July 1st, 2021

Процесс над колчаковскими министрами. Часть V

Из сборника документов «Процесс над колчаковскими министрами. Май 1920».

ЗАСЕДАНИЕ ВТОРОЕ
Защитник [Айзин]. Скажите, пожалуйста, гражданин Патушинский, был ли проведен закон о прифронтовых военно-полевых судах?
Патушинский. Закон о прифронтовых военно-полевых судах был первоначально проведен в редакции военным министерством...
Этот закон… издан был только для прифронтовой полосы, где не было никаких других судебных учреждений... Впоследствии этим законом стали слишком широко пользоваться и передавали на рассмотрение военно-полевых судов дела гражданские преимущественно и в таких местностях, которые никоим образом нельзя было подвести под понятие прифронтовой полосы. И уже в последнее время бороться с этим злом мне пришлось в качестве защитника...
Айзин. Обвиняемый Морозов обвиняется в том, что он участвовал в издании постановления о праве изъятия из гражданской подсудности целого ряда дел...

[Читать далее]Айзин. Скажите, пожалуйста, гражданин Патушинский, когда же начала проявлять себя атаманщина и в каких действиях?
Патушинский. В незаконных арестах, в самочинных действиях разных контрразведок...
…когда Вы вчера меня спросили, в чем причина того, что [Временное] Сибирское правительство, небольшевистское [по своему составу], сразу стало таким ненавистным для реакционных элементов и для торгово- промышленных кругов, я не успел Вам ответить. Но, несомненно, причина этого в том, что мы, хотя и безуспешно, пытались бороться с атаманщиной. Мы не шли по пути репрессий, мы не хотели смертной казни. И нам пришлось уйти, причем многие из нас погибли, как это Вам известно.
Гойхбарг. В этом постановлении сказано, что военно-полевому суду могут быть предаваемы лица, которые совершили такие-то и такие-то преступления. Как Вы полагаете, прокурор, которому попадает дело, скрывает его от военного суда, если дело подлежит передаче военному суду?
Впоследствии, в разъяснение этого текста, было издано примечание, что предоставляется право военному трибуналу от прокурора до передачи суду дела требовать дело для ознакомления. Как на это можно смотреть?
Патушинский. Это — поощрение атаманщине, вторжение в компетенцию суда, то, чего от нас требовали и с чем мы боролись.
Гойхбарг. Может быть, это было необходимо? Может быть, прокуроры были такого сорта, что они укрывали обвиняемых от военно-полевых судов?
Патушинский. Нет, прокуроров этого времени, а также последующего можно было обвинить как раз в обратном, а не в этом.
Гойхбарг. Как же Вы можете объяснить, что передавались военным властям до суда дела вплоть до грабежей, краж и т.п.? Чем Вы можете это объяснить?
Патушинский. Диктатурой военных кругов...
Я думаю, что это имело целью развязать руки военным властям...
Гойхбарг. Подсудимый Морозов, скажите, пожалуйста, [полковник] Волков, который подозревался в организации убийства Новоселова, был арестован?
Морозов. Был арестован по приказанию ген[ерала] Иванова-Ринова... Когда убийство Новоселова произошло, мною было сейчас же назначено следствие... Затем Совет министров постановил назначить чрезвычайную верховную следственную комиссию... Пока эта комиссия формировалась, следствие почти было закончено. Выяснены были обстоятельства дела, фамилии убийц и приняты были все меры, чтобы арестовать Мефодьева и Семенченко. Но, к нашему несчастью, этих офицеров в городе Омск уже не оказалось. Мое впечатление, что эти офицеры были скрыты, [поэтому] получить их не удалось...
Гойхбарг. Вы не знаете, что через 8 дней Волков был освобожден Ивановым-Риновым?
Морозов. Я слышал...
Обвинитель Гойхбарг. …не считали ли Вы, что убийство Новоселова являлось неизбежным завершением той борьбы, которая велась партией социалистов-революционеров?
Новомбергский. Мне казалось, что все это должно кончиться не только убийством Новоселова, а убийством еще целого ряда лиц, если действительно Сибирская областная дума не признает сама со своей стороны невозможность в данный момент вести борьбу. Ибо та самая атаманщина, о которой говорил свидетель Патушинский, в то время была единственной фактической силой, которая, по моему глубокому убеждению, держала в руках все [Временное] Сибирское правительство...
