November 8th, 2021

Василий Климков о карательных экспедициях 1905 года. Часть II

Из книги корреспондента газеты «Русь» Василия Климкова «Расправы и расстрелы», вышедшей в 1906 году.

Пытки и расстреляние арестованных на Пресне (из показаний арестованного).
«Без всякой причины я был арестован и избит солдатами Семеновского полка в воскресенье 18 декабря, в 10-11 час. утра, когда проходил с Кудринской площади на Кудринскую улицу. Отвели меня к Горбатому мосту в какую-то рамочно-багетную фабрику (кажется Брея) и все время, когда вели, казаки, городовые и солдаты били нагайками; нисколько раз от ударов в затылок я летел кубарем. Все это делалось на глазах у проходившей и проезжавшей публики.
[Читать далее]В этом пункте за воскресенье были следующие арестованные: 1) студент Моисеев. Брата его расстреляли (как ему сообщил офицер) за день до того. Он сам добровольно явился в этот пункт, так как обещал это хозяйке квартиры (или дома), в противном случае должен был быть расстрелян ее дом; 2) какой-то вольноопределяющийся Перновского полка в статском; 3) Филаретов — депутат с фабрики Щербакова; 4) двое каких-то студентов (братья); 5) какой-то еврей, зубной врач, служивший источником бесконечных надругательств и осыпавшийся бранью за еврейское происхождение; 6) нисколько рабочих. Двое из числа арестованных, состоящих на государственной службе, были отпущены к вечеру...
Голодные (пищи нам не давали), на сильном холоде (в неотопленной конторе фабрики) мы разместились на полу. В 4 часа утра нас разбудил резкий оклик офицера: «ну, вставай! Моисеев, пожалуйте». Из окон видно, как промелькнули тени: офицера, Моисеева, а за ним солдата. Проходит ½-1 минута. Раздается тут же где-то совсем близко залп из нескольких ружей. Через минуту офицер снова возвращается. «Филаретов (при нем ничего не нашли), пожалуйте»! И снова через минуту залп. Снова возвращается офицер. «Стройся все! Выходи на улицу все вместе». Мы переживали ужасные минуты. Мелькала у всех нас мысль, что нас расстреляют всех вместе. На улице нас окружили конвоем. Картина была ужасная. Кругом войска, солдаты, пушки, горящие дома и абсолютная тишина. Резко раздается голос офицера. «Казак с нагайкой, сюда! Вольноопределяющийся! Скидывай брюки»! И вот он лежит на снегу при трескучем морозе. Солдат прикладом держит голову, а казак сечет, сечет...
Нас переписали и повели в камеру. Чтобы пройти в помещение для камер, нужно пройти двор. Нас буквально провели сквозь строй, и когда мы проходили, нас лупили чем попало. Когда мы сбегали с крылечка, там стояли с дубинками и ими прогуливались по нашим головам и спинам. Когда мы сбежали вниз, внизу стояли солдаты со штыками и не пускали нас бежать. В таком кругу мы простояли несколько минут.
Укрыться от ударов было некуда. Затем нас нарочито (это было совсем не нужно) повели в помещение солдат, дежуривших в этой части, и там нас опять избили. Затем еще один коридор, еще одно крылечко с препятствиями и мы, наконец, в новом ведомстве — полиции. «Теперь вас бить не будут», утешал нас городовой. Нас ввели в камеру, в которой были уже арестованные; таким образом, нас собралось 17 человек в камере величиной в 3 шага длины и 5 шагов ширины. Все улечься мы не могли. Одна половина стояла или сидела на полу, а другая, тесно сомкнувшись, лежала на нарах. В некоторых других камерах не было парашек и к нам водили людей из этих камер для отправления своих нужд. …спать не было возможности из-за клопов, кишмя наполнявших камеру. Камера напоминала собой больничный лазарет. Все с повязанными головами, щеками, свернутыми челюстями, с колоссальнейшими синяками. Многие до того были избиты, что не могли ни сидеть, ни лежать. Одного наборщика ив типографии Сытина 2 казака били в грудь. Поставили его в стенке и били локтями. Он там же начал харкать кровью. Одного помощника фармацевта избили до полусмерти».
Через два дня заключенных перевели на Прохоровскую фабрику. Здесь собралось человек около 150 задержанных и начался разбор:
«…Всех арестованных распределили на 3 группы: 1) комната налево — смерть, 2) направо — неопределенное, 3) группа, предназначенная для сечения. Освобождались только те, которые свою голову выкупали указанием 2-3 других. Тут же можно было наблюдать ужасающие сцены: молоденький студентик инженерного училища — Алексей Григорьев, лет 19, попал без всяких причин. Шел с отцом мимо Пресненского участка. Его задержали, отца не арестовали. Из разговора с ним я вынес впечатление, что совсем зеленый еще. Вдруг выскакивает какой-то рабочий и говорит: «Ваше бл-ие, это наш главный оратор». И его повели в комнату налево. Какая-то баба, когда освобождали одного (очевидно, выдававшего) закричала: «да как же вы отпускаете главного нашего дружинника?» Его снова повели в застенок, оттуда немного позже его снова выпустили, причем офицер говорил: «ну, покажем же мы бабе». Бабу повели в левую комнату, затем она криками и мольбами добилась того, что ее отвели направо. В таком напряженном состоянии мы провели весь день.
Вечером начался «суд». В 5 часов вечера нашу партию вызывали во двор, а затем по одному вызывали к военному суду, состоявшему из докладчика — офицера Семеновского полка, двух жандармских офицеров (в штатском) и одного какого-то военного...
Следователь с видом человека, рассказывающего смешной анекдот дамам на балу, вел доклады приблизительно следующим образом:
«Вот представляю вам — оригинальный субъект-дворник, в то же время оратор при их бывшей забастовке…»
Или таким образом: «Портной без работы, но позволяет себе упоминать городовым о какой-то чести. Его, конечно, избивают... А он, наглец, ударяет городового»... Арестованным, сеченным и расстрелянным можно быть за следующее; 1) за длинные волосы — у рабочего, принятого за студента, 2) за белую папаху, 3) за смуглый цвет кожи, если принимали за жида, 4) за студенческую тужурку под пальто, 5) расстреляли одного студента, у которого нашли в одном кармане красный платок, а в другом какую-то революционную песнь, 6) арестовали одного пожилого кассира железной дороги, у которого табак завернут в красную бумагу, и его избивают до полусмерти, 7) за то, что не находили креста, и т. д. Словом, за каждую мелочь можно было быть высеченным и расстрелянным. В протоколах следствия так и было записано: «За то, что шел не по самой короткой дороге к месту назначения», «за белую папаху» «за подозрительные длинные волосы» и т. д.»
Многих уцелевших от расстрела ожидала экзекуция. Без душевного содрогания и леденящего кровь ужаса нельзя читать эти строки:
«Нас, оставленных в комнате и обреченных на сечение, вывели на двор, окружили солдатами, вызваны были 4 казака с нагайками, им было приказано сечь изо всей силы, иначе им угрожали их сечь, а затем наш следователь, с видом дирижирующего танцами кавалера, сталь выкликивать фамилии. Скидывались брюки, на голом снегу укладывали лбом в землю. Один солдат придерживал прикладом голову, а 4 казака секли так, что волосы становились дыбом. Крики, стоны и вопли раздавались все время.
Я видел руки двух высеченных студентов. Они сначала напоминали рубленые котлеты, а потом вспухли до ужаса. Всю партию, за исключением 5-6 человек, высекли. Во время того, как секли, раздавались какие-то залпы. Затем нас оставили на дворе, где мы и стояли под градом насмешек солдат, сопоставлявших холод погоды и теплоту некоторой части тела.
В это время мимо нас проехали две телеги, на одной стояли возница и городовой, на другой — городовой стоял на грузе телеги.
Солдаты, указывая на телеги, говорили нам: «Видите, как вашего брата расстреляли и как мясо развозят, так и вас будут». Да и по очертаниям груза на телегах, закрытых рогожами, не было никаких сомнений, что это трупы...»
...
Убийство профессора д-ра В. В. Воробьева.
Жертвой непостижимого произвола погиб талантливый, уже известный учеными трудами, профессор В. В. Воробьев.
Профессор оказывал помощь раненым и, как врач, не разбирал, кто были эти несчастные страдающие люди. Он самоотверженно подавал помощь и дружинникам, и солдатам, и случайным жертвам.
В субботу 17 декабря около 5 часов вечера, когда Большую Пресню заняли войска, в квартиру доктора в доме Катлама на Большой Пресне, у подъезда, позвонили. Воробьев, пивший чай в кругу своей семьи, встал, чтобы открыть двери на звонок. В переднюю ворвались три господина, одетые в полицейскую форму.
Один из вошедших, оказавшийся впоследствии приставом Ермоловым, обратился к доктору Воробьеву:
— Вы перевязывали дружинников?
— Я перевязывал раненых, а кто они — не спрашивал!— ответил профессор.
— У вас «Красный крест»?
— Нет!
— У вас есть оружие?
— Да, есть револьвер, но я имею разрешение от градоначальника, — сказал Воробьев.
— Покажите! — попросил пристав Ермолов.
Профессор поворачивается, чтобы идти за револьвером. В этот момент пристав стреляет ему в затылок, и профессор, смертельно раненый, падает...
Пуля засела в мозгу. Через несколько часов профессор скончался.
...
Одурманенные зачастую вином, раздраженные, озлобленные, а главное без всякого офицерского надзора, солдаты иногда прямо-таки изумляли своей жестокостью.
Чем объяснить например, такой случай? В Б. Палашевском пер. у окна (флигель далеко от улицы) появилась молодая девушка-прислуга. В это время по переулку проходил солдат одного из гренадерских полков. Увидев девушку, он припал па колено и прицелился...
— Барин, барин, — словно прикованная к окну, закричала девушка, — никак в меня солдат целит?
Грянул выстрел и девушка, как подкошенная, упала с простреленной головой.
Еще случай такой же жестокий и непостижимый.
На Петровке, в молочной торговле, сидела кассирша, молодая девушка.
Проходивший мимо солдат прицелился и убил наповал несчастную...
...
На этих днях… арестовали сестру милосердия Б. и еще двоих каких-то неизвестных ей мужчин. Поводом к аресту послужило нахождение их в вооруженной толпе.
В участке неизвестных жестоко избили, а на долю сестры досталось только два тумака от одного из городовых...
Один из избиваемых кричал:
— Вы не защитники отечества, а истязатели... Я всегда был монархистом, а теперь сделаюсь революционером!..
В эго время на Тверской разыгралось сражение. Загрохали пушки, затрещали залпы...
Только что выслушавший кого-то по телефону, околоточный громко сообщил:
— Циркулярное приказание его превосходительства применять самые беспощадные меры...
В участке же находился взвод вооруженных ружьями городовых, готовых выйти на Тверскую на подмогу войскам.
На вопрос одного из городовых, как обращаться с публикой, околоточный отвечал:
— Стреляйте и бейте беспощадно!..
...
Войска обстреливали проезд Тверского бульвара. Несчастная публика, неожиданно застигнутая на улице выстрелами, в паническом ужасе металась в поисках укрытия от пуль.
Толпа человек около двадцати, среди которой были женщины, дети и старики, ринулась к ближайшему церковному дому... Увы, ворота церковного дома оказались запертыми, что, впрочем, согласовалось с правилами, объявленными генерал-губернатором.
Обезумевшие от ужаса люди подняли отчаянный стук. Наконец, после долгого томительного ожидания, на крыльце за воротами появился солидный священник в теплой богатой шубе.
— Уходите прочь! — обратился пастырь к толпе, — полиция не приказывает отворять ворота... — И, не обращая внимания на стоны, мольбы и проклятия несчастных людей, священник равнодушно удалился в свои покои.
...
В последние дни к московскому городскому голове… поступил ряд заявлений…
Присяжный поверенный Н. П. Шубинский пишет: «Я буквально в плену воцарившихся порядков. Днем на мой дом наведены ружья и пушки солдат, охраняющих градоначальника, а ночью эти ружья непрестанно обстреливают Тверской бульвар и тротуары, пробивая окна, железные ворота и т. п. Не могу уяснить себе этих форм общественной безопасности, грозящих и вносящих огромную для всех обывателей опасность. Довольно показаться на бульваре одному пьяному скандалисту, чтобы мой дом был осыпан пулями. Неужели личная охрана градоначальника выше всякой публичной безопасности?.. Обстрелы всего Тверского бульвара делают жизнь прямо невозможной».
Гласный Поливанов пишет: «17-го декабря, в 10 час. 30 мин. утра, произведено было несколько выстрелов со двора дома коннозаводства в верхний этаж дома Игнатьева. Причина, этих выстрелов совершенно непонятна, так как из квартирантов дома Игнатьева никто не стрелял. …когда прислуга наша выходит на черную лестницу или показывается в окне, то солдаты грозят ружьями».
А. И. Геннерт сообщает о необходимости оградить дом Нестеровского приюта на Щипке от грозящего ему расстрела вследствие подозрения: «в приюте, кроме малолетних детей, воспитательницы, нянек и двух дворников, старых служащих, вполне надежных, никого нет и стрелять оттуда никто не мог. Причиной, вызвавшей подозрение, вероятно, послужило то обстоятельство, что во втором этаже было открыто окно, но это случилось потому, что окно было разбито кирпичом, брошенным с улицы, и хотели вставить новое стекло. …я обо всем этом сказал… в управление градоначальника… но получил ответ: «мне вас некогда слушать; если из приюта стреляли, то и войска его расстреляют…»
Присяжный поверенный Н. В. Тесленко пишет: «Рядом с домом Кривошеина в Каретном ряду находятся казармы жандармского дивизиона. С вечера 10 декабря из этих казарм началась непрерывная стрельба по всем направлениям, продолжавшаяся около трех часов. 11 декабря жандармы и другие нижние чины выскакивали из казарм в течение целого дня и стреляли по всем направлениям и убивали прохожих, а также обстреливали окна. Затем объявили квартирантам, что будут громить дом из пушек за то, что якобы из окон были произведены выстрелы. Путем переговоров удалось отклонить это намерение. Дом был осмотрен дворниками и никого подозрительного не найдено. 12 декабря стрельба продолжалась возле дома, а 18 декабря в дом Кривошеина стали стрелять из пушек и несколько квартир разбили. 11 было убито и ранено возле дома несколько человек, 13 стрельбой из пушек ранено четверо человек. Большой дом, густонаселенный, почти покинут жильцами. Жить в соседстве с казармами, откуда идет постоянная стрельба, невозможно…»

…к Люберцам подошел батальон пехоты с артиллерией.
Уже терроризированные сведениями из Перова люберцевцы-дружинники, наскоро спрятав часть оружия, разбежались. Семеновцы — это были они — без выстрела заняли станцию...
Заняв вокзал, семеновцы оцепили станцию и поселок, установив обыск для приезжающих и выезжающих.
Затем семеновцы с офицерами, под командою батальонного командира полковника Римана, окружили большой местный трактир, где и произвели обыск и допрос всех находящихся там лиц, причем у многих рабочих было найдено огнестрельное и холодное оружие.
Риман отобрал человек 50 заподозренных лиц, приказав выйти им на площадку. Никто не сопротивлялся...
Риман, просмотрев привезенный им какой-то список, громко назвал фамилию крестьянина Киселева. Киселев отозвался и выдвинулся вперед.
Шт.-офицер взялся за револьвер. Почуявший что-то недоброе Киселев взмолился:
— Пощадите!.. Семья ведь у меня!.. Пощадите! Пусть суд разберет!..
Но двумя последовательными выстрелами из револьвера Риман уложил Киселева на месте.
Затем всех остальных арестованных рабочих увели на вокзал, куда направились офицеры.
На вокзале один из офицеров по тому же списку вызвал по фамилиям нескольких лиц. Всего было вызвано восемь рабочих. Сюда же привели также значащегося в списке помощника начальника станции Смирнова.
Смирнову и 8 рабочим шт.-офицер объявил, что сейчас они будут расстреляны, а остальных задержанных отпустил со словами:
— Ступайте, но помните, что все вы состоите под судом...
Затем всех назначенных к расстрелу солдаты увели за полотно железной дороги. Здесь, у кладбища, несчастные были расстреляны.
Сельский староста получил от военного начальства приказание убрать тела расстрелянных, и их без отпевания побросали в одну братскую могилу.
Таким же образом были расстреляны местный дачник г. Михельсон и проживающие у него два лица...
В общем… карательным отрядом убито… 150 человек.
Из них убито 2 человека, принимавших участие в вооруженном восстании… 3 человека способствовавшие московским дружинникам... Затем убито разных лиц, принадлежавших к железнодорожному союзу и к местной дружине, организованной исключительно для самозащиты против развившегося местного хулиганства, 16 человек. Все остальные лица убиты невинно, числом 129 человек.

«Копия. 15 декабря 1905 г. № 349.
Дополнение в приказу по лейб-гвардии Семеновскому полку, г. Москва.
16 сего декабря назначается экспедиция по Казанской железной дороге на станции Перово, Люберцы и Коломна...
Цель и назначение отряда захватить станцию Перово, обыскать мастерские и строения...
Отыскать главарей... Уничтожить боевую дружину...
Оказывать содействие правительственным железнодорожным агентам для восстановления движения. Затем следовать в Люберцы, где занять станцию, произвести обыски селения завода, в остальном действовать так же, как в Перово.
Общие указания: арестованных не иметь и действовать беспощадно. Каждый дом, из которого будет произведен выстрел, уничтожать огнем или артиллериею.
По возможности щадить и охранять всякие железнодорожные сооружения, необходимые и полезные для обслуживания железной дороги.
На станции «Сортировочная» оставить одну роту, назначение которой — не допускать движения поездов в Москву, заграждая путь шпалами… и в случае неповиновения открыть огонь...»
Из этого документа видно, что полковник Мин приказал щадить только «железнодорожные сооружения, необходимые и полезные для обслуживания железной дороги», — по отношении же в людям приказал «арестованных не иметь и действовать беспощадно». При этом приказание это названо «общими указаниями». Дать такие «общие указания» полк. Мину не позволяла ни одна статья наших военных законоположений. …общими указаниями приказ «действовать беспощадно» не может служить. Доказательством справедливости этого и являются действия полк. Римана, применявшего приказ не в обстановке вооруженной борьбы… а в обстановке полицейского расследования среди мирных обывателей.

Все общество страшно тяжело поразили известия о расстрелянии на станции Люберцы забастовщиков по каким-то таинственным спискам. Известия об этом не вызвали никаких опровержений с места, и хотя со времени их опубликования прошло уже почти две недели, до сих пор от правительства не последовало никакого объяснения. Между тем известия утверждали, что
— расстрелянию подверглись лица, не принимавшие участия в вооруженном сопротивлении войскам — едва не была расстреляна даже учительница местной народной школы,
— расстреляние производилось по спискам, привезенным на место будто бы от охранного отделения, без суда и хотя бы самого молниеносного по краткости следствия,
— жители Люберцев утверждают, что первый расстрелянный был убит двумя выстрелами самого штаб-офицера, командовавшего отрядом войск.
…расстрелы совершались по спискам охранного отделения, которое несомненно отмечало не только деяния, но и «вредный» образ мыслей, то эти расстрелы явились уже не казнями, хотя бы и жестокими, а простыми безобразными политическими убийствами.
...
Я побывал почти во всех городских больницах, был и в военном госпиталь. В тюремные больницы и военные лазареты доступа нет.
Большинство раненых — из публики, совершенно не принимавшей участия в борьбе. Масса женщин и детей.
Раны протекают очень тяжело и даже самые легкие из них грозят серьезными осложнениями...
Многие полицейские части безусловно хоронили неопознанные трупы, так как из боязни нападения на участки публика туда не допускалась.
Например, в Лефортовской части мне заявили, что для осмотра покойников с целью опознания трупов требуется особое разрешение от генерал-губернатора. Можете себе представить, как легко получить подобное разрешение!..
Тем не менее я побывал в покойницкой Арбатской части, где такое разрешение почему-то не требуется.
Ужасная, неизгладимая картина.
Были тут и женщины, и дети, и старики, изуродованные, обезображенные, с печатью смерти на устах...