Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Русский бунт. Часть II

Из книги Василия Галина "Гражданская война в России. За правду до смерти".

Крайнюю ожесточенность вспышке «русского бунта» придала мировая война. Что представляла из себя русская армия в 1917 г.? – более 90% вчерашние крестьяне, озверевшие от тягот войны. Для характеристики ее состояния весьма наглядным является пример, приведенный У. Черчиллем, о демобилизации английской армии: «Конечно, имелись налицо и такие факторы, которых никто не мог учесть и которые до сих пор еще ни разу не проявлялись. Почти 4-миллионная армия была по приказу властей сразу освобождена от железной военной дисциплины, от неумолимых обязательств, налагаемых делом, которое эти миллионы считали справедливым. В течение нескольких лет эти огромные массы обучались убийству; обучались искусству поражать штыком живых людей, разбивать головы прикладом, изготовлять и бросать бомбы с такой легкостью, словно это были простые снежки. Все они прошли через машину войны, которая давила их долго и неумолимо и рвала их тело своими бесчисленными зубьями. Внезапная и насильственная смерть, постигавшая других и ежеминутно грозившая каждому из них, печальное зрелище искалеченных людей и разгромленных жилищ – все это стало обычным эпизодом их повседневного существования. Если бы эти армии приняли сообща какое-нибудь решение, если бы удалось совратить их с пути долга и патриотизма, не нашлось бы такой силы, которая была бы в состоянии им противостоять…» Только за одну неделю с начала демобилизации из различных пунктов Англии поступили сведения о более чем тридцати случаях неповиновения среди войск, настоящие бунты вспыхнули в Лютоне и в Кале.
И это в Англии, не знавшей войны на своей территории и главное – далеко не испытавшей той степени истощения войной, которую познала Россия. Русская армия, не выдержав напряжения войны, начала свою демобилизацию сама, и именно она свершила Февральскую революцию. Не революционные партии, не кадеты, не социалисты или большевики и не белые генералы определяли к октябрю 1917 г. движущие силы развития российского общества – они сами целиком и полностью подчинялись требованиям разгулявшейся стихии, и не было силы, способной противостоять ей.
[Читать далее]
Грядущие события не были неожиданностью. Военный министр В. Сухомлинов в своем докладе Николаю II о проблемах, которые должны неизбежно возникнуть с началом демобилизации еще в июне 1915 г., отмечал: «Уроки событий после японской войны должны послужить указанием для организации демобилизации после этой войны, – что будет несравненно труднее, так как коснется не части армии, а всех вооруженных сил… Для благоприятного течения демобилизации уже необходимо приступить к подготовительным работам». Черчилль создал комиссию по демобилизации армии и экономики в начале 1916 г., а весной 1917 г. для этих целей был создан Департамент реконструкции… Подготовка к демобилизации началась в Англии более чем за два года до окончания войны, т. е. тогда, когда еще не было ясно окончательно, кому достанется победа.
В России к демобилизации начали готовиться с 1 февраля 1917 г., когда атаман казаков Груббе представил Николаю II план борьбы с «серьезными нарушениями порядка», которые «неминуемо будут сопровождать демобилизацию огромной армии» и «могут перерасти в мятеж». Частичная демобилизация начнется спустя месяц после Февральской революции – 5 апреля 1917 г., когда «вышел приказ военного министра об увольнении из внутренних округов солдат старше 40 лет для направления их на сельскохозяйственные работы до 15 мая (фактически же почти никто не вернулся), а постановлением от 10 апреля вовсе увольнялись лица старше 43 лет. Первый приказ вызвал психологическую необходимость под напором солдатского давления распространить его и на армию, которая не примирилась бы со льготами, данными тылу; второй, – отмечал Деникин, – вносил чрезвычайно опасную тенденцию, являясь фактически началом демобилизации армии». С практической стороны дав толчок к всеобщей самодемобилизации армии, «с фронта бежали тысячами, грабя и насилуя в тылу». «И все пошло прахом».
Обреченный фатализм слышался в словах Верховного главнокомандующего русской армии ген. М. Алексеева, отвечавшего в мае 1917 г. на вопросы М. Лемке:
– Армия наша – наша фотография. Да это так и должно быть. С такой армией в ее целом можно только погибать. И вся задача командования – свести эту гибель к возможно меньшему позору. Россия кончит прахом, оглянется, встанет на все свои четыре медвежьи лапы и пойдет ломать… Вот тогда мы узнаем ее, поймем, какого зверя держали в клетке. Все полетит, все будет разрушено, все самое дорогое и ценное признается вздором и тряпками…
– Если этот процесс неотвратим, то не лучше ли теперь же принять меры к спасению самого дорогого, к меньшему краху, хоть нашей наносной культуры? – спросил М. Лемке.
