезли этих беспечных людей.
Это была одна сторона Омска. Другая, пожалуй, еще более трагичная, была сторона военная. Д. В. Болдырев развивал мысли, в сущности, совершенно правильные, о колоссальной силе больших городов. Он приводил в пример неоднократные мобилизации большевиками Петербурга, проходившие и достигавшие цели, несмотря на антагонизм населения власти,— и мог только возиться со своими крестоносцами...
О, эти крестоносцы, эти дружины Зеленого знамени, давшие значительные части, в общем до 6 тыс. человек вполне надежных бойцов. Что с ними сделали! Во-первых, широкой рукой черпали из них в разные тыловые службы, вроде конвоя Верховному. Затем, при отправлении на фронт, не оставляли крупной одной частью, а разбивали по другим частям, вследствие чего люди, конечно, теряли уверенность в себе, да еще под постоянными подтруниваниями офицерского состава и товарищей. Ведь мы не умеем относиться с уважением к убеждениям других, хотя и не разделяя их...
Потом, конечно, вышла история с одеждой и снаряжением. Винтовки им были выданы новые, американские, те самые, у которых затвор переставал действовать после десятка выстрелов, а в виде теплой одежды им пожалованы были китайские широчайшие стеганые синие штаны, без прорех.
Словно кто-то умышленно издевался над этими простыми, хорошими, честными и действенными людьми!
Однако к обороне Омска готовились. Строились «предмостные укрепления», на тот случай, если Иртыш еще не замерзнет. Была объявлена принудительная повинность на работы, за которые, правда, платили, но значительное количество людей (не знаю, сколько, но не менее двух тысяч) работало в поле не только без какой-нибудь тени внимательности и заботливости к их нуждам, а просто без горячей воды, без горячей пищи.
Уже после падения Омска, в пути, довелось мне разговориться с нелепым, добродушным саперным прапорщиком, получившим приказание сдать приготовленные позиции отходящим частям и страшно волновавшимся, что никто их не принял. По его рассказу, вся работа свелась к вырытию нескольких окопов с колена, без проволочных заграждений, без прикрытий, безо всего.
Больше того, мне довелось слышать, что известная часть штаба была против постройки укрепленной полосы под Омском, потому-де, что это может служить стимулом частям отступать слишком поспешно на приготовленные позиции...
Кроме подобных оборонительных работ, усиленно развивалась деятельность и по созданию отрядов. Была создана «Омская группа», командование над которой получил ген. Тарейкин. Я не знаю, были ли какие-нибудь части в этой группе, но я утверждаю, что знаю офицера, который получил должность начальника военно-цензурного отделения штаба Омской группы...
Наконец, после многочисленных разговоров, переговоров, слухов, наступил день отъезда из Омска Р.Б.П. В коридорах осталась тишина, рваная бумага, небольшой штат для продолжения работы РТА (Русское телеграфное агентство) и для выпуска «Нашей газеты».
Прошел день, прошло два, три, а уехавшие все прибегали со станции: поезд никак не мог отправиться... Некоторые вылезли. Наконец, был назначен самый последний, окончательный день...
Уехал и Верховный. Путешествие Верховного известно. Описано оно многими, это путешествие под пятью союзными флагами, под благосклонным руководством генералов Жанена и Сырового, ставшими в сумятице, неразберихе русской жизни и борьбы вдруг «земскими демократами»,— один по своей недальновидности и глупости, другой — по тонкому, весьма хитрому и жирному расчету.
Ведь «демократизм» чехов начался давно... Он начался с избрания Чешского национального совета, во главе которого оказались приказчики, метрдотели из петроградской «Астории» и коммивояжеры. Политика совета этого — политика Богдана Павлу, чешского уполномоченного, связанного с Авксентьевым, Зензиновым и другими, совершенно определенна. Выступив в июне месяце, захватив Екатеринбург 25 июля, и в этих же числах Казань, чехи фактически больше не воевали. Провоевав, таким образом, немного более 2 месяцев, чехи уходили в глубь Сибири, увозя с собою огромные транспорты снабжения, продовольствия, пианино и мебель, книги и микроскопы и т. д., что, значительно приумноженное, и было спустя год вывезено на демократических пароходах домой, в тихую Чехию.
Это была блестящая, показная сторона этих вороватых военнопленных славянской национальности. Закулисная сторона была еще хуже.
Вспоминаю один эпизод. После занятия красными в 1919 г. Екатеринбурга оттуда вернулся, не проехав на Архангельск, небезызвестный друг России, профессор Лондонского университета, Бернард Перс. Он сразу же явился к нам в Р. Б. П. в сопровождении молодого чеха, Альфреда Несси, с предложением выработать несколько основных положений, на основании которых должна была строиться агитация против большевизма. По мысли почтенного профессора, основной текст брошюры этой должен был быть русским и утвержден Верховным, и переведенный на другие языки, он, таким образом, давал бы общие директивы для действий в разных странах...
И вот, совершенно случайно... я узнаю, что чешский офицер Несси известен ей еще с 1914 г. Он был взят рядовым в плен одним из первых, поступил в формировавшуюся в Киеве чешскую дружину, и вскоре, в числе четырех других, был послан в глубокую разведку в Австрию. Двое были расстреляны немцами, один вернулся, а А. Несси вышел только в 1917 г., успев получить в армиях центральных держав чин лейтенанта.
Приезду его в Омск предшествовала французская радиотелеграмма с просьбой арестовать такого-то. Он и был арестован в Екатеринбурге, а затем выпущен английским консулом.
Ясно, что передо мною был шпион центральных держав. Я кинулся к профессору Персу, но не застал его дома. Поехал к Павлу. Толстый, пузатый человек принял меня чрезвычайно сухо.
— Вам известен офицер чешской службы Несси?
— Да, известен... Но он не офицер чешской службы...
— Но он носит чешскую форму...
— Я этого не знаю.
— Я знаю это и довожу до вашего сведения. Нам известно, что он шпион центральных держав...
Молчание. Потом ответ:
— Чеховойско не может принять на себя ответственности за всех, надевших чешскую форму.
Так. Только ночью застал я друга России дома. Вечером он читал какую-то лекцию и около полуночи возвратился на квартиру к м-ру Ходсону, омскому английскому консулу. На мой вопрос, давно ли м-р Перс знает Несси, старик ответил мне, что с Екатеринбурга, где его познакомил английский консул.
Тогда я прямо изложил ему, что мне стало известно, и спросил его, что он думает делать.
— Я знаю это все, — сказал вдруг Перс...— Я знаю его с 1914 г. ...
И полился изумительный рассказ.
Оказывается, после начала войны обнаружила себя в Англии мощная германская организация. В противовес ей в Англии было решено, под руководством какого-то из редакторов Times’a создать противодействующую.
В создании этой-то организации и участвовал профессор Перс. План действий был таков: в то время как германцы удары пропаганды своей направляли на противоречия социальные, здесь все внимание должно было быть устремлено на противоречия национальные, в частности, на отложение славянства.
С 1914 г. профессор Перс находится при полковнике Звегинцеве, начальнике контрразведки 3-й нашей армии, стоя в центре зарождающегося «славянского дела». Тогда ему и стал известен Несси. Они, по его словам, все время держали связь, и при посредстве Несси был подготовлен переход на нашу сторону 36-го чешского полка целиком...
Одним словом, мне ясно было, что налицо какой-то чрезвычайно запутанный узел. С одной стороны, про-фессор Перс, импонирующий своим званием, своими связями русской общественности, выступающий в качестве представителя британского народа с выражением симпатий нашему делу возрождения. С другой стороны, этот же профессор на славу Англии работает четыре года с русской контрразведкой и является в Омск по делам явно осведомительного характера... Наконец, этот же профессор связан с лейтенантом австрийской службы, чехом, который тщится определенно попасть в корреспонденты Р.Б.П. в Праге и обещает нам давать оттуда сведения по французскому радио в Омске в тот же день, хотя сами чехи от него отрекаются. Что тут было делать?
— Адмирал вам верит, — сказал я, — мы не имеем основания не доверять вам. Поручитесь за Несси, и я не буду предпринимать никаких шагов...
Перс так и сделал. Через два дня они вместе уехали в Англию.
Такие закулисные стороны сложнейших европейских отношений вдруг причудливо раскрылись среди наших русских неразберих... И куда было нашим дипломатам состязаться с этими интриганами, у которых национальные интересы миллионных народов оказывались крепко переплетенными с личными интригами.
Вполне понятно, как погиб в этом омуте бедный Верховный, поверивший «пяти флагам».