…сибиряки-областники не были монархистами, а вся атаманщина вела к восстановлению старого строя...
...если была прекращена деятельность [Сибирской] областной думы, это тоже хорошее дело. Для того времени, когда большевики не дозволили прекратить революцию, это было хорошо для Сибири, которая устала от предшествовавших событий, которая выдержала целый ряд войн: китайское движение, японскую войну, Великую европейскую войну. Это было нехорошо — она была до чрезвычайности истощена. Когда развилась здесь атаманщина, нужна была какая-то авторитетная власть. Этой власти не было...
Обвинитель Гойхбарг. А Вы не читали газету «Сибирская жизнь» от 7 сентября 1919 года, в которой говорится, что профессор Новомбергский доброволец?
Новомбергский. Я это читал, но это не соответствует истине...
Обвинитель Гойхбарг. А Вы не пытались опровержение написать?
Новомбергский. Не пытался, потому что с этой газетой я судился. Я в течение 10 лет был постоянно на ножах с этой газетой. Живя в Томске 12 лет, я никогда не писал в этой газете. И, таким образом, я не могу отвечать за то, что написано в газете, ибо у них там писалось слишком много неосновательного...
Что касается того, что я хотел приобрести здесь жительство, то это совершенно верно: оставаясь профессором Томского университета, я видел опустошенные аудитории и не видел возможности продолжать нормальную работу...
Гойхбарг. А в чисто хроникерских заметках не было ли ничего такого особенного, что бы явилось явной выдумкой на Вас?
Новомбергский. Было...
Я находил и продолжаю находить, что война мировая была империалистическая. И даже та поддержка, которая была оказана отдельным частям разрозненной России различными иностранными державами, — это продолжение той же империалистической войны, ибо наша гражданская междоусобица клонилась к нашему ослаблению, которое в конце концов окончится полнейшим порабощением русского народа иностранцами.
Обвинитель Гойхбарг. Вы сейчас указывали, что поддержка оказывалась иностранными правительствами различным разрозненным частям России. Советскую Россию Вы имели в виду?
Новомбергский. Нет, я имел в виду не советскую Россию, а юг. И мое глубокое убеждение, что продолжающаяся междоусобица тоже ведет нас к полному закабалению иностранцами, т. е. к тому, что нас иностранцы поделят и будут эксплуатировать. Поэтому я говорил, что… нам угрожает потеря нашей экономической и политической самостоятельности. …наша междоусобица есть продолжение империалистической войны.
...епископ Анатолий принес свою икону и [по]просил меня передать ее казакам. Я не взять ее не мог. Оставаясь профессором вне советской России, я этого сделать не мог, потому что, если бы я отказался [ее] принять, то, вероятно, последовали бы какие-нибудь репрессии...
Защитник Айзин. …сколько раз Вы судились с «Сибирской жизнью», когда судились в последний раз и за что?
Новомбергский. Я судился в последний раз с «Сибирской жизнью» перед [Мировой] войной. Судился я всего четыре раза и… изобличал ее редактора в том, что в течение многих лет эта газета торговала общественными интересами, сделала себя пристанищем всяких спекулянтов, шарлатанов...
Защитник Айзин. …редакция газеты «Сибирская жизнь» с 1914 года до 1919 изменилась [ли] в своем составе и как?
Новомбергский. Я думаю, что не изменилась, потому что редактор оставался тот же, секретарь, кажется, остался тот же...
Обвинитель Гойхбарг. Вы к туземным делам какое раньше имели отношение?
Новомбергский. …Начиная с 1897 года, я работал на крайнем севере Тобольской губ[ернии] над изучением вымирания остяков и самоедов...
Обвинитель Гойхбарг. Не говорили ли Вы в одной лекции, которая [была] напечатана в той же «Сибирской жизни», что Вы два года были на Сахалине, видели самых страшных преступников, но таких, как большевики, не видали?
Новомбергский. Я думаю, что это ерунда.
Обвинитель Гойхбарг. Это напечатано, и тоже опровержения не было.
Новомбергский. Этого я не читал.
Обвинитель Гойхбарг. В «Сибирской жизни» от 2 июля 1918 года была напечатана заметка: «Текущий момент — лекция проф. Новомбергского», в которой указывается, что, «разрушив страну, большевики на обломках ее водрузили немцев и мадьяров, разогнали Учредительное собрание и проч. Надо сознаться, что большевики имели и имеют много общего с Германией, с военнопленными, с разными отбросами, уголовными и каторжниками. Это — партия грабителей, подгоняемая убийцами. Я полтора года жил на Сахалине, и таких преступников, как большевики, я не встречал». Вы этого не говорили?
Новомбергский. Я этого не говорил и не писал.

Обвинитель Гойхбарг. Будьте добры сказать, свидетельница Новоселова, у Вас в 1918 году был убит муж?
Новоселова. Да.
Обвинитель Гойхбарг. А Вы знали обстоятельства, при которых муж Ваш был убит?
Новоселова. Я знаю то, что слышала.
Обвинитель Гогссбарг. А Вы знали, что с точностью установлено, что он убит не при попытке бегства, а просто расстрелян?
Новоселова. Да, знаю.
Обвинитель Гойхбарг. Что же, после этого был суд над убийцами?
Новоселова. Нет, не было.
Обвинитель Гойхбарг. А Вам не сказано, какие меры были приняты к тому, чтобы убийца был найден?
Новоселова. Никаких мер. Когда я обратилась к Вологодскому с вопросом, какие меры приняты по отношению к Волкову, он сказал: «Мы бессильны».
Обвинитель Гойхбарг. А не говорил ли Вам Вологодский, что Волков был арестован, но через 8 дней освобожден?
Новоселова. Я это слышала от мирового судьи.
Обвинитель Гойхбарг. А не слышали ли Вы, что Волкова освободил ген[ерал] Иванов-Ринов?
Новоселова. Да, слышала.
Обвинитель Гойхбарг. А не знаете ли Вы, что приблизительно через 8 дней после освобождения Волкова он вместе с Ивановым-Риновым поехал на фронт?
Новоселова. Да, слышала тоже.
Обвинитель Гойхбарг. И слышали также, что когда хотели в следственную комиссию вызвать Волкова для допроса по этому делу, то оказалось, что Волкову нельзя вручить повестку, ибо он вместе с командующим армией 17-го числа, именно в тот день, когда его вызывают в чрезвычайную следственную комиссию, уехал на восток?
Новоселова. Это я узнала от председателя чрезвычайной следственной комиссии.
Обвинитель Гойхбарг. Не припоминаете ли Вы, свидетельница, о том, что те, кто вели Вашего мужа и застрелили, — Семенченко и Мефодьев за два дня [до того] арестовали вместе с Вашим мужем Крутовского и Шатилова?
Новоселова. Да...
Гойхбарг. Значит, оказалось, что оба его убийцы скрылись?
Новоселова. Да.
Гойхбарг. А не говорил ли Вам Горбунов, председатель чрезвычайной] следствен[ной] комиссии, что он вызывал Нарбута и Манежева для допроса, причем [в ответ] было сказано сначала, что им вручена повестка, а через некоторое время поступило другое сообщение, что эти Манежев и Нарбут вместе с командующим армией [Ивановым-Риновым и] Волковым отправились на восток?
Новоселова. Это было мне сообщено потом...
Гойхбарг. Скажите, [свидетельница,] Волков получил повышение?
Новоселова. Он был полковником, а стал генералом, чуть ли не командующим армией.
Гойхбарг. А не помните ли, через некоторое время он вместе с другими [казачьими офицерами], Катанаевым и Красильниковым, арестовал членов [Уфимской] Директории, отвез [их] в помещение отряда в Загородной роще? И затем Старынкевич отвез их на квартиру и приставил к ним стражу?
Новоселова. Да, знаю.

Гойхбарг. Скажите, пожалуйста, подсудимый Морозов, Вы участвовали в Административном совете 14 сентября [1918 г.], когда был принят закон о смертной казни. До этого не существовало права применения смертной казни. А не было ли многочисленных случаев, когда арестованные исчезали?
Морозов. Были. Именно закон о смертной казни и был принят для борьбы с самоуправством.
Гойхбарг. Значит, это было некоторым пластырем против такой отправки людей? А очень часто это бывало?
Морозов. Часто ли, сказать не могу, но, во всяком случае, бывало.
Гойхбарг. А если они содержались на местах, которые были подвластны Вам, тоже это бывало?
Морозов. Нет, единичные случаи бывали, но чтобы часто, я не помню...
Гойхбарг. А Вы в качестве министра юстиции не считали возможным урегулировать это и принять меры [к тому], чтобы у Вас не исчезали лица из тюрьмы?
Морозов. Меры принимались. По тюремной инспекции был отдан приказ, чтобы никаким военным властям без гражданских властей арестованные не выдавались.
Гойхбарг. А Вы уволили хоть одного начальника тюрьмы за [нарушение] это[го приказа]?
Морозов. После этого приказа таких случаев у меня не было, так как вскоре все это дело от меня отошло. Я ведал им только [в] это переходное время.
Гойхбарг. …Подсудимый Шумиловский… Вы были членом с[оциал]-д[емократической] организации?
Шумиловский. Был.
Гойхбарг. До какой поры Вы продолжали оставаться членом с[оциал]-д[емократической] организации?
Шумиловский. До лета 1918 года.
Гойхбарг. ...Когда Вы вступили в правительство?
Шумиловский. Вскоре после этого...
Гойхбарг. Что Вас побудило выйти из организации?
Шумиповский. Меня побудило то соображение, чтобы партия, к которой я раньше принадлежал, не несла ответственность за те мероприятия, которые я буду принимать в качестве члена правительства, и чтобы...
Гойхбарг. Вы в качестве члена правительства собирались принимать меры по охране труда и боялись, что с[оциал]-д[емократическая] партия будет нести ответственность за те меры, которые Вы будете принимать?
Шумиловский. Я должен был в качестве члена правительства принимать меры не только по охране труда, но и другие. Рядом с этим я должен был участвовать в других вопросах и не хотел возлагать ответственность на всю партию...
Гойхбарг. Но все-таки Вы остались по своим убеждениям социалистом?
Шумиловский. По своим убеждениям — да, и стремлениям — да.
Гойхбарг. Основное убеждение социалиста — грозить самыми решительными мерами восставшим рабочим? Это согласуется?
Шумиловский. Нет, не согласуется...
Гойхбарг. Значит, в день, предшествующий аресту Новоселова и Шатилова, Вы не послали угроз рабочим применить самые решительные меры в случае забастовки?
Шумиловский. Самые решительные меры? Не думаю, чтобы я мог послать.
Гойхбарг. А не писали [ли] Вы в контрразведывательное отделение, что правительство не остановится перед принятием самых решительных мер?
Шумиловский. В контрразведывательное отделение — нет. Этого не могло быть.
Гойхбарг. Я прошу огласить телеграмму...
Шумиловский. Эта телеграмма мною была составлена и разослана. Только адрес контрразведки я не знаю. Это, вероятно, [она] уже послана была из министерства. Я отдал распоряжение эту телеграмму составить и отправить. Но я не имел в виду применения тех мер, на которые изволите намекать Вы.
Гойхбарг. А не знаете ли Вы, что через месяц в Омске вспыхнула забастовка железнодорожников, и Красильников рядом с этими мастерскими расстрелял пять железнодорожных рабочих... Они поставили рабочих, за ними солдат, за ними казаков, которые бы стали стрелять, если бы солдаты отказались; за ними чехословаков, на случай, если казаки откажутся, а Красильников сам достреливал. Этого Вам не было известно?
Шумшовский. Это не было известно. И если такие известия доходили, я просил принять решительные меры против насильников. К сожалению, результаты не достигались в силу того, что военное засилье было слишком велико...
Гойхбарг. А Вы не думаете, что принятие самых решительных мер означало такие меры, какие принимал Красильников?
Шумшовский. Этого не могло быть.
Гойхбарг. Вы протестовали против всякого насилия, а были ли протесты против действия Красильникова?
Шумшовский. Этого мне не было известно.
Гойхбарг. Здесь в зале находится рабочий-железнодорожник Ранцев, который может удостоверить относительно расстрела этих рабочих и обстоятельств этих расстрелов...
Защитник. …я просил бы огласить журнал [заседания] Совета министров от 27 мая 1919 года, где заслушан доклад Шумиловского о репрессиях, которые применяются по отношению рабочих, о расстрелах, которые производятся, о расстреле петропавловского комиссара труда, об арестах комиссара труда [Шемелева в Барнауле] и о необходимости принять самые строгие меры против таких насилий...
Гойхбарг. …подсудимый Шумиловский, Вы назначили для расследования этих событий чиновника Шкляева?
Шумшовский. К сожалению, это расследование не дало результатов, на которые я надеялся.
Гойхбарг. А Вы знаете, что Шкляев заявляет, что не только были арестованы комиссары труда, но вместе с 50 сотрудниками по культурно-просветительной части они были арестованы и подвергнуты порке?
Шумшовский. Министерство внутренних дел сообщило мне, со слов командированного чиновника, что расследование было произведено. Но оказалось, что эти меры были приняты по приказанию командующего дивизией или корпусом генерала [В. И.] Волкова.
Гойхбарг. Этого самого Волкова?
Шумшовский. Этого самого Волкова, который отбыл на фронт, и это было в той части войск, которая входила в состав волковской дивизии или корпуса. И когда происходило расследование, этой [воинской] части в Петропавловске не оказалось. Таким образом, найти настоящих виновников, не опросив их, не оказалось возможным.
Гойхбарг. А власть министра труда распространялась только на Петропавловск или и на другие части Сибири, где находилась дивизия Волкова?
Шумиловский. На ту территорию, где находился Волков, эта власть не распространялась. Фактически мы были совершенно безвластны, ибо где начиналось военное положение, которое начиналось на том[, левом] берегу Иртыша, мы были лишены всяких функций государственной власти. Там господствовали военные власти, которые делали что хотели.
Гойхбарг. И при таких обстоятельствах Вы считали себя Советом министров, подписывались министрами и т. д.?
Шумиловский. Да, это служит подтверждением фразы, произнесенной вчера свидетелем Патушинским, что это невероятное испытание для некоторых из членов правительства. То, что мы испытывали, это было глубокой душевной драмой.
Гойхбарг. А не было ли выхода: предоставить военным властям право делать то, что они делают, а не получать двух тысяч [рублей] в месяц?
Шумиловский. Жалование не такое большое, чтобы для этого стоило оставаться.
Гойхбарг. Да, но если Вы вспомните расценку, где машинистка получает 250 р[ублей], а министр труда 2 000 рублей, то Вы считаете это охраной труда? Знаете, сравнительно с 250 р[ублями] это было сносное жалование.
Шумиловский. Я не говорю, что это было жалование, за которое стоит держаться. Это было выполнение чрезвычайно тяжелой повинности, которую я добровольно на себя возложил. Временами хотелось покончить с этим кошмаром, но вставал вопрос: а не будет ли после этого еще более многочисленных жертв, еще хуже?
Гойхбарг. Где, по ту сторону Иртыша или в пределах одного городка?
Шумиловский. Прошу, чтобы мне была дана возможность дать объяснения. Выход был. И когда становилось невыносимо, я падал духом и подавал прошение об отставке. Этих прошений было подано несколько, но неотступные убеждения моих друзей, лиц, которые, может быть, сами анализировали положение...
Зафиксировано было только мое последнее прошение, которое должно иметься в делах Совета министров. Там подробно изложены мотивы, которые делали совершенно невыносимой мою дальнейшую работу.

Обвинитель Гойхбарг. Я прошу трибунал допросить свидетеля Ранцева. …в октябре 1918 года здесь, в мастерских на железной дороге, была объявлена забастовка рабочих?
Ранцев. Была.
Обвинитель Гойхбарг. Что после этой забастовки было сделано по отношению некоторых рабочих?
Ранцев. Пять человек было расстреляно.
Обвинитель Гойхбарг. Они какое-нибудь особое участие принимали в забастовке?
Ранцев. Этого я сказать не могу. Я их даже не знаю...
Обвинитель Гойхбарг. А кто распоряжался расстрелами?
Ранцев. Я не знал, что это за человек. Но говорили, что Красильников. …там было много народу, он вышел и говорил: «Вы слышите, как ваших товарищей расстреливают. Это будет и вам также, если будете продолжать забастовку».
Обвинитель Гойхбарг. А Вы не слышали, Красильникова за это судили?
Ранцев. Не слышал...
Обвинитель Гойхбарг. …разрешите мне задать вопрос подсудимому Шумиловскому...
Скажите, пожалуйста, подсудимый Шумиловский, в сентябре [1918 г.] была оглашена телеграмма Глосса, что арестованных членов [Сибирской] областной думы, несмотря на приказ Аргунова, уполномоченного так называемого [Временного] Всероссийского правительства, т. е. [Уфимской] Директории, не освобождают, так как на месте заявляют, что приказ отдан Вр[еменным] Сибирским правительством и должен быть отменен Временным же Сибирским правительством…
А не знаете ли, что другие члены Национального совета — [Ф.] Рихтер и [Я.] Кошек — арестовали Грацианова и искали арестовать Михайлова за то, что они устранили Крутовского и Шатилова и открыли поход на Сибирскую областную думу?
Шумиловский. Когда произошел арест Грацианова и стали известны попытки арестовать Михайлова и, если не ошибаюсь, Бутова, то мотивы этого мне были непонятны. Впоследствии для меня выяснилось, кажется путем сообщения моих личных знакомых, что эта цель преследовалась, что этот арест был ответом на арест Крутовского и Шатилова и на вынужденное подписание ими прошений об отставке...
Обвинитель Гойхбарг. Как Вы объясняете, что представители [чехословацкого] Национального совета отдают приказы об аресте Ваших сотоварищей по Административному совету Михайлова и Грацианова, если они не собираются делать из этого вывода?
Шумиловский. Я тогда понимал этот арест как ответ на арест Шатилова и Крутовского, т. е. что чехи считали их виновниками этого ареста и хотели применить к ним репрессию и принять ту меру, которая бы позволила им восстановить права Крутовского и Шатилова...
Обвинитель Гойхбарг. А не приходилось ли Вам слышать о том, что все-таки некоторых [социалистов] необходимо сохранить [в составе правительства], потому что необходим демократический фиговый листок?
Шумиловский. Не приходилось.
Обвинитель Гойхбарг. А не говорил ли в Вашем присутствии Старынкевич Вашему товарищу министра Третьяку, что его не тронут и не арестуют, потому что сейчас необходим демократический фиговый листок, и поэтому Вам и Третьяку ничего не грозит?
Шумиловский. При мне этого не было.
Обвинитель Гойхбарг. Я попрошу у трибунала разрешить мне спросить подсудимого Третьяка относительно демократического фигового листка, о котором он в своих письменных показаниях сообщает трибуналу. Скажите, пожалуйста, подсудимый Третьяк, при Вас Старынкевич говорил фразу, о которой я сейчас упоминал?
Третъяк. Старынкевич говорил, что в настоящее время социалистам никакой опасности не угрожает, т. к. правительство заинтересовано их оставить, [поскольку] необходим демократический фиговый листочек. Разговор происходил в первые дни моего вступления в правительство, около 28 ноября [1918 г.].
Обвинитель Гойхбарг. А обстоятельства этого времени Вас убеждали, что он правильно выражается?
Третьяк. Обстоятельства того времени были таковы. В один из первых дней, как только образовался колчаковский переворот, у Колчака расстроились отношения с Национальным чехословацким советом, и Национальный совет в Челябинске в своей декларации написал, что он считает кризис еще неисчерпанным и неизжитым. Это с одной стороны. С другой стороны, на другом конце, в Чите, в то же самое время была атаманщина, причем атаман Семенов не признал Колчака и, стало быть, как будто бы предполагал объявить самостоятельность. И вот в это время как раз я говорил со Старынкевичем, причем положение было такое: с одной стороны — Семенов, с другой стороны — [чехословацкий] Национальный совет. В то же время в Совете министров было состояние неуравновешенное, неопределенное.
Обвинитель Гойхбарг. Вы припоминаете, что чехословацкий Национальный совет после ноября [1918 г.] все-таки считал кризис неизжитым, т. к. социалисты Зензинов и Авксентьев были удалены?
Третьяк. Главным образом потому, что была разогнана Сибирская областная дума, т. к. с этих пор и образовалась трещина между Административным советом и чехословаками. С тех пор, как был совершен переворот, уже образовалась пропасть между чехословаками и Колчаком. И сколько ни пытались сгладить эту пропасть, она все более и более расширялась, принимая в отдельных частях войск даже острые контуры...
Обвинитель Гойхбарг. Подсудимый Шумиловский, в связи с данными пояснениями, может быть, Вы теперь не откажетесь подтвердить, что по отношению к некоторым… подчинение так называемой [Уфимской] Директории с большинством [из] с[оциалистов]-р[еволюционеров] было вызвано настояниями чехословацких войск?
Шумиловский. Тогда я этого, мож[ет] быть, и не знал. Но последующие впечатления, которые наслаивались одно за другим, заставляют меня признаться, что для некоторых членов [правительства] такой выход представлялся, быть может, наиболее приемлемым.