– Вы бессильны спасти будущее, никакими мерами этого не достигнуть. Будущее страшно, а мы должны сидеть сложа руки и только ждать, когда же все начнет валиться. А валиться будет бурно, стихийно. Вы думаете, я не сижу ночами и не думаю, хотя бы о моменте демобилизации армии? Ведь это же будет такой поток дикой отваги разнуздавшегося солдата, который никто не остановит. Я докладывал об этом несколько раз в общих выражениях, мне говорят, что будет время все сообразить и что ничего страшного не произойдет; все так-де будут рады вернуться домой, что о каких-то эксцессах никому в голову не придет…»
Спустя полгода ген. Л. Корнилов на московском государственном совещании констатировал: армия развращена духовно и нравственно, в почти безнадежной степени, она уже начинает голодать, и страшна не только сама война, но и приближающийся конец ее. От демобилизации ожидаются кровавые, кошмарные эксцессы.
В деревню возвращались бывшие крестьяне, сохранившие свои крестьянские мечты и обиды, ставшие солдатами, радикализованными войной и революцией, прошедшие через страх, ужас смерти и крови. Многие из них были вооружены, и не было никакой организованной силы способной остановить их, на пути к достижению выстраданных веками надежд и устремлений. «К ноябрю 1917 г., – отмечает историк Е. Иллерицкая, – 91,2% уездов оказались охваченными аграрным движением, в котором все более преобладали активные формы борьбы, превращавшие это движение в крестьянское восстание. Важно отметить, что карательная политика Временного правительства осенью 1917 г… перестала достигать своих целей. Солдаты все чаще отказывались наказывать крестьян…»
В низах воцарились «дичайшая анархия, лишенная всех сдерживающих начал», «всеобщий развал, ставший подобным природному бедствию…, гражданская война выросла из хаоса и далеко не сразу приобрела черты двухполюсности. Есть основание всерьез задуматься, – приходит к выводу историк В. Булдаков, – а существовала ли она в ставшем хрестоматийном виде где-либо вообще, кроме перевозбужденных “красных” и “белых” голов и написанных под влиянием их эмоций учебников?»
К подобным выводам приходил и другой известный историк В. Кожинов: «Война между Белой и Красной армиями как таковыми имела, в конечном счете, гораздо менее существенное значение, чем воздействие и на белых, и на красных всеобъемлющего “русского бунта”». По словам историка П. Кенеза: «Страна развалилась, и фактически в каждой деревне была своя Гражданская война, зачастую не имевшая никакого отношения к идеологии красных и белых… европейская история не может привести большего примера ее влияния на политику и поведение людей».
Гражданская война оттеснила «русский бунт» на второй план, придав ему идеологическую окраску. Крестьянские мечты «о воле и мести» оказались в тени классовых и национальных интересов. Белым любое сопротивление крестьян представлялось как проявление большевизма. «Главнокомандующий ген. Деникин, – замечал в этой связи Р. Раупах, – был и оставался уверенным, что он ведет “освободительную войну” и спасает русский народ. От кого спасает? От него самого, ибо “большевики” было лишь удачно найденное слово, которым белые прикрывали, в сущности, всю народную массу». «Как всякая масса, так и офицерская, – признавал в этой связи ген. Н. Головин, – тяготела к упрощенному пониманию явлений и связанному с таковыми приписыванию всех зол отдельным лицам или партиям».
«Красным» было свойственно такое же упрощение: каждое выступление крестьян рассматривалось ими, прежде всего, с точки зрения действия кулацких или контрреволюционных элементов. В то же время большевики сами были частью этого «русского бунта», отражая его основные чаяния, что до определенной степени обеспечивало им поддержку в народной стихии.
Пример «белого» идеологического подхода давал Л. Спирин: «С уверенностью можно сказать, что не было не только ни одной губернии, но и ни одного уезда, где бы не происходили выступления и восстания населения против коммунистического режима». Еще более конкретен был А. Деникин: «всеобщим, стихийным настроением была ненависть к большевикам. После краткого выжидательного периода, даже после содействия, которое оказывали немногие, впрочем, повстанческие отряды в начале 1919 года вторжению на Украину большевиков, украинское крестьянство стало в ярко враждебное отношение к советской власти. К власти, приносившей им бесправие и экономическое порабощение; к строю, глубоко нарушавшему их собственнические инстинкты, теперь еще более углубленные; к пришельцам, подошедшим к концу дележа “материальных завоеваний революции” и потребовавшим себе крупную долю…»
Однако представитель той же среды И. Бунин сомневался в идейности «русского бунта», например, в своем дневнике в мае 1919 г. он отмечал: «Сообщение с Киевом будто бы совершенно прервано, так как мужики, тысячами идущие за лозунгами Григорьева, на десятки верст разрушают железную дорогу. Плохо верю в их “идейность”. Вероятно, впоследствии это будет рассматриваться как “борьба народа с большевиками” и ставиться на один уровень с добровольчеством. Ужасно. Конечно, коммунизм, социализм для мужиков, как для коровы седло, приводит их в бешенство. А все-таки дело заключается больше всего в “воровском шатании” столь излюбленном Русью с незапамятных времен, в охоте к разбойничьей, вольной жизни, которой снова охвачены теперь сотни тысяч, отбившихся, отвыкших от дому, от работы и всячески развращенных людей».
Точно такие же восстания против белых были свойственны переселенческому населению Сибири, которому был присущ такой же «дух анархии», как и всему «бедняцкому» элементу Центральной России, отмечал Н. Головин. «Поэтому (при Колчаке) их восстания имели не столько революционный характер, сколько анархическо-бунтарский, даже просто погромный. Нередко крестьянство вообще отказывалось признавать какие бы то ни было, хотя самые законные и неизбежные виды обязательного отбывания общественных повинностей. Свобода в таких случаях понималась… очень примитивно – в смысле освобождения от всякой государственной власти…»
Подтверждению анархической природы крестьянских бунтов служил тот факт, что те же самые повстанцы, которые вчера выступали против красных, после прихода белых с таким же ожесточением выступали против белых. По воспоминаниям самого Деникина: «всеобщий популярный лозунг повстанцев, пронесшийся от Припяти до Азовского моря, звучал грозно и определенно: “Смерть панам, жидам и коммунистам!”. Махновцы к этому перечню прибавляли еще и “попов”, а понятие “пан” распространяли на всех “белогвардейцев”, в особенности на офицеров». «Офицеры служили предметом “особого внимания” и разного рода бандитских формирований, особенно махновцев… каждый строевой офицер предпочитал смерть махновскому плену. После взятия Бердянска махновцы два дня ходили по дворам, разыскивая офицеров и тут же их расстреливая, платя уличным мальчишкам по 100 рублей за найденного… Непримиримая ненависть Махно к офицерам оставалась неизменной».
На Юге черноморские крестьяне стеной встали против Добровольческой армии за «свою крестьянскую власть». Их сход в апреле 1919 г. единогласно вынес следующее постановление: «Крестьяне, не желая погибать на грузинском и большевистском фронтах, защищая интересы реакции, постановили: освободиться от Деникинского ига или же умереть здесь, у своих хат, защищая свою свободу». Депутаты от черноморских крестьян обращались к английскому представителю Коттону: «Мы не побоялись ваших пулеметов и пушек, которыми вы снабжали Деникина для борьбы с безоружными крестьянами, так неужели вы думаете, что теперь мы, завладев этими вашими пушками и пулеметами, побоимся ваших угроз? Знайте, что мы до тех пор не прекратим борьбы, пока не установим свою крестьянскую власть на всем Черноморье…»
Но напрасно было бы искать какую либо глубокую идеологию в настроениях крестьян. Вся их идея была выражена в декларации черноморских депутатов: «Большевизм объективно осужден на поражение, грядущая реакция несет с собой старое рабство народу… Города экономически разорены и потеряли свое былое значение. Пролетариат вследствие полного разрушения промышленности распылился и перестал быть грозной ведущей силой первого периода революции. Деревня фактически никем не покорена – она никого не признает. Крестьянство не раздавлено, не деморализовано и не хочет идти ни за черными, ни за коммунистическими знаменами. Овладеть деревней механически невозможно. Отнять “землю и волю” никому не под силу».
То же самое происходило в колчаковской Сибири: «По Сибири пронеслась волна крестьянских восстаний… Восставшие не имели ни ясных лозунгов, ни определенных целей. Писали иногда на знамени своем такие каббалистические изречения, как “за царя и советскую власть”, но были одинаково враждебны к любой существовавшей власти». «Один из предводителей повстанцев на Енисее призывал крестьян под свои знамена уверениями, «что на Дальнем Востоке уже выступил великий князь Михаил Александрович, что он назначил Ленина и Троцкого своими первыми министрами…. И осталось только разбить Колчака… Какая же каша должна была быть в головах крестьян…», – восклицал по этому поводу Гинс.
Крестьяне выступили даже против своей собственной крестьянской власти, созданной в Поволжье. И. Майский, министр труда правительства КОМУЧа, приводил в этой связи пример объявления мобилизации, что сразу «испортило отношения между крестьянством и новой властью». Эти мобилизованные были глубоко заражены, пояснял ген. В. Болдырев, тем «общим отвращением ко всяким жертвам государственного порядка, которое тогда резко проявлялось со стороны городского и деревенского обывателя». Подобные случаи, отмечает историк С. Павлюченков, известны из истории и знаменитой антоновщины, а также по более мелким примерам: так в Демянском уезде Новгородской губернии повстанцы пытались организовать «временные волостные правления», ими была объявлена поголовная мобилизация всех мужчин от 18 до 50 лет, произведено продовольственное обложение деревень. Это совершенно не понравилось местным крестьянам, которые было начали вливаться в ряды повстанцев. Они быстро отошли и сами восстали против такого восстания».
Такие же восстания происходили и в тылу Красной армии. Свидетель событий эсер Неупокоев, говоря об одном из таких антисоветских крестьянских восстаний, отмечал, что движение разрастается, «оно может принять слишком большие формы и будет опасно кому угодно, так как не носит пока характера организованности борьбы за какие-либо определенные лозунги». Большевики, призывавшие крестьян в Красную армию, получали в ответ записки: «Долой Колчака, долой советскую власть». На митингах заезжим агитаторам мужики кричали: «Большевики и колчаки, пойдите вы все к черту, нам никто не нужен. Пусть горожане к нам ничего не возят, пусть сами едят свои товары, мы обойдемся своими».
Очевидец событий М. Пришвин приходил к выводу, что: «крестьянин потому идет против коммуны, что он идет против власти». По мнению историка В. Кожинова: «объективное изучение хода событий 1918–1921 годов убеждает, что народ сопротивлялся тогда не столько конкретной «программе» большевиков, сколько власти как таковой, любой власти». Эти выводы подтверждают и факты, приводимые С. Мельгуновым, например, введение Колчаком поставок для государственных нужд «было воспринято крестьянством как покушение на свободы от всяких государственных повинностей, которые, казалось им, только что были завоеваны».
Вместе с тем выделить «русский бунт», как самостоятельное явление на этом этапе Гражданской войны можно было уже только с большой условностью. Гражданская война до крайности радикализовала «русский бунт». Голодающие города и противоборствующие армии требовали хлеба, который они могли взять только у деревни. Но деревня уже отказалась его дать царскому и временному правительствам, даже под угрозой военной силы. И красным и белым ничего не оставалось, как применить эту силу на практике, что вызвало ответную маргинализованную реакцию деревни. Она была многократно катализирована тем, что эта сила нередко была еще не только неорганизованной, но и зачастую носила откровенно полукриминальный характер. В совокупности это приводило к массовым насилиям над крестьянством, к его разорению, грозившего нередко голодной смертью. В результате для деревни защита от любой власти стала вопросом не просто борьбы за «волю», а войной за свое существование.
Большевики, придя к власти в голодающих городах, первыми были вынуждены приступить к принудительному изъятию хлеба в деревнях, на что деревня откликнулась взрывом крестьянских восстаний. По обобщенным данным М. Лациса, только в 1918 г. ЧК было подавлено 245 кулацких восстания. При этом чрезвычайные комиссии потеряли 878 человек, и уничтожили 1821 участника восстания.
Не случайно приближение белых стимулировало подъем крестьянских выступлений. Так, например, в дни активного продвижения Сибирской армии Колчака в марте 1919 г. к Волге вспыхнуло самое крупное крестьянское «чапанное» восстание, охватившее Симбирскую и Самарскую губернии. По данным особой комиссии, присланной из Москвы под руководством Л. Смидовича, оно охватило от 100 до 150 тысяч человек, которые имели лишь несколько сот винтовок, несколько пулеметов и в основном были вооружены самодельными пиками, вилами и т. п. В результате восстание было быстро подавлено «энергичными и беспощадными мерами». Во время подавления было убито не менее тысячи крестьян и расстреляно более 600 «главарей». Причина восстания, по словам Смидовича, заключалась в том, что власть в районах восстания «выродилась во власть коммунