November 13th, 2021

Р. Ю. Плаксин о контрреволюционной деятельности попов. Часть I

Из книги Р. Ю. Плаксина «Тихоновщина и ее крах: Позиция православной церкви в период Великой Октябрьской социалистической революции и гражданской войны».

Быть вместе с трудовым народом или выступить против народной рабоче-крестьянской Советской власти — такой проблемы для церковников не существовало.
С самого начала Октябрьской революции они решительно выступили на борьбу с ней, используя в контрреволюционных целях все свои силы, все средства, все возможности воздействия на массы. «Лишь только прошло несколько дней после низложения Временного правительства, — вспоминал В. Д. Бонч-Бруевич, — как всюду стало слышаться, что священники выступают в проповедях и другими способами против советского режима». В Петрограде повсюду, и в самых глухих закоулках и даже недалеко от Смольного, на домах и заборах появились печатные прокламации, в которых церковники проклинали Советскую власть и призывали на головы большевиков, этих «безбожников и насильников», «гнев божий». Они обращались к верующим с призывом всеми мерами противиться этой новоявленной «дьявольской власти», ни в коем случае ей не подчиняться, беречь «мать-церковь, ее служителей» и оставаться «верными чадами православной церкви».
[Читать далее]При занятии Царского Села контрреволюционными войсками Краснова — Керенского священники… устроили крестный ход, чтобы оказать «моральную поддержку» белогвардейцам.
Духовенство восстало против революции и в других городах и селах России, но наиболее активизировалось оно в Москве... Октябрьские бои в Москве носили особенно ожесточенный характер: восемь суток длилась упорная — с переменным успехом — вооруженная борьба. Контрреволюция не хотела сдаваться. И православное духовенство оказывало ей активную поддержку.
Содействие контрреволюции со стороны московского духовенства проявилось, в частности, в том, что оно предоставляло колокольни церквей для создания своеобразных огневых точек. «Юнкера, —  отмечалось, например, в газете «Социал-демократ» 1 ноября 1917 года, — занимают храм Христа Спасителя, поставили наверху пулеметы и кроме пулеметов стреляют оттуда из винтовок разрывными пулями. Один наш товарищ был ранен в ногу выше колена, все мускулы оказались развороченными. Раненый скончался. У другого товарища разрывной пулей разорвана вся грудь». Огневые точки были оборудованы также на колокольнях храма Василия Блаженного, Иверской часовни и других. После захвата юнкерами Кремля и превращения его в белогвардейский центр пулеметы на церквах сплошным кольцом окружали подступы к Кремлю. Белогвардейскими фортами против красногвардейцев Красной Пресни и Хамовников стали Иверская часовня, церкви Зачатиевского монастыря, на Остоженке, на Поварской и Б. Никитской улицах, на Кудринской площади. Путь к Кремлю со стороны Сокольников преграждали пулеметы на церквах Китай-города, Мясницкой улицы, в сторону Разгуляя и Замоскворечья были нацелены пулеметы с колокольни храма Василия Блаженного и т. д. За пулеметами помимо юнкеров нередко можно было увидеть и церковников.
Охотно предоставляя божьи храмы в распоряжение юнкеров, духовенство с негодованием встречало попытки революционных рабочих использовать церкви. Так, например, когда красногвардейцам понадобилось оборудовать артиллерийский наблюдательный пункт на колокольне Покровской церкви, священник этой церкви, говоря о своей «нейтральности», заявил, что не допустит, чтобы из храма сделали орудие бойни, и наотрез отказался дать ключи от входной двери. Между тем во время декабрьского вооруженного восстания в Москве как раз с этой колокольни царские жандармы расстреливали революционных рабочих. Тогда священник той же Покровской церкви не был «нейтральным»!
В воспоминаниях участников московских октябрьских боев есть немало фактов, показывающих, как духовенство призывало юнкеров расправляться с революционными рабочими и солдатами и даже само принимало участие в этих злодейских расправах. Когда, например, 28 октября юнкера захватили Кремль и учинили жестокую расправу над захваченными в плен солдатами 56-го полка и красногвардейцами, служители культа были прямыми пособниками палачей. Как вспоминал впоследствии участник событий тех дней солдат Иван Фадеенков, один из церковников, указывая на пулемет, говорил юнкерам: следует «поставить их вот под это, всех сволочей»
Не оставались в стороне от попыток контрреволюции подавить Октябрьское вооруженное восстание в Москве и члены Всероссийского церковного собора. В центральной и местной церковной печати тех лет появлялись написанные зачастую участниками собора статьи под характерными заголовками: «Среди московских ужасов», «Обличительный голос», «Захват большевиками чудотворного образа богоматери» и т. п. Во имя победы контрреволюции духовенство не брезговало никакой ложью. Например, на заседании собора 28 октября тамбовский архиепископ Кирилл (Семенов), стремясь подбодрить буржуазию и юнкеров и запугать революционных рабочих и солдат, распространял слухи о том, что будто бы на помощь контрреволюционерам идут казаки из Киева, что Петроград взят правительственными войсками и восстание большевиков ликвидировано. Захват Кремля юнкерами члены собора встретили с радостью, со скорбью почтив «память верных сынов родины, положивших жизнь свою за благо родины». О зверской же расправе юнкеров над солдатами и красногвардейцами было заявлено, что «поведение юнкеров жители Кремля одобряют». Если под жителями Кремля имелись в виду монахи находившегося тогда на территории Кремля Чудова монастыря и духовенство кремлевских соборов, то сделавший это заявление председатель собора московский митрополит Тихон говорил чистую правду. Эти «жители» не только одобряли злодейские действия юнкеров, но и непосредственно принимали в них участие.
Пока успех был на стороне сил контрреволюции, участники собора отнюдь не были миротворцами, когда же победа революции стала бесспорна, руководители собора послали утром 2 ноября в московский Военно-революционный комитет депутацию с предложением «водворить мир»... В то же время, как заявил митрополит Платон, давая отчет членам собора о своем посещении Военно-революционного комитета, он ни на минуту не выражал от собора признания Военно-революционного комитета государственной властью.
Духовенство пыталось защитить погибавшую контрреволюцию и другими способами. В тот же день, когда была послана депутация в ВРК, московский митрополит Тихон огласил на заседании собора подписанное тридцатью его членами предложение «совершить крестный ход целым собором с участием всего сонма святителей, духовенства и мирян вокруг того района, где происходит кровопролитие…». Многие члены собора не только горячо поддержали эту идею, но и предлагали придать крестному ходу еще более активный характер. Так, священник Нежинцев заявил, что нужно составить «в кратких, но сильных словах» воззвание ко всему русскому народу, отпечатать его в соборной канцелярии в десяти тысячах экземпляров и во время крестного хода раздавать народу направо и налево. В воззвании Нежинцев предлагал заявить, что собор решил организовать великое земское ополчение и призывает всех верующих, от мала до велика, выступить против революции, что собор благословляет церкви и монастыри отдать для этого дела «все и самую жизнь». В проекте этого воззвания говорилось: «Настает момент, когда надо отдать все. Не щадите ничего, отдайте все имущество монастырей, отдайте золото, драгоценные камни, жемчуг, драгоценные ризы, дорогие раки, все отдайте на спасение родины!» Член собора князь А. Г. Чагадаев патетически восклицал: «Иди, спасай Москву, священный собор, и оправдай доверие русского народа! Это наш долг».
Если церковный собор не осуществил эту контрреволюционную затею, то лишь потому, что большинство его участников струсило, испугалось за свою жизнь. «Мы можем попасть под перекрестный огонь... Может быть и насилие», — сказал один из участников собора... Откровенно выступил архимандрит Вениамин: «И я высказываюсь против крестного хода. Теперь мы переживаем такое время, когда человек не ручается за себя: сделай неосторожный шаг, и жизнь висит на волоске. Вы скажете мне, что это трусость... Да, мне жизнь дорога».
