Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Василий Галин о Красной армии. Часть I

Из книги Василия Галина "Гражданская война в России. За правду до смерти".

В октябре В. Ленин выдвинул требование о создании трехмиллионной Красной армии. К концу 1918 г. в стране действовал 7431 военкомат. Однако для экипировки и оснащения трех миллионов солдат у Советов не хватало около двух миллионов винтовок, почти двух с половиной миллионов шинелей и сапог… Однако главной проблемой, с которой столкнулись большевики, было отсутствие профессионального командного состава. Без него создание Красной армии было невозможно и уже в марте 1918 г. СНК узаконил призыв в Красную армию «военных специалистов» из бывших офицеров царской армии.
«Если бы мы не взяли их на службу и не заставили служить нам, мы не могли бы создать армию…, – отмечал Ленин, – И только при помощи их Красная армия смогла одержать те победы, которые она одержала… Без них Красной армии не было бы… Когда без них пробовали создать Красную армию, то получалась партизанщина, разброд, получалось то, что мы имели 10–12 миллионов штыков, но ни одной дивизии, ни одной годной к войне дивизии не было, и мы не способны были миллионами штыков бороться с ничтожной регулярной армией белых».
Но еще до принудительной мобилизации, в первые дни наступления немецких войск, в феврале 1918 г. в Красную армию вступило добровольно свыше 8 тысяч бывших офицеров и генералов. Часть офицеров выступила на стороне красных уже на следующий день после Октябрьской революции. Причина этого, по словам Троцкого, заключалась в том, что «большое число офицеров, которые не разделяли наших (большевистских) политических взглядов, но, связанные со своими частями («loyalement attaches»), сопутствовали своим солдатам на поле боя и управляли военными действиями против казаков Краснова». На деле мотивы вступления многих офицеров в Красную армию были видимо глубже и скорее связывали офицеров «loyalement attaches» не столько с солдатами, сколько со своей страной и ее народом.
Примером в данном случае может служить ген. генштаба А. Балтийский, один из первых вступивший в Красную армию, который объяснял свое решение тем, что и он, «и многие другие офицеры, шедшие по тому же пути, служили царю, потому что считали его первым среди слуг отечества, но он не сумел разрешить стоявших перед Россией задач и отрекся. Нашлась группа лиц, вышедших из Государственной Думы, которая взяла на себя задачу продолжать работу управления Россией. Что же! Мы пошли с ними… Но они тоже не справились с задачей, привели Россию в состояние полной разрухи и были отброшены. На их место встали большевики. Мы приняли их как правительство… и пришли к полному убеждению, что они правы, что они действительно строят государство».
[Читать далее]
Легендарный ген. А. Брусилов дополнял: «Понять мне их трудно. Я не сочувствую тем, кто разжигает братоубийственную борьбу. Но я считаюсь с интересами народа и твердо знаю: кто выступает против него, под любыми лозунгами и любыми фразами, – тот авантюрист. Правда, в конечном счете, всегда за народом, этому учит история». «Мы с вами принадлежим к очень небольшой части населения, которая, в силу разных обстоятельств, руководила, направляла жизнь государства, вырабатывала политику. Причем в последние десятилетия делала это настолько скверно, что завела страну в военный и экономический тупик». «Я подчиняюсь воле народа, он вправе иметь правительство, которое желает. Я могу быть не согласен с отдельными положениями, тактикой Советской власти, но, признавая здоровую жизненную основу, охотно отдаю силы на благо горячо любимой Родины».
Бывший военный министр В. Сухомлинов в 1924 г. издал в Берлине свои «Воспоминания», которые закончил следующим образом: «Залог для будущей России я вижу в том, что в ней у власти стоит самонадеянное, твердое и руководимое великим политическим идеалом (коммунистическим) правительство… Их мировоззрение для меня неприемлемо. И все же медленно и неуверенно пробуждается во мне надежда, что они приведут русский народ, быть может, помимо их воли, по правильному пути к верной цели и новой мощи… Что мои надежды являются не совсем утопией, доказывает, что такие мои достойные бывшие сотрудники и сослуживцы, как генералы Брусилов, Балтийский, Добровольский, свои силы отдали новому правительству в Москве. Нет никакого сомнения, что они это сделали, убедившись в том, что Россия и при новом режиме находится на правильном пути к полному возрождению».
