November 18th, 2021

Р. Ю. Плаксин о контрреволюционной деятельности попов. Часть VI

Из книги Р. Ю. Плаксина «Тихоновщина и ее крах: Позиция православной церкви в период Великой Октябрьской социалистической революции и гражданской войны».

В целях усиления антисоветской борьбы руководители православной церкви на все лады перепевали те немногочисленные случаи репрессий, которым подвергала Советская власть некоторых представителей духовенства и верующих за их контрреволюционную деятельность. Так, в уже цитированном выше послании патриарха по случаю первой годовщины Октябрьской революции были и такие слова: «...казнят епископов, священников, монахов и монахинь ни в чем не повинных, а просто по огульному обвинению в какой-то расплывчатой и неопределенной „контрреволюционности”». Зачастую речь шла даже не о репрессированных Советской властью лицах, а о жертвах вооруженных столкновений, спровоцированных самими церковниками, а иногда даже о жертвах внутрицерковных распрей. Много слухов, например, распространяли в то время служители культа, а сегодня — клерикально-буржуазные авторы о якобы «злодейски убитом» в январе 1918 года большевиками митрополите киевском Владимире. Однако многочисленные документы, в том числе и воспоминания некоторых представителей церковной эмиграции, свидетельствуют о том, что виновными в его смерти были украинские «самостийники», выступавшие за отделение украинской церкви от русской православной, против чего был митрополит киевский Владимир.
[Читать далее]Чтобы разжечь пламя религиозного фанатизма, церковная власть сделала особое распоряжение духовенству на местах — немедленно сообщать ей о всех так или иначе пострадавших в этой «религиозной» войне. Списки «пострадавших за веру и церковь в дни нынешней смуты» рассылались затем по церквам для постоянного упоминания в молитвах. Таким образом духовенство создавало кадры новых «мучеников», которых усердно прославляло.
Живописуя творимые большевиками «жестокости» и «зверства», руководители Русской православной церкви обращались с жалобами даже... к папе римскому, побуждая его организовать крестовый поход против этих «безбожников», этих «гонителей религии». Результатом этих жалоб была переписка папского двора с представителями Советского правительства. 12 марта 1919 года статс-секретарь папы римского Бенедикта XV кардинал Гаспарри обратился в радиотелеграмме к наркому иностранных дел Г. В. Чичерину с папским увещеванием уважать служителей религии, о преследовании которых в России папа осведомился из «серьезного источника». В ответе папскому двору от имени Советского правительства было заявлено, что религия в Советской Республике не преследуется, а только рассматривается как частное дело граждан и если служители культа подвергаются репрессиям, то за политические деяния, а не за религиозные убеждения. Ватикан, отмечало Советское правительство, встревожен несуществующими гонениями на духовенство, но ни разу еще не высказал беспокойства и протеста по поводу зверств, совершаемых армиями Колчака и Деникина
Вымыслы о «злодействах» большевиков по отношению к духовенству в период Великой Октябрьской социалистической революции и гражданской войны широко распространяются на Западе и в настоящее время. Клерикально-буржуазные историки «усердно подбирают случаи столкновения церковников и верующих с представителями Советской власти, тщательно подсчитывают все санкции против контрреволюционных выпадов патриарха Тихона и видных «князей церкви», «обыгрывают» факты привлечения священнослужителей и верующих фанатиков к ответственности перед революционным судом». При этом «советологи» не вспоминают о совершавшихся с благословения духовенства зверствах белогвардейцев. «Расстрелы десятков тысяч рабочих. Расстрелы даже меньшевиков и эсеров. Порка крестьян целыми уездами. Публичная порка женщин. Полный разгул власти офицеров, помещичьих сынков. Грабеж без конца» — вот что, по характеристике В. И. Ленина, творили белогвардейцы на захваченных ими территориях. Зверски расправлялось «христолюбивое воинство» и с теми немногими священнослужителями, которые хоть в малой степени «запятнали» себя сотрудничеством с Советской властью. Так, в Ростове был расстрелян священник за произнесенную в церкви речь, в которой он призывал прекратить гражданскую войну и примириться с Советской властью, провозгласившей равенство и братство всех трудящихся. На Урале в деревне Тепляки священник за сочувствие делу революции был арестован белогвардейцами, подвергнут пыткам и издевательствам и отправлен на станцию Шамары. По пути конвой прикончил его, а труп оставил незахороненным и т. д. Не щадили палачи и родственников таких священнослужителей. Но обо всем этом молчали и молчат антисоветские писаки, как забывали и забывают хотя бы упомянуть о тех кровавых эксцессах, которые были организованы или спровоцированы духовенством на территории Советской России, свободной от белогвардейцев. Так, в Воронеже церковники избили представителей Советской власти, пытавшихся описать имущество Митрофаниевского монастыря, подобное произошло и в селах Медведево и Збоево Ржевского уезда Тверской губернии. В Сызрани толпа, явившаяся к детскому дому под влиянием агитации духовенства, стала осматривать детей — имеются ли у них кресты и избила до смерти шестерых ребят, у которых крестов не было. «Этих молодых змеенышей, — кричали религиозные фанатики, — необходимо извести с лица земли». В Яковлевском монастыре Пензенской губернии была убита монахинями юная сотрудница ВЧК Паша Путилина. В Раифской пустыни, одном из казанских монастырей, монахи связали явившихся в монастырь семерых представителей Советской власти и передали их самосуду кулаков и лавочников. Озверевшая толпа, подстрекаемая монахами, сожгла живыми всех семерых. В Солигаличе церковники схватили и расстреляли председателя исполнительного комитета местного Совета Вилузгина, который пытался успокоить возбужденную ими толпу верующих. Даже труп Вилузгина был разорван на куски.
Только в результате погромов, организованных духовенством при помощи набатного звона, в течение одного года (2-я половина 1918 г. — 1-я половина 1919 г.) было убито 138 коммунистов.
За такого рода действия, а также за подстрекательство к ним Советская власть действительно привлекала и не могла не привлекать духовенство к ответственности. Причем долгое время после победы Октябрьского вооруженного восстания Советская власть не шла дальше ареста особо проявивших себя церковников-контрреволюционеров, обычно очень кратковременного и нередко смягчавшегося до так называемого домашнего ареста. Так, епископ забайкальский Ефрем, будучи арестован забайкальским Советом за антинародную деятельность и прислан в Петроград в распоряжение ЧК, был освобожден под честное слово о прекращении антисоветской деятельности, которое он вскоре нарушил. Московский епископ Никандр и некоторые другие московские священнослужители, подвергшиеся заключению за враждебные Советской власти действия, уже весной 1918 года были выпущены из тюрьмы. Кратковременным оказался и домашний арест патриарха Тихона. Нередко Советское правительство предпринимало меры, чтобы оградить руководителей церковной контрреволюции от справедливого гнева трудового народа. Даже белогвардейская газета «Русская армия» рассказывала о том, что при разъезде весной 1918 года участников Всероссийского церковного собора на пасхальные каникулы Советская власть предоставила им специальные классные вагоны, охранявшиеся красноармейцами. «И нужно отдать долг справедливости конвоирам, — писалось в газете, — они выполняли свою миссию с полной предупредительностью» (Русская армия, 1919, 3 октября).
Однако по мере того, как пламя гражданской войны разгоралось все сильнее и сильнее, по мере того, как все более усиливалось пособничество церковников белогвардейщине, партия большевиков и Советская власть вынуждены были пойти в отношении духовенства на более решительные меры. «Перед Советской властью, — отмечал И. И. Скворцов-Степанов, — не было никакого иного выбора, как одно из двух; допустить дальнейшее развитие погромной агитации... или же разом пресечь контрреволюционную агитацию, проявив в борьбе с нею обычную решительность и энергию. Конечно, избран был второй путь, сокращающий количество жертв и обрушивающий кары на действительных виновников». 30 июля 1918 года, то есть спустя значительное время после того, как церковники начали свою «войну» против Советской власти, Совет Народных Комиссаров принял декрет о набатном звоне, первый пункт которого гласил: «Виновные в созыве населения набатным звоном, тревожными гудками, рассылкой гонцов и т. п. способами с контрреволюционными целями предаются революционному трибуналу». В марте 1919 года VIII съезд РКП (б) постановил: «...всякая попытка контрреволюционной пропаганды под видом религиозной проповеди должна пресекаться».