Не отважившись организовать крестный ход, участники собора ограничились обращением к руководящим революционным органам Москвы, в котором призывали победителей «не допускать никаких актов мести, жестокой расправы и во всех случаях щадить жизнь побежденных». Беспокоясь за жизнь пленных юнкеров, они потребовали, да еще «от лица русского народа», чтобы юнкера получили свободу, заявив, «что будут отвечать перед всей Россией (?!), если хотя один палец у них будет затронут, те солдаты, которые должны охранять их от самосуда». Забота церковников о жизни юнкеров была поистине бесконечной. Если бы хоть частицу подобной заботы они проявили несколькими днями раньше о жизни расстреливаемых юнкерами красногвардейцев!
По почину церковного собора и в присутствии всех его участников в Москве были организованы торжественные похороны юнкеров, погибших в период октябрьских боев. Похороны эти, как отмечалось даже в белогвардейской печати, «носили демонстративно-политический характер».
Председатель церковного собора московский митрополит Тихон, ставший вскоре патриархом всея Руси, назвал освободивших Кремль революционных солдат «дезорганизованной толпой» и заявил, что Кремль «остался без защиты». Когда же там были юнкера, утверждал он, «святыни находились под их защитой». После победы революции в Москве духовенство, используя отдельные случаи повреждений, причиненных орудийными снарядами во время штурма Кремля, сочинило и всемерно способствовало распространению антисоветской легенды о «разгроме большевиками кремлевских церквей». В надежде возбудить у верующих антисоветские настроения церковная и буржуазная пресса активно раздувает и в настоящее время сей злобный вымысел, изображая самыми черными красками это «поругание святынь», этот «нарочно организованный разгром».
Подлая ложь очевидна. Даже бывший подчиненный московского градоначальника А. М. Вознесенский впоследствии писал: «Повреждения кремлевских зданий в результате обстрела не были такими значительными, как их изображали первоначально газеты». Не говоря уже о том, что сам обстрел был вызван действиями юнкеров, которые первыми начали стрелять из орудий в штурмовавших Кремль красногвардейцев...
И тем не менее собор образовал специальную комиссию «для описания повреждений святынь Кремля, причиненных в смутные дни 27 октября — 2 ноября с. г.», под председательством петроградского митрополита Вениамина. На заседании собора было постановлено: «Признавая чрезвычайную важность (конечно, для дела контрреволюции. — Р. П.) немедленного же опубликования в широких народных массах сведений о повреждениях русской святыни кремлевских соборов», в спешном порядке «для скорейшего ознакомления населения» отпечатать составленную епископом камчатским Нестором брошюру. Эта брошюра была издана собором под названием «Расстрел Московского Кремля». В ней были помещены некоторые иллюстрации с соответствующими надписями. Одна из них, к примеру, гласила: «Св. Никольские ворота и образ св. Николая, оскверненные большевиками». Граф Олсуфьев заявил на соборе, что «попадали в Кремль случайные ядра... Это не было обдуманным делом восстания большевиков», тем не менее в брошюре утверждалось, что «эта всероссийская народная святыня расстреливалась по прицелу, по обдуманному плану»...
Для того чтобы еще больше усилить контрреволюционную деятельность церкви, придать ей более организованный характер, заседавший в Москве собор сразу же после начала революции поспешил осуществить давно обсуждавшуюся церковниками идею восстановления патриаршества. Учреждение патриаршества рассматривалось всеми контрреволюционерами как важнейшее мероприятие для сплочения антисоветски настроенного духовенства и организации его для борьбы с Советской властью. На соборе говорили об этом вполне откровенно... Архиепископ кишиневский Анастасий заявил, что «церковь должна развить всю силу своего благодатного (?!) влияния на народ чрез пастыря, который должен соединить всех воедино, вдохновить народ на многострадальные подвиги... Церковь становится воинствующей... А если так, то для церкви нужен и вождь». Один из активнейших членов собора, известный черносотенец, священник Востоков сказал: «Когда объявлена война, одной мобилизации недостаточно: нужен еще и вождь, и этот вождь нужен и нам во время нашей войны».
Недаром И. И. Скворцов-Степанов писал в те дни: «Светского царя народ свалил, так помещики и капиталисты ищут прибежища у царя в митре и рясе»
30 октября 1917 года собор постановил немедленно приступить к избранию трех кандидатов в патриархи... Все три кандидата были вполне достойны тех надежд, которые возлагала на них контрреволюция. Первым по числу поданных за него голосов кандидатом в патриархи был известный черносотенец, махровый реакционер, впоследствии один из вождей белогвардейского духовенства Антоний (Храповицкий)... Второй кандидат — Арсений (Стадницкий)... Бывший член царского Государственного совета, известный реакционер и мракобес, Арсений еще в 1914 году утверждал: «Ничто, кроме веры в бога, не может удержать мужика в узде». На одном из заседаний собора он заявил, что духовенство живет «одной жизнью» с помещиками и буржуазией и «сословных различий» между ними нет...
И наконец, третьим по числу поданных за него голосов кандидатом в патриархи был московский митрополит Тихон (Белавин). Как характеризовал его Г. В. Чичерин, «личность ярко черносотенная, бывший председатель союза русского народа в Ярославле, участник совещания монархистов 1916 г., выработавшего меры для борьбы против прогрессивного блока». Недаром деятели «Союза русского народа» писали в свое время Тихону: «Никто, владыка, не сделал так много для нашего союза... как Вы».
В ходе торжественной процедуры члены собора определили, на кого же из избранных ими кандидатов укажет «перст божий». «Перст божий» указал на Тихона, Приветствуя новоизбранного патриарха, представители духовенства и мирян в один голос говорили о том, что главная задача, которая стоит перед ним, это возглавить контрреволюционную, антисоветскую деятельность церкви. Протоиерей Успенского собора Н. А. Любимов заявил, например, приветствуя Тихона: «Сколько подводных камней стоит на пути плавания церковного корабля по волнам житейского моря. Какие большие силы стоят духовных разбойников, атеистов, материалистов, социалистов и тому подобных... на пути. Но да не смущается сердце твое. Совершай твое дело. С тобою святые и некоторые нетленные мощи. А паства поможет. Не может быть, чтобы из 114 000 000 русского народа не было 7000 праведников, кои не преклонили колен своих перед современным Ваалом». Под праведниками имелись в виду, конечно, враги революции, а под Ваалом, кровожадным языческим божеством, — рабоче-крестьянская Советская власть.
Отвечая на приветствия, Тихон показал, что понимает «важность» стоящих перед ним задач и готов оправдать возлагавшиеся на него надежды. Он заявил: «Патриаршество восстанавливается на Руси в грозные дни, среди огня и смертоносной борьбы. Вероятно, и само патриаршество принуждено будет не раз прибегать к мерам запрещения для вразумления непокорных... Господь как бы говорит мне так: иди и разыщи тех, ради коих еще пока стоит и держится русская земля. Возьми жезл. С ним овцу потерянную отыщи, угнанную возврати, пораженную перевяжи, больную укрепи, разжиревшую и буйную истреби, паси их по правде». Таким образом, Тихон в аллегорической форме изложил довольно конкретную программу действий, которые он намеревался предпринять для восстановления господства эксплуататорских классов, «ради коих еще пока стоит н держится русская земля».
И Тихон в течение всего периода пребывания на посту патриарха всеми силами старался осуществить выдвинутую им программу. Он стал знаменем контрреволюции, символом самой черной реакции. «Если взять руководящие директивы главы русской церкви, этого духовного монарха, этой частички Николая II, если посмотреть, какой была его реакция на важнейшие моменты нашей русской жизни, — замечал П. А. Красиков, — то нетрудно увидеть, что она всегда выражалась в ударах по Советской власти, бросании палок под колеса советского станка. Начиная с воззвания священного собора, который выбрал патриарха, и кончая самым последним патриаршим воззванием, все эти документы пронизаны ненавистью к рабоче-крестьянскому правительству, к новому строю, создаваемому трудящимися массами...».
С избранием патриарха антисоветская деятельность духовенства заметно усиливается, становится организованной и планомерной. Еще бы, ведь, как отмечал И. И. Скворцов-Степанов, «русская церковь на своем соборе получила царя и самодержца в лице патриарха Тихона. Суровая дисциплина, не уступающая по своей безусловности дисциплине казарменных армий, обеспечивала повиновение Тихону генерал-губернаторов (митрополитов), губернаторов (губернских архиереев), исправников (викарных епископов), становых приставов (благочинных) и урядников (священников) с целой армией стражников (дьяконы, псаломщики, церковные старосты, хоругвеносцы, члены церковных советов и т. д.)». И всю эту церковную армию патриарх Тихон направил против революции, против Советской власти.
Только от имени собора Тихон подписал 16 антисоветских посланий и воззваний к духовенству и верующим. К этому числу необходимо присовокупить и личные послания и воззвания, которые носили такой же злобный, контрреволюционный характер. Антисоветская агитация, повсеместно развернутая церковниками, как справедливо отмечалось в журнале «Революция и церковь» (1919, № 1, с. 7), «носила далеко не случайный, характер; наоборот, это была целая система, направленная к срыву завоеваний Октябрьской революции…».
Уже в специальном послании от 11 ноября 1917 года, через шесть дней после избрания патриарха, собор дал оценку Октябрьской социалистической революции, назвав ее «бедствием», и призвал трудящиеся массы к покаянию, к возвращению на «путь Христов». Большевики в этом послании назывались «братоубийцами» и «насильниками»...
Откровенной антисоветской агитацией звучало даже обращение патриарха к верующим по случаю нового, 1918 года. В этом «новогоднем слове» Тихон, сравнивая развернувшееся в России социалистическое строительство «с вавилонским строительством», то есть с библейской постройкой Вавилонской башни, писал: «И наши строители желают сотворить себе имя, своими реформами и декретами облагодетельствовать не только несчастный русский народ, но и весь мир, и даже народы гораздо более нас культурные». Называя все это «высокомерной затеей», Тихон заявлял, что церковь осуждает такое строительство, и пророчил, что его постигнет та же участь, что и замыслы вавилонян.
По указанию патриарха активную контрреволюционную агитацию развернула центральная и местная церковная печать. Она активно выступала против всех завоеваний Октябрьской революции, осуждала социализм, за построение которого самоотверженно боролись трудящиеся массы России. «Социализм есть самая хитрая и опасная сеть дьявола, расставленная всему маловерному и колеблющемуся в вере Христовой», — заявляли церковники. «В новом мире социализма отрицаются религия, мораль, любовь к отечеству или деление человечества на национальности, божественное происхождение власти, семья, брак, церковь, частная собственность, различия классовые и сословные», — перепевали они на все лады самую злобную клевету врагов социализма, для убедительности подмешивая в море лжи капли правды, ибо «божественное происхождение власти», «частная собственность», «различия классовые и сословные» и тому подобные атрибуты эксплуататорского общества в мире социализма действительно отрицаются, очевидно к большому сожалению церковников. Не забывали выразить служители культа свое резко отрицательное отношение и к большевистской партии. Они писали, что большевики «по самой природе своей не могут служить целям здорового строительства», что они поставили Россию «на краю гибели... наполовину убив уже ее».
