August 27th, 2021

Георгий Виллиам о России, которую мы потеряли. Часть X: Белые спинки

Из книги Георгия Яковлевича Виллиама «Хитровский альбом».

В производстве строительных работ существует род труда, требующий такой ломки здоровья, что его великодушно оставляют в безраздельное заведывание наиболее здоровой части населения Хитрова рынка. Я говорю о носке кирпича на строящиеся здания.
Московские золоторотцы, «злая рота», как они называют сами себя, для носки кирпича надевают на спину традиционный жилет русского переносчика тяжестей с длинною, почти до коленных сгибов, холщовою спинкою, посередине которой у волжских ключников, например, укреплена полка — упор для тяжестей. Отсюда у подносчика кирпича и прозвище — «белая спинка».
Кирпичи «белые спинки» носят на «козе», очень оригинальном приспособлении, близко напоминающем вьюк одногорбого верблюда. На козе укладываются 28-30 (а иногда и больше) кирпичей, весом около девяти пудов, и с этой ношею «белая спинка» поднимается по «лесам» на 4-й, 5-й, 6-й этаж строящегося дома. При этом надо сказать, что вся тяжесть сосредоточивается непосредственно на крестце.
[Читать далее]Работа эта настолько непомерно тяжела, что выполнять ее могут только самые сильные люди и притом очень короткий срок — два, три сезона. Редко больше. И за работой они для поддержания сил часто должны большими дозами пить водку — иначе свалишься, потому что работа эта недаром зовется «ломовою». Дело в том, что тяжесть в 9—10 пудов на громадную высоту по почти вертикальным мосткам впору втащить доброй лошади, да и та долго не проработает... Словом, при этой работе от человека требуется выносливость и сила тяжеловоза. И это не преувеличение: «белая спинка» в день выносит до 2 с половиною тысяч кирпичей, что равняется почти 900 пудам.
Для того чтобы работа шла спорее, подрядчики заставляют «белых спинок» работать от тысячи штук и носить артелями: артельщики сами будут в своих интересах следить друг за другом и плохого работника не потерпят. Предводительствует такою артелью обыкновенно так называемый «батырь».
Проработав строительный сезон, порядком надорвав здоровье, «белая спинка» зимою вынужден обращаться ко всякого рода «художествам». Он «припевает» около выпивающих, барышничает, «стреляет», даже ворует. Странно и жалко видеть детину, который по росту и сложению стену может своротить, мерзнущего, согнувшись, около бесплатной столовой, у «Ручкина», или семипушечным басом выпрашивающего «на могилу» где-нибудь на занесенном снегом бульваре. Но голод не тетка, и «белая спинка» художествами по зимам не только занимается, но и кормится.
Одного из них, человека из таких, про которых еще Некрасов сказать, что «он до смерти работает, до полусмерти пьет», узнал я во время такого оригинального обстоятельства. «Белые спинки» предприняли на Хитровом рынке поход против мелких воришек — «кисетников», жестоко избивая и изгоняя их с площади и из ночлежек. Делом этим «белые спинки» занялись «решительно и с усердием», и много «кисетников» и «огольцов» попало в этот день с разными увечьями в приемные покои и больницы. Было это, помнится, лет десять тому назад.
Федька Бедность, «белая спинка», о котором я говорю, малый неукротимый и словно весь кованный из железа, усердствовал не меньше других и, по его словам, «сбил себе все мосолыжки на руках» о преследуемых воришек. Поэтому уже под вечер он, изловив какого-то тщедушного парнишку и подмяв его под себя, ухватив «песочинку», т. е. булыжник с очевидным намерением хватить им «кисетника» по «кумполу» — по черепу иными словами.
— Ты что делаешь? — вскрикнул я, подбегая к нему.
Бедность бросил «кисетника», поспешившего улизнуть, и кинулся ко мне. Но «песочнику», тем не менее, бросил и через полминуты бурливого гнева «образумился» и, плюнув, отправился хватить с горя и с устатку «тройнушку».
Проживал Бедность лето и зиму у одного и того же «батыря». Летом носил кирпичи; зимой стрелял по будням, а по праздникам околачивался у Сухаревой, подносил купленные там обывателями вещи до дома, получая за это пятак и гривенник, которые тут же и пропивал. Если попадалась тут подвыпившему Бедности вещь «без хозяина», как он говорил, то он тащил ее с собою на «Мудрый» рынок и, продав там, пропивал.
Пьяный Бедность становился посмешищем всего нумера и откалывал такие шутки, что после сам удивлялся, как только его бог спас. Человек он был и трезвый смелый донельзя, пьяный же положительно не останавливался ни перед чем...
К тому же тело Федьки было какое-то особенное.
Входит он пьяный в праздничный вечер и начинает безотвязно приставать к хозяину, своему батырю.
— Пойдем, Кузьмич, стукнемся по разику, по любезному!
Долго терпит батырь; потом возьмет, что под руку подвернется потяжелее, полено ли, ножку ли от кровати или просто палку от швабры, и начинает изо всей силы колошматить несчастного Федьку. И только что кончит, как тот уже снова вскочит и примется за него. Продолжалось это обыкновенно до тех пор, пока батырь не засучивал рукава и начинал бить Бедность в «серьезные» места: «под дыхало», «под микитки» и в прочие, действительно, болезненные и опасные области тела. Тогда Бедность принимался плакать о том, что его убили, а потом ложился спать и утром вставал, как ни в чем не бывало.
Пьяный Бедность величал себя почему-то Евгением и так неистово орал на дворе и на площади, что за укрощение брались даже дворники. Но он и их не боялся, хотя попасть в руки дворникам Хитрова рынка боятся самые отчаянные сорви-головы. Прежде всего потому, что на дворниках надеты тяжелые, подбитые гвоздями сапоги и во время избиения они не жалеют их.
Пролетит иной раз Федька Бедность ступеней 30 по каменной лестнице кубарем и, долетев донизу, пойдет вприсядку. Словом, не человек, а железо по крепости.
Лицо у Бедности самое добродушное и глупое. Притом рябое. Разговоры больше сводятся к односложным восклицаниям. И если не работает Федька и не «гомозится» пьяный, то, наверное, спит. Но каково же было мое удивление, когда однажды в мои руки попала паспортная книжка «белой спинки».
Оказался Федька пехотным офицером, состоящим в запасе армии.




Георгий Виллиам о России, которую мы потеряли. Часть XI: Куклима

Из книги Георгия Яковлевича Виллиама «Хитровский альбом».

По зимам на Хитровом рынке свирепствует тиф. Городская санитария борется с ним, как умеет, но тифозные бациллы, как победоносная рать, смеются над усилиями людей сколько-нибудь сократить их смертоносную ярость. В ночлежках моют и скребут нары, ходит врачебный дозор, а в ужасных лохмотьях ночлежников плодится и множится зараза.
По улицам, ведущим к городским больницам для чернорабочих, тянутся длинные обозы извозчиков, подвозящих больных из лечебниц. А из больниц по утрам выезжают большие фургоны с мертвыми телами, направляясь к кладбищам. Нехорошо становится на душе, когда видишь сидящих по два на извозчике бледных, трясущихся людей в черных бобриковых халатах и в хитровских «елкасах» на головах: знаешь, что большинство этих несчастных — кандидаты в «мертвые фургоны».
[Читать далее]У больничных врачей даже термин особый выработался: вместо прежнего «mors», уже понятного приговоренным к смерти, они говорят просто: «сыграет в ящик», говорят, само собою, по-латыни.
Зимою городские больницы завалены обывателями Мудрого рынка. Редкий из них хотя раз за зиму не схватит какую-либо форму тифа; при этом похворать, вернее — полежать в больнице для большинства — одно удовольствие. Доходит до того, что больным завидуют здоровые, которым, правда, приходится терпеть горе, но зато не улыбается пока что перспектива «сыграть в ящик».
Есть даже специалисты по части симуляции болезней. Бактериологическое исследование крови, конечно, устанавливает отсутствие действительной болезни, но... исследование-то производится уже в больнице, а там, коли попал на положение тифозного, то — болен или здоров, а две недели прожить можешь. Опытного врача или фельдшера, конечно, провести, куда мудрено, но, бывает, проводят.
Несколько лет тому назад я заразился на Хитровке тифом, был установленным порядком отправлен в больницу и там познакомился с «Куклимой».
Это был господин странный во всех отношениях: по фамилии, по профессии и по характеру.
Во-первых самое название «Куклима» было уже совсем фантастическое. «Куклима» на жаргоне тюрьмы и Хитрова рынка означает нечто вроде «генерала Кукушкина». «Показаться на Куклиму —значит назвать себя судебной или полицейской власти чужим, несуществующим именем.
Во вторых, профессия «Куклимы» была тоже не из обыкновенных. Был он отчасти вор, отчасти сутенер, отчасти же вольный художник — церковный певчий. Правда, тенорок у него был, как говорится, собачий, но доход некоторый все-таки приносил.
«Куклима» в компании с несколькими ветеранами певческих капелл пел в церквах в течение постов и по праздникам; в прочее время отхватывал залихватские плясовые и другие песни, расхаживая под предводительством гармониста по нумерам.
Странное явление эти певцы на Хитровом рынке. Вообразите себе ночлежную квартиру, удушливый воздух, вонь, томительное отчаяние, навеянное безысходностью положения и похмельем. И вдруг в эту юдоль скорби и тяжелых вздохов врываются разухабистые звуки «Барыни», сопровождаемые топотом пляски. А потом несется песня, от которой еще больше тоскует сердце.
А характер «Куклимы» проявлялся следующим образом.
Тяжело больной, доставленный поздно ночью из полиции, «Куклима» первое время испуганно молчал и только озирался по сторонам, как пойманный зверок. Видимо, он впервые был в больнице, а, пожалуй, и серьезно болен был в первый раз: парень он быль очень еще молодой — и вся необычная обстановка больницы сильно напугала ого. Вообще с вечера «Куклима» был робок и прямо жалок. Но наутро он огляделся, перекинулся словом с подвернувшимся знакомым и, хотя и страдал от болезни, но сразу почувствовал себя в той сфере, в какой можно было развернуть и обнаружить свои таланты.
Оп принялся хныкать, привередничать, жаловаться, а когда доктор спросил про него у дежурной сердобольной, не вскакивал ли он ночью, так как он, очевидно, алкоголик, и сказал, что за ним нужен бдительный надзор, он сделался совсем невозможен. К вечеру «Куклима» начал бредить. Он ругался, хохотал, вскакивал и бросался в коридор. Один раз его едва успели схватить на крыльце. Словом, измучил сиделок и надоел всем больным. И тогда за него взялся один из своих.
Громадный детина с всклоченной бородой, шатаясь от слабости, подошел к кровати «Куклимы», около которой суетился приставленный для порядка дядька, и, не повышая голоса, спросил:
— Долго будешь гужеваться, тварь?
«Куклима» поднял глаза и сразу затих. Перед ним стоял один из хорошо известных ему «ребят», и он понял, что над ним куражиться неудобно.
— И чтобы не слыхать тебя было! — властно повторить больной из «ребят» и, постояв еще некоторое время около «Куклимы», лег на свою кровать.
В палате воцарилась тишина.
На другой день температура у «Куклимы» пала, но он перестал отвечать на вопросы, перестал есть. Худой, с темным лицом и широкими синими кругами под глазами, лежал он неподвижно, как бесчувственный, на кровати ровно семь суток. Не ел, не говорил ни с кем ни слова. И только по ночам осторожно подымал голову и украдкой оглядывал палату.
На седьмой день, в великолепное солнечное утро, «Куклима» воскрес. Он встал с постели и, не говоря ни слова, подошел к печке. На одном из залитых светом изразцов заседала компания мух. «Куклима» взмахнул рукой, захватил, сколько мог, мух и, снова не говоря ни слова, лег на свою постель.
Что означал этот фортель — не знаю, но только врач отделения, человек безусловно гуманный, заподозрив уже давно бесцельную симуляцию сумасшествия со стороны «Куклимы» прямо и просто спросить у него:
— Дурака валяешь?
— Что же мне не валять? — нагло отвечал «Куклима». У меня оброк заплачен. Зачем держите меня здесь? Уморить хотите? И буду валять!
Врач отошел в недоумении, не зная, что предпринять. И вдруг в палате раздалось истерическое рыдание. Доктор оглянулся: рыдал «Куклима». Он вернулся и, положив ему на плечо руку, спросил мягко:
— Да что с тобою, парень? Чего ты все колобродничаешь? Какая тебя муха кусает, говори?
— Мать вспомнил! — снова нагло ответил «Куклима», продолжая рыдать.
На другой день «Куклиму» выписали за озорство. И никому не пришло в голову, что вышло все так потому, что на затравленного жизнью хитровца страшно подействовала необычная обстановка больницы и пробудила в нем потребность... поломаться, потешиться, вознаградить себя за заброшенность в течение долгих лет.