August 26th, 2021

Георгий Виллиам о России, которую мы потеряли. Часть VIII: Барыня

Из книги Георгия Яковлевича Виллиама «Хитровский альбом».

В громадном зале подвального этажа варом варит народ. Горы съестного навалены на прилавке, колоссальные котлы в особом отделении полны всякого рода горячими кушаньями... В обитом цинком ящике предлагается «бульенка» — продукт, вполне достойный того, чтобы поговорить о нем особо.
В собственном смысле «бульенка» — это вываренное донельзя при приготовлении бульона мясо, продаваемое поварами ресторации всякому, кто не брезгует. На Хитровке это вываренное мясо слегка поджаривают и продают порциями на 1 коп., на две. Продукт, правда, подчас отвратительный, но дешевый, общедоступный. И об нем сложилась зловещая поговорка:
— Кто попробовал «бульенки», тому не уйти с Хитровки!
[Читать далее]
Гам стоить в подвале, стелется сизый дым махорки, всюду мелькают бледные, потные половые. Летом здесь тяжелый запах трупарни, а зимой огромными клубами носится при открывании двери пар. И сквозь дым и чад тускло светят немногие ацетиленовые горелки. Здесь закусывает и пьет чай половина Хитровки — это знаменитая чайная Брыкова.
В задней комнате подвального этажа, около «черного» хода, сидят за столами несколько аборигенов чайной, все время проводящих за чаепитием. В большинстве это пожилые женщины. Правда, иногда попадаются между ними и молодые, почти дети.
К занятым женщинами столам подходят мужчины, заговаривают с ними, пьют чай, курят. С обеих сторон делаются предложения известного сорта, после чего, предварительно договорившись: «гривенник или пятиалтынный?» счастливые парочки уходят куда-то. Местные вивёры и щеголи, — какой-нибудь тщательно выбритый и причесанный, но босой и в одних кальсонах «стрелок» или «кисетник», — ухарски шутят с красавицами. Иногда с деловым видом подсаживается к своей «марухе» «кот», идут семейственные разговоры, счеты; бывают драки, т. е., вернее: «марухи» избиваются «котами». Но обыкновенно время проводится мирно. Чай — уж такое солидное занятие.
Среди этих «торгующих телом», — надо им отдать справедливость, крайне грязных, пьяных и тупых, — женщин изо дня в день восседает за чайным столиком, с коротенькой трубкой в зубах, старая барыня.
Лет ей, правда, не особенно много — 45—50, но выглядит барыня положительно старухой. Бледное, землистое, обвиснувшее мешками лицо, словно плавающие в какой-то жидкости тусклые глаза, седой пучок волос на голове. А изо рта вместе с желтыми остатками зубов вечно торчит трубка. Едва ли и во сне барыня с ней расстается.
Одета барыня в грязный капор, обычно без нижнего белья, как и все почти хитровские дамы, держит себя солидно и просто. В каждом движении ее видна настоящая барыня, примирившаяся с своим положением, но цену себе знающая.
Необыкновенно добродушное, веселое даже существо эта несчастная старая барыня. Вечно-то она что-нибудь кому ни на есть советует, участливо выслушивает исстрадавшуюся бабенку, хотя и величающую сама себя «марухой», но все еще думающую свои простые бабьи думы, проливающую дешевые бабьи слезы... И, рассуждая, А. Я., — так зовут барыню, — делает сдержанные жесты, ни дать ни взять как в хорошей гостиной.
А. Я. очень любить выпить. И ради этого занимается проституцией. Но и это делает как-то просто, словно без грязи. Добродушно взглянет на обожателя, потреплет его по плечу и притом не позволит себе ни малейшей сальности. С нею вообще можно прожить бок-о-бок неделю и не услышать от нее ни одного неприличного слова. И тем не менее А. Я., несомненно, профессиональная проститутка...
Я не раз ломал себе голову над тем, что за субъект А. Я.? Человек она, несомненно, образованный, у нее уверенный, мужской почерк, довольно пространные общие знания. Она знает, например, в какой стране протекает река Амазонка, знает, кто такое был Петр Амьенский и наш Владимир Мономах, на звездном небе может указать Большую Медведицу, Плеяды и пр. общеизвестные созвездия. Одним словом, знает много вещей, совершенно незнакомых рядовой хитровской женщине.
О своем прошлом А. Я. говорить не любит. Знаю я только, что она была замужем, овдовела, бездетна. Есть у нее и родные; но относится она к ним до крайности странно. Вполне очевидно, что у нее с ними сохранились безукоризненно хорошие отношения и что они, тем не менее, вполне не осведомлены относительно ее настоящего положения и профессии. Словно соглашение какое-то между ними существует.
Раза два в год барыня пишет письмо сестре. Та немедленно высылает ей денег; А. Я, приоденется и уезжает с Хитровки. Иногда надолго. Но рано или поздно, а возвращается. И переход от иной жизни, вероятно лучшей, к сидению в чайной в ужасном подвале на Хитровке как-то незаметен на ней. Все такая же она солидная, рассудительная, добродушно-веселая. И с такою же усмешкой отправляется хотя бы в первый же день по приезде в компании со случайным «гостем» «под нары».
Один раз она пропадала около года.
— На железной дороге служила, — просто рассказывала она, вернувшись.
И ни звука больше. Словно это самое обыкновенное дело: сегодня служить на железной дороге, а завтра проституировать на Хитровом рынке.




Георгий Виллиам о России, которую мы потеряли. Часть IX: Певец

Из книги Георгия Яковлевича Виллиама «Хитровский альбом».

Пасмурное утро в ночлежке.
Около «каморки» хозяина слоняются, как осенние мухи, чающие опохмелиться. Почти все «пустые», т. е. без гроша. Слышатся тяжелые вздохи, иногда иной не выдержит:
— Иван Иваныч, есть на тебе крест?
Иван Иваныч выкатил вперед обтянутое розовым ситцем брюхо и сонливо моргает маленькими, свиными глазками. Перед ним на непокрытом столе большой медный чайник с водкой, разных размеров стаканчики и чашка с намоченной в воде клюквой. Вернее — с клюквой, плавающей в грязи, ибо достают ее из чашки пальцами. На полу вздымаются горою мешки с винною посудой. Дело у Ивана Иваныча большое: в день до двадцати ведер, случается, продаст.
[Читать далее]— Вы чего, — обращается он к страдальцам, — чего тут ноете?
— Выпить бы, — раздаются нерешительные голоса.
— Селедку, должно быть, ели?! — издевается хозяин, затем категорически заявляет: — Ваши деньги!
— Иван Иваныч!..
— Ваши деньги! Без денег отцу родному капли не поверю, — решительно говорит Иван Иваныч. — А ныть станете — за дверь!
Около нар появляется подметало: безобразный, громадного роста старик — «Орёлка» по прозвищу. В руках у Орёлки швабра.
— Ну, вы чего тут липнете? — вопрошает он довольно сурово.
Чающие выпить пятятся: Орелка старик не задумывающийся, притом очень сильный и злой.
— Хорошенько их, Орелка, — высовывается из-за двери хозяйка. — Ишь, покоя человеку не дают... Иди, Ваня, чай пить, — приглашает она хозяина, — чего с ими, с лешманами, сидеть! Пока Орелка отпустить может, коли кому надо будет.
В это время с шумом распахивается дверь, и в номер вместе с клубом морозного пара врывается огромное взлохмаченное, полуголое существо. Это тенор З.; за ним, приплясывая, входит с семиладной гармонией тощий, весь согнувшийся гармонист Е. Оба они, и тенор, и гармонист, пьяны.
Наружностью своею З. очень похож на Несчастливцева из «Леса» Островского, как его ставят в Малом театре; трагической участью, пожалуй, тоже. Худенький гармонист Е. близок к Аркашке Счастливцеву из той же комедии: такой же живой, трусливый и наглый.
Тенор подходит к двери каморки и обращается к хозяину. Говорит он во все горло.
— Дай водки, Каин ты этакий!
— Ваши деньги, — равнодушно парирует Иван Иванович, втайне очень довольный предстоящим развлечением.
— У меня нет денег; дай мне водки! — еще громче вопит тенор. — Убью!!
Он входить в каморку и поднимает над толстяком свои большие, сильные руки. Но хозяин отлично знает, что З. мухи неспособен обидеть. Поэтому он не трогается с места и говорит:
— Ты бы лучше спел нам, З.
Тенор мгновенно оживляется.
— Ты, ты, змеиная душа, хочешь, чтобы я, артист не только по паспорту, но и, по душе, тебе спел?
— Да будет вам кричать, — вмешивается хозяйка. — Идите своей дорогой, нужно нам ваше пение.
— Оставь, — кротко удерживает супругу Иван Иваныч. — Не твоего ума дело. Видишь, ни ножа у него, ни образа: ни зарезаться, ни помолиться.
Певец несколько понижает тон.
— На сколько же тебе спеть, Каин? — глубокомысленно спрашивает он.
— Валяй на копейку.
Тенор выходит на середину каморки, становится в позу и, проведя рукой по курчавым, седеющим волосам, затевает надтреснутым, срывающимся голосом какую-нибудь арию.
Хозяин и осмелевшие, решившиеся подойти поближе к Орелке «страдальцы» молча слушают...
Голос у певца плохой, мелодия пьесы вся исковеркана, но ночлежка жадно слушает. Гармонист Е., задрав кверху голову, дожидается очереди. Наконец, З. кончает, и вся ночлежка покатывается с хохоту. Больше всех хохочет «сам». З. недоуменно оглядывает хохочущих. Наконец, опомнившись, величаво подходить к столу и требует:
— Деньги!
Иван Иваныч выкидывает ему медную копейку. Тут-то и начинается, так сказать, «гвоздь» представления.
Получив монетку, З. подходить к Орелке, швыряет копейку на стол и безапелляционно произносит:
— Налей!
Орелка в это время кушает селедку, Кушает он ее обыкновенно так: возьмет неочищенную селедку, даже не обмоет ее, и съест всю, с головой и хвостом. И руки после этого вылижет.
— Чего еще? — сердито вопрошает он певца.
— Налей, — повторяет тот.
— Это на копейку-то? — удивляется Орелка.
— Ты говорить... гад? — свирепо выкатывая глаза и подымая над Орелкой руки, вопит З.
В дело вступается хозяин.
— Налей, — примирительно говорит он Орелке и обращается к З. — Ну, подходи, что ли... прорва!
Певцу за копейку наливают наперсток. Обыкновенный наперсток для шитья. З. с серьезным лицом берет его двумя пальцами и с наслаждением пьет. Закусив клюквой, он некоторое время стоит в нерешительности. Потом направляется к двери.
— Стой, — кричит ему вслед хозяин. — Катай еще на семитку!
Тенор останавливается и, смерив его с головы до ног невыразимо презрительным взглядом, молча повертывается и уходит.
Карьера З. и его спутника — гармонист всюду шляется за тенором, хотя тот никогда не позволяет ему аккомпанировать себе, презирая «плебейский инструмент» — гармонию, — очень несложна: во всю свою сознательную жизнь они не сделали ни одного бесчестного поступка и во всю свою жизнь не бывали не пьяны без особо уважительных на это причин.
Познакомились и сошлись они еще в консерватории. На обоих возлагались их профессорами когда-то большие надежды. Но ни второго Мазини из тенора, ни Паганини из скрипача не вышло. Оба они что-то очень скоро «сошли с рельсов» и после короткой разлуки снова встретились — сперва в большом ресторане, в оркестре, потом в «заведении без древних языков» и, наконец, на эстраде в работном доме, где они находились на призрении. Завершилась вся их жизненная эпопея Хитровым рынком, причем скрипач переменил свои инструмент на семирядную гармонику и вследствие этого быстро прославился на всю округу.
З.—натура богато одаренная, как будто легко переносит свою участь. И только по тому, что даже пьяный выбирает он для пенья всегда захватывающие, задушевные или же прямо скорбные мотивы. По тому, как дрожит и вибрирует при исполнении их его пропитой голос, как страдальчески морщится его лицо — видно, что, ох! как нелегка, на самом  деле, ему его теперешняя горькая жизнь. Самое дорогое во всякой поэзии, вспышки недюжинного таланта, как золотые зерна вспыхивают в его пении, тогда как само это пение давно уже напоминает нечто похожее на лошадиное ржание. И когда он пьяный поет и видит вокруг себя напряженные от сдержанного смеxa лица слушателей, которые ждут только конца, чтобы расхохотаться, такая невыразимая больная тоска безумным огнем загорается в его обычно мутных глазах, что жутко становится и хочется подальше уйти от этого бьющегося в смертельной агонии человека.