Однако основная часть офицеров пришла в Красную армию не добровольно, а по мобилизации. Среди причин поступления офицеров на службу к большевикам, были и чисто материальные: офицеры были лишены всех видов пенсий и таким образом, вместе с семьями, всех средств к существованию.
Принудительную мобилизацию офицеров осуществляли как красные, так и белые. Для сравнения методов, можно привести пример «белой» регистрации офицеров в Одессе, которую описывал В. Шульгин в 1919 г.: «Толпа… Сколько их? Никто не знает толком, называют самые фантастические цифры… Но не меньше двадцати пяти тысяч, наверное… Целая армия. И казалось бы, какая армия. Отборная… Да это только так кажется… На самом деле эти выдохшиеся люди, потерявшие веру, ничего не способны делать. Чтобы их “встряхнуть”, надо железную руку и огненный дух… Где это?…».
В Сибири в отношении мобилизованных офицеров действовал приказ Колчака: «Все движимое и недвижимое имущество, (включая землю) сдавшихся в плен или перешедших на сторону… красных конфисковывать… упомянутых предателей… в плен не брать и расстреливать на месте без суда». Колчаковский ген. Иванов-Ринов требовал устраивать в Омске облавы на офицеров с постановкой «по Иртышу постов для ловли дезертиров с немедленным их расстрелом».
В декабре 1918 г., как и в Белой армии, в Красной была открыта Военная академия генерального штаба. Аналогично Белой армии, в Красной начала создаваться сеть военных училищ. За 1918–1920 годы было открыто более 150 школ и курсов и т. п., действовало 6 академий (Генштаба, артиллерийская, инженерная, медицинская, военно-хозяйственная и морская). Среди преподавателей в военно-учебных заведениях бывшие офицеры составляли свыше 90% всего персонала. Часть бывших офицеров занималась обобщением опыта Первой мировой войны, для чего 13 августа 1918 г. была создана Военно-историческая комиссия.
Бывшие офицеры составляли около 90% командующих фронтами, армиями, дивизиями Красной армии, более – 50% командиров от батальона до взвода, и почти – 100% штабных должностей всех уровней. Ими же были все начальники артиллерии, связи, инженерных и саперных частей, командиры кораблей. Бывшие офицеры составляли 2/3 всего командного состава. При этом, по данным А. Кавтарадзе, среди бывших офицеров «членов партии большевиков насчитывались буквально единицы. Реввоенсовет Республики отмечал в 1919 году, что «чем выше была командная категория, тем меньшее число коммунистов мы могли для нее найти…»
Тем не менее, как указывает далекий от симпатий к большевикам историк С. Волков, «в целом благодаря мобилизации офицеров красным удавалось иногда даже превосходить своих противников по качеству комсостава». «Не говоря уже о петлюровцах и других национальных армиях, встречаются подобные мнения и относительно армии Колчака: “Красная армия всегда имела над нами решающее преимущество, ибо ее командный состав был, с одной стороны, опытен, а с другой – вынужден подчиняться строгой дисциплине”».
Сколько всего офицеров служило в рядах Красной армии?
По словам Шульгина, «одних офицеров Генерального штаба чуть ли не половина осталась у большевиков. А сколько там было рядового офицерства, никто не знает, но много». По данным А. Кавтарадзе, «самой ценной и подготовленной части офицерского корпуса русской армии – корпуса офицеров Генерального штаба» в Красной армии оказались 639 человек, что составляло 24–33% всех офицеров Генштаба. Всего, по подсчетам Кавтарадзе, в Красной армии служило примерно 30% общего офицерского состава, в Белой – 40% и еще 30% в 1917 г. оказались вне какой-либо армейской службы вообще.
В начале Гражданской войны, во время успехов белой армии, большинство офицеров переходило из Красной армии в Белую, но в конце войны ситуация изменилась на прямо противоположную. По данным А. Валентинова, только «на Кубани и в Новороссийске сдалось в общей сложности 10 000 офицеров. Почти все якобы живы. Советская власть будто бы прилагает все усилия, чтобы привлечь их на свою сторону. Многие уже служат в красных армиях. Ведущих, впрочем, агитацию против большевиков беспощадно расстреливают».