Решительно выступала церковная печать и против Советской рабоче-крестьянской власти. «Когда у нас говорят теперь о народовластии (демократии), — заявляли служители церкви, — то высказывают только, что вся власть должна принадлежать рабочим и крестьянам, т. е. так называемой народной черни, и соответственно такому пониманию устанавливаются довольно своеобразные законы». «К величайшему прискорбию русского общества... — возмущались церковники, — прежний командующий класс сословия — генералы, штаб- и обер-офицеры — низведены на положение солдата, а рядовой солдат назначается и командиром той или другой воинской части и даже командующим войсками военного округа... во взаимоотношениях отдельных лиц стараются всем без исключения навязать только „товарищеские отношения”». Каким классам принадлежали в это время, как и раньше, симпатии церковников, видно очень хорошо. Духовенство больше устраивало такое «народовластие», при котором «существует класс командующий... в государственных и общественных учреждениях», когда «те же командующие классы имеются в промышленных и торговых заведениях, на фабриках и заводах, у ремесленников и землевладельцев» (Церковные ведомости, 1918, № 21-22, Прибавления, с. 647— 649). Именно за установление, а точнее, за восстановление подобного «народовластия» духовенство активно боролось.
Антисоветская агитация церковников носила не только общий характер. Духовенство активно выступало и против конкретных мероприятий и постановлений Советского правительства. Так, даже постановление правительства о проведении в молодой Советской Республике празднования Первого мая, праздника труда и международной солидарности трудящихся, церковники встретили в штыки. Воспользовавшись тем, что весной 1918 года этот праздник приходился на среду, предшествовавшую пасхе, служители культа развернули усиленную агитацию, имевшую цель сорвать участие трудящихся масс в праздничных торжествах. Петроградский митрополит Вениамин, например, в своем воззвании к верующим заявил, что ни один православный не смеет участвовать в революционном празднике и даже просто гулять, так как участие в празднике, мол, равносильно присутствию в той толпе, которая некогда глумилась и издевалась над страдающим и умирающим «спасителем».
20 апреля 1918 года   Всероссийский церковный собор принял специальное постановление, в котором говорилось: «Всероссийский священный собор православной церкви, осведомившись о намерении Совета Народных Комиссаров устроить 1 мая нового стиля политическое торжество с шествием по улицам и в сопровождении оркестров музыки, напоминает верующим, что означенный день совпадает с великой средой. В скорбные дни Страстной Седмицы всякие шумные уличные празднества и уличные шествия независимо от того, кем и по какому случаю они устраиваются, должны рассматриваться как тяжелое оскорбление, наносимое религиозному чувству православного народа. Посему, призывая всех верных сынов православной церкви в упомянутый день наполнить храмы, собор предостерегает их от какого-либо участия в означенном торжестве. Каковы бы ни были перемены в русском государственном строе, Россия народная была, есть и останется православной».
Это постановление собора было отпечатано в виде листовок, которые раздавались верующим в храмах и на улицах. Называя первомайский праздник «иудиным днем» духовенство призывало верующих не выходить на демонстрации, «не идти за слугами Иуды»...
Первые декреты Советского правительства о мире и о земле духовенство встретило в штыки. На Декрет о земле собор откликнулся воззванием, в котором возмущался тем, что крестьяне, согласно декрету, «насильно», как писали церковники, «забрали себе церковную и частновладельческую землю, запахали самовольно причтовое поле, вырубили церковный или частновладельческий лес». Духовенство призывало верующих: «Опомнитесь, христиане, немедленно возвратите церквам и частным владельцам награбленное у них, не касайтесь чужого!» Тем же, кто не повинуется этим велениям, церковники угрожали отлучением от церкви. К Декрету о земле имело отношение и постановление, принятое на заседании церковного собора 5 декабря 1917 года. В нем собор давал указание духовенству составлять описи «всего захваченного или передаваемого имущества», а также особые акты «с указанием лиц или учреждений, произведших захват имуществ или требовавших их передачи...». Судя по этому постановлению, церковники рассчитывали на скорое восстановление старых порядков и на сопутствующее этому восстановлению возвращение церкви, как и другим собственникам-эксплуататорам, отнятых у них революцией имуществ. Вот тогда-то, считали служители культа, и пригодятся составленные ими «описи» отобранных у церкви имуществ и «акты» с указанием лиц, произведших захват...
Реакция церковников на Декрет о земле, по которому все земли в России, в том числе и церковные, становились собственностью трудового народа, была вполне закономерна. Борясь против Декрета о земле, церковники прежде всего защищали свое имущество и имущество своих собратьев-помещиков. Что же касается Декрета о мире, то он поставил служителей культа в трудное положение. Дело в том, что они всегда любили изображать себя «миротворцами». Советское же правительство предлагало всем воюющим странам и их правительствам немедленно начать переговоры о справедливом и демократическом мире. Как будто бы этот декрет должен был соответствовать идеалам православной церкви. Однако, как только Второй Всероссийский съезд Советов по предложению В. И. Ленина принял Декрет о мире и Советское правительство обратилось ко всем воюющим державам с предложением немедленно заключить мир без аннексий и контрибуций, церковники ополчились против мирных предложений рабоче-крестьянского правительства. Уже в упоминавшемся выше воззвании собора от 11 ноября 1917 года в отношении Декрета о мире говорилось следующее: «...рушится держава российская от этого беснующегося безбожья... Для тех, кто видит единственное основание своей власти в насилии одного сословия над всем народом, не существует родины и ее святыни. Они становятся изменниками родины, которые чинят неслыханное предательство России и верных союзников наших». Ровно через шесть дней, 17 ноября 1917 года, собор принимает другое обращение к верующим, в котором также резко осуждались миролюбивые действия Советского правительства...
Несмотря на неоднократные обращения Советского правительства с предложением начать мирные переговоры с государствами австро-германского блока, правительства стран Антанты даже не ответили на эти мирные предложения. В создавшихся условиях Советское правительство вынуждено было самостоятельно начать переговоры о мире с Германией и ее союзниками. Во время этих переговоров, происходивших в Брест-Литовске, германская делегация, пользуясь трудным положением молодой и неокрепшей Советской Республики, выдвинула грабительские условия мира. Советская Республика в это время фактически не имела армии, в народном хозяйстве царила разруха, измученный народ ждал окончания войны. Перед Советским правительством встал вопрос: либо пойти на самые тяжелые условия мира, либо вести войну и неизбежно погубить Советскую власть.
Представители свергнутых революцией классов буржуазии и помещиков, а заодно с ними меньшевики и эсеры подняли шум: большевики, мол, предают Россию. С посланием к «народу» обратился и патриарх Тихон. «Горе той власти, которая довела русских людей до такого отчаяния», — восклицал он и призывал верующих к борьбе с Советской властью «под сенью церкви православной, под мощной защитой оружия веры Христовой». О германских же поработителях патриарх говорил так: «Пусть даже враг сильнейший и пленит на время ваши города и селения, вы примите сие как выражение гнева божия, на вас низведенного волею провидения за прошлое»...
Патриарх Тихон не преминул откликнуться и на заключение Брестского мира. 18 марта 1918 года на свет божий появилось новое послание, в котором Тихон писал, что «церковь не может благословить заключенный ныне от имени России позорный мир»... И конечно, как обычно, Тихон призывал верующих не признавать Советскую власть, свергать Советы и восстанавливать господство капиталистов и помещиков.
Церковная печать горячо поддержала Тихона: «В своем послании патриарх возвышает голос против заключения позорного мира. Царское же правительство, какое бы оно ни было, позорного мира с врагом не заключало, а насколько у него было умения и силы, боролось с этим врагом, и боролось, нужно в этом признаться, не безуспешно».