В соответствии с указаниями партии большевиков и Советского правительства по отношению к контрреволюционному духовенству начинают применяться решительные и энергичные меры. Церковники — руководители и активные участники различных антисоветских организаций, хотя бы и скрывавшихся под маской религиозности, авторы погромных воззваний и проповедей, организаторы контрреволюционных демонстраций — стали привлекаться к суровой ответственности. Церковники, особо отличившиеся своими контрреволюционными деяниями, арестовывались, отдавались под суд ревтрибуналов, во многих случаях административные меры по отношению к ним принимали в период гражданской войны чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией.
Однако, как оповещала в то время население ВЧК, «ни один священник, епископ и т. д. не был и никогда не будет арестован только за то, что он — духовное лицо». Те же, кто ведет контрреволюционную деятельность, независимо от их принадлежности к духовному званию, привлекаются к ответственности, но не за религиозную, а за антиправительственную деятельность. В циркуляре НКЮ от 3 января 1919 года специально указывалось, чтобы аресты и обыски служителей культа, уличенных в контрреволюционном заговоре, совершались не во время богослужения, чтобы они происходили в присутствии представителей верующих и чтобы при этом соблюдалось корректное отношение к религиозным чувствам.
Материалы судебных процессов над контрреволюционным духовенством широко публиковались в советской и партийной печати. Так, в журнале «Революция и церковь» за 1919—1920 годы были опубликованы двенадцать подробных и кратких отчетов о таких процессах. В общей сложности были привлечены к ответственности сорок семь человек. Из них двадцать восемь приговорены к разным срокам заключения, пятнадцать — осуждены условно, двое — по возрасту направлены в приют для престарелых и двоим вынесено общественное порицание.
В журнале «Революция и церковь», конечно, нашли свое отражение не все судебные процессы над контрреволюционным духовенством, происходившие в эти годы. Так, Н. В. Крыленко в своей обвинительной речи на процессе Московского совета объединенных приходов (октябрь 1919 г. — январь 1920 г.) упоминал процессы над церковниками в Северо-Двинском, Тверском, Рязанском трибуналах, а также дело священника Голубцова на далеком Севере Однако и из вышеупомянутых отчетов судебных процессов ясно видна лживость утверждений всевозможных антисоветчиков о каких-то жестокостях и зверствах Советской власти в отношении духовенства. Большинство из привлеченных к суду за контрреволюционную деятельность церковников лишалось свободы на время до окончания гражданской войны. В числе их были такие активные контрреволюционеры, как сподвижник Распутина могилевский архиепископ Константин (Булычев).
Приговоренный в декабре 1919 года к лишению свободы до окончания гражданской войны архиепископ Константин уже в мае 1920 года был досрочно освобожден. Активнейший пособник белогвардейщины на Урале и в Сибири, неоднократно упоминавшийся нами уфимский епископ Андрей, будучи арестован и привлечен к судебной ответственности, по освобождении Сибири Красной Армией в ноябре 1920 года также был освобожден: он признал свою вину и раскаялся.
Были, конечно, и церковники, которых в период гражданской войны расстреляли по приговорам ревтрибуналов и ЧК. Журнал «Революция и церковь» справедливо отмечал: «...если некоторые из священников были на местах действительно расстреляны, если некоторые из них были действительно заключены в тюрьму, то вина за эту кровь и за эти страдания „серой поповской массы” лежит не на Советской власти, которая со своей стороны делала тысячи предостережений, а прежде всего на тех ответственных руководителях церковной политики, которые прекрасно учли всю остроту политического момента и которые, толкая отдельных представителей религии на путь открытой политической борьбы, конечно, отдавали себе ясный отчет, куда их зовут и на что толкают».
Позднее и руководство православной церкви признало справедливость подобного рода судебных процессов. Так, митрополит Сергий (Страгородский), впоследствии патриарх московский и всея России, заявил в 1942 году: «...после Октябрьской революции в России бывали неоднократные процессы церковников. За что судили этих церковных деятелей? Исключительно за то, что они, прикрываясь рясой и церковным знаменем, вели антисоветскую работу. Это были политические процессы, отнюдь не имевшие ничего общего с чисто церковной жизнью религиозных организаций и чисто церковной работой отдельных священнослужителей» (Правда о религии в России. Изд. Московской патриархии, 1942, с. 26).
Не репрессии Советской власти, а отсутствие поддержки основной массы верующих — основная причина поражения церковной контрреволюции в период гражданской войны. Трудящиеся массы, в том числе и верующие, были на стороне Советской власти. «...Рабочие и крестьяне, — указывал В. И. Ленин, — в большинстве своем узнали, почувствовали и увидели, что они отстаивают свою, Советскую власть — власть трудящихся, что отстаивают то дело, победа которого им и их детям обеспечит возможность пользоваться всеми благами культуры, всеми созданиями человеческого труда».
В борьбе с Октябрьской социалистической революцией большинство церковников находилось на самом правом фланге контрреволюционных сил, в рядах откровенных монархистов. На заседаниях Всероссийского церковного собора 1917—1918 годов неоднократно раздавались призывы к борьбе за восстановление самодержавного строя в России. С подобными призывами церковники выступали и в период гражданской войны. Например, в воззвании пермского духовенства в 1919 году говорилось: «Из трех точек опоры: православие, самодержавие, народность — крепких устоев, на коих возросло могущество государства, — в конце февраля 1917 года выбит средний устой (самодержавие). Поэтому пошатнулась Россия, накренилась и стала катиться по наклонной плоскости». Служители церкви не только молили «вседержителя» о возвращении России царя, но и сами активно боролись за восстановление самодержавного буржуазно-помещичьего строя. Недаром все монархисты возлагали большие надежды на православную церковь. «Устоит русская церковь, устоит русский язык... — заявляли они, — эти две силы создадут третью: единого двуглавого орла» (Шульгин В. 1920. Л., 1927, с. 45).
Под монархическими лозунгами проходил в конце 1921 года в городе Сремские Карловцы (Сербия) и собор русского православного духовенства, эмигрировавшего из России с остатками белогвардейских войск. Основными задачами Карловацкого собора, по мнению его организаторов, являлись: наметить формы и методы антисоветской деятельности церковной эмиграции, принять решение о форме государственного устройства «будущей» России...
Наиболее показательно для определения характера Карловацкого собора его послание к верующим о необходимости восстановить в России монархию. В нем прямо указывалось, что царь русский, этот «помазанник божий», должен быть из дома Романовых...
На Карловацком соборе говорилось и о том, что дело борьбы с Советской властью за восстановление в России монархии православная церковь должна взять в свои руки. «Милюковым (т. е. кадетам. — Р. П.) не восстановить монархию, — указывал в своем выступлении на соборе митрополит Антоний, — за ними нет реальной силы, но есть иная организация, которая свергнет большевиков, — это православная русская церковь. Она имеет своих агентов в каждой деревне»…
После окончания Карловацкого собора в марте 1922 года Тихон направил патриарху сербскому Дмитрию послание, в котором благодарил «за оказанный в Сербии приют русским изгнанникам — епископам, священникам и мирянам», выразив таким образом признательность и правительству Сербии за то, что оно дало приют белогвардейскому духовенству и «мирянам», то есть остаткам армии Врангеля, а также за то, что на территории Сербии было разрешено собраться антисоветскому церковному собору. Однако, справедливо опасаясь, что открытая поддержка решений Карловацкого собора вызовет возмущение верующих, патриарх Тихон и возглавляемый им «священный» синод, хотя и с некоторой задержкой, приняли в мае 1922 года постановление, в котором заявлялось, что послание ВЦУ к Генуэзской конференции, а также послание собора к верующим о необходимости восстановить в России правление династии Романовых не выражают официального голоса Русской православной церкви и ввиду их чисто политического характера не имеют канонического значения.