Красный командарм А. Егоров отмечал неясные симпатии к Советам, которые наблюдались и у довольно широкого слоя казачьего офицерства. «В силу этого в январе и феврале 1919 г. казачество целыми полками сдавалось и переходило на сторону красных. Так, 31 января в районе станицы Алексеевской на участке 15-й дивизии сдались добровольно в полном составе 23-й, 24-й, 26-й, 27-й и 39-й казачьи полки…»
С развитием польской интервенции переход и вступление в Красную армию бывших царских офицеров стал принимать массовый характер. Весной 1920 г. «Правда» обратилась с призывом к русским офицерам выступить против «польской контрреволюции». В состав созданного большевиками «Особого совещания…» вошли известные царские генералы А. Зайончковский, А. Поливанов, А. Цуриков и А. Брусилов. Они обратились с воззванием «Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились»: «В этот критический исторический момент нашей народной жизни мы, ваши старые боевые товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности к родине и взываем к вам с настоятельной просьбой забыть все обиды, кто бы и где бы их ни нанес, и добровольно идти с полным самоотвержением и охотой в Красную армию и служить там не за страх, а за совесть, дабы своей честной службой, не жалея жизни, отстоять во что бы то ни стало дорогую нам Россию и не допустить ее расхищения, ибо в последнем случае она безвозвратно может пропасть, и тогда наши потомки будут нас справедливо проклинать и правильно обвинять за то, что мы из-за эгоистических чувств классовой борьбы не использовали своих боевых знаний и опыта, забыли свой родной русский народ и загубили свою матушку Россию».
Психологию офицеров и генералов, перешедших на сторону большевиков, в определенной мере выражал А. Брусилов: «Правительства меняются, а Россия остается, и все мы должны служить только ей по той специальности, которую избрали. Власть зависит от народа, пусть народ и решает. А мы все, от солдата до генерала, исполнители его воли». Отвечая на обвинения «белых» однокашников, бывший начальник штаба верховного главнокомандующего ген. М. Бонч-Бруевич писал: «Суд истории обрушится не на нас, оставшихся в России и честно исполнявших свой долг, а на тех, кто препятствовал этому, забыв интересы своей Родины и пресмыкаясь перед иностранцами, явными врагами России в ее прошлом и будущем».
Летом 1918 г. вооруженные силы красных насчитывали 263,8 тыс. красноармейцев, 36,6 тыс. красногвардейцев, 21,9 тыс. партизан. Из них вооружены были только 199 тыс., обучены военному делу – 31 тыс., а готовы к немедленному выступлению – 15,5 тыс. 1 августа 1918 г. численность Красной армии составляла 331 тыс. человек, 5 сентября – 550 тыс., к концу года – почти 1 млн В октябре 1920 г. из 5 млн военнослужащих 2,6 млн находилось в военных округах, 390 тыс. в запасных армиях, 160 тыс. в «трудовых армиях» и только 1 780 тыс. на фронте, причем на главных фронтах (Польском и Врангелевском) – 581 тыс. чел, из них в боевых частях – 150 тыс. Социальный состав Красной армии: в 1920 г. – 77,4% крестьян, 14,9% рабочих, 7% служащих и учащихся и др.
Бесплатные реквизиции, называвшиеся в белых армиях «самоснабжением», существовали в Красной армии только в первый год. В дальнейшем «красноармейцам на фронте отдан строжайший приказ не трогать населения и за все взятое платить по установленной таксе. Адмирал (Колчак) несколько раз отдавал такие же приказы и распоряжения, но у нас, – сокрушался военный министр его правительства А. Будберг, – все остается писанной бумагой, а у красных подкрепляется немедленным расстрелом виновных». В Красной армии с 1919 г. реквизиции производились особым органом снабжения, во главе которого стоял ответственный и подлежавший контролю партийный работник. Избавить население от насилий и грабежей они, конечно, не смогли, отмечал Р. Раупах, но это были уже наказуемые злоупотребления, а не руководимое и поощряемое начальством повальное ограбление городов и сел, ставшее бичом населения территорий, занятых белыми.
Исключения, конечно же, были. Наиболее наглядным примером здесь являлась все та же Первая Конная армия Буденного. Один из руководителей ее политотдела А. Бодров даже в начале 1920 г. характеризовал ее следующим образом: «Грабежи, насилия, бандитизм, самоуправство, разбой и убийства бойцами и комсоставом политкомов, расхищение трофеев остаются безнаказанными. Раздевание и расстрел пленных укрепляют разложившегося и готового сдаться противника, затягивают ликвидацию Кавфронта. Во всем участвует низший комсостав, лучшая часть комсостава бессильна. Продвижением вперед Конармия уничтожает контрреволюцию, но своим поведением в занимаемых местностях способствует возрождению контрреволюции».
Характер Первой конной, отмечает историк Генис, определялся тем, что она состояла в основном из крестьян – бывших партизан, а также, по свидетельству члена Реввоенсовета армии А. Окулова, из элементов «деклассированной вольницы, для которых ничего не нужно, как только “немножко резать”, – кого, за что – это решительно безразлично». Хотя малограмотные, а в политическом отношении бойцы называли себя большевиками, говорить об их сознательной приверженности программе РКП(б) не приходилось, так как в их массе нередко звучали разговоры: «Вот разобьем казаков, а потом примемся за коммунистов», и даже начдив Думенко предупреждал своих политработников: «Если будете агитировать о коммунизме, вас убьют». Г. Сокольников, командующий 8-й армией, считал, что «партизанско-махновские формирования Конармии представят в будущем еще больший военный и политический минус, чем в настоящем, и явятся если не прямым орудием политической авантюры, то во всяком случае рассадником бандитизма и разложения».
В свое оправдание руководители Первой конной заявляли, что Конармия олицетворяет «крестьянскую стихию», что армия вынуждена самоснабжаться и производить «необходимый грабеж», поскольку, в отличие от пехотных частей, «потребности ее выше, так как она слагается из бойцов и коней, между тем удовлетворение отстает больше при ударном и рейдовом характере операций». Основной же аргумент руководителей Конармии заключался в том, что вспышки бандитизма, будучи явлением нормальным, понятным, естественным и неизбежным, никогда не имели массового характера, ибо «армия с нездоровыми уклонами не могла бы побеждать, а если бы и побеждала, то при первой неудаче она развалилась».
«В силу ряда причин, – признавался К. Ворошилов в марте 1920 г., – у нас по-прежнему процветают бандитизм, горлохватство и даже разбой. Нужны работники и еще многое, чтобы избавиться от этих кошмарных явлений…» Однако сделать этого не удалось: в разгар боев с польскими войсками, политработниками Конармии вновь указывалось на «увеличивающийся развал армии», растущий бандитизм, грабежи и пьянство. «Все это, – отмечал замначальника политотдела армии С. Жилинский, – делается открыто и не одними красноармейцами, но подчас также и комсоставом, и военкомами. Вообще громадная доля бандитизма берет свое начало благодаря попустительству и поощрению комсостава».
Под давлением ЦК РКП(б) в конце 1920 г. Реввоенсовет Первой Конной подписал приказ о расформировании части замешанных в преступлениях полков и предании суду «всех убийц, громил, провокаторов и их сообщников», 130 человек было расстреляно, около 200 приговорены к заключению, но позже переведены в другие части. Параллельно с карательными акциями проводилась воспитательная работа для чего в Конармию из Москвы был послан ряд видных большевистских функционеров. Однако это мало помогло и в начале 1921 г. К. Ворошилов снова признавал: Первая Конная «переживает серьезнейший кризис, и ее нужно лечить радикально и спешно и к этому нужно приступить немедленно».
Красная армия поначалу сильно страдала от дезертирства, часто массового, целыми частями, когда неподготовленные и не сколоченные красные части проявляли в бою мало устойчивости. Попытка использования заградотрядов не решала проблемы, а лишь усугубляла ее – ожидавший отступающих в тылу пулеметный огонь побуждал их переходить к неприятелю иногда целыми полками. На второй год войны, по словам Раупаха, наступил, однако перелом и в этом отношении. Весной 1919 г. Сталин доносил Ленину, что дезертиры стали возвращаться к красным тысячами, и массовые перебежки прекратились совсем.
Подчеркивая отличия Белой армии от Красной, английский историк П. Флеминг, отмечал: «Красная армия столкнулась практически с теми же проблемами, что и ее противники, но с большей энергией и упорством взялась за их решение. Не хватало вооружения, поскольку остановились почти все заводы и фабрики, но зато были приняты меры к тому, чтобы имевшееся вооружение попадало к тем, кто непосредственно участвует в боях. Поразительно высокий процент дезертиров сокращался разумными и относительно гуманными методами… Зимой 1918 г. Троцкий заявил, что все внимание следует уделить улучшению кадров, а не заниматься фантастическими схемами реорганизации; каждое воинское соединение должно регулярно получать свою норму довольствия; солдаты должны научиться чистить сапоги. Армии Колчака постоянно реорганизовывались, за четырнадцать месяцев Военное министерство десять раз переходило из рук в руки, но у солдат до сих пор не было ни сапог, ни гуталина».
О впечатлении, которое произвели на французов их столкновения с красными частями, писал бывший российский военный агент в Сербии полковник генерального штаба Энкель, близко соприкасавшийся со ставкою ген. Франше д’Эспере. По словам французов, красные проявляли все качества, присущие первоклассным войскам, и двинутые против них танки не произвели никакого впечатления и, несмотря на огромные потери с их стороны, были ими захвачены. Еще более удивляло французов, сообщает полковник Энкель, умение быстро водворять и поддерживать строжайший порядок в занимаемых ими городах. Военный министр колчаковского правительства Будберг признавал: «несомненно… красные превосходят нас упорством командования и маневренностью… Это делает красных менее чувствительными к обходам и прорывам и придает их фронтам известную стойкость…»
«Гражданская война, – отмечал член колчаковского правительства Гинс, – заставила народных комиссаров создать дисциплинированную военную силу. Те бесформенные и недисциплинированные банды, которые давали отпор чехам, а затем народной сибирской армии, в 1919 г. сменились регулярными войсками». Большевики, продолжал Гинс, за исключением новых названий полностью сохранили прежний воинский устав: «Сущность внешней военной дисциплины, выражающаяся в однообразии действий и обязательности, создающих механичность поступков, всецело сохранена уставом Рабоче-крестьянской армии. Все же главное содержание устава, ставящее солдат в подчинение строгому распределению времени и общему режиму военной дисциплины, осталось и вовсе без изменения».
Устав существовал не только на бумаге. «Как это ни неприятно, но приходится признать, – писал Гинс, – что регулярные красные войска проявляли летом и осенью 1919 г. больше дисциплины, чем войска белые. Во время пребывания адмирала Колчака в Тобольске можно было наблюдать распущенность военных и особенно офицерства, которое пьянствовало и развратничало, тогда как, по общим отзывам, красные вели себя с большей выдержкой… приходилось наблюдать, что красноармейцы большей частью аккуратно и честно расплачивались с населением, тогда как наши казачьи части обнаруживали чисто грабительские инстинкты…»
Аналогичные признания делал и военный министр Колчака ген. Будберг: «наши порядки вообще так неудовлетворительны, что переходящие к нам с красного фронта офицеры говорят, что у красных больше порядка и офицерам легче служить». Будберг приводил пример бежавшего из Красной армии полковника Костомина, который на устроенной им публичной лекции… с горечью сказал, «что в комиссарской армии много больше порядка и дисциплины… и что там пьяный офицер – явление невозможное, ибо его сейчас же застрелит любой комиссар», слушавшая его аудитория ответила на это грандиозным скандалом с попыткой избить лектора.
Правительство Колчака отменило введенный царским правительством с началом Первой мировой, «сухой закон», объявив государственную монополию на торговлю алкоголем, получая с этого приличный доход. Большевики наоборот «сухой закон» сохранили. Чего это стоило, говорил пример, приводимый В. Антоновым-Овсеенко: «за борьбу с пьяницами взялись гельсингфорские моряки… это была своеобразная титаническая борьба. Моряки держались стойко, связанные свирепым товарищеским обетом – “смерть тому, кто не выполнит зарока”… Финляндский полк… объявил, что будет расстреливать грабителей на месте, а винные погреба взрывать».
«В районах, оккупированных Красной армией, разрушались винокуренные заводы и уничтожались запасы водки. И хотя, несмотря на столь непопулярные меры, недостатка в алкоголе никогда не ощущалось, пьянство в войсках не было для большевиков столь серьезной проблемой, как для белых. Грондийс, журналист датско-японского происхождения, на тот момент самый предприимчивый и опытный военный корреспондент в Сибири, участвовал в весеннем наступлении армий Колчака. Он полагал, что “не самым маловажным фактором” их успеха было то, что на территориях, освобожденных от красных, невозможно было достать алкоголь».


Tags: Белые, Гражданская война, Колчак, Красная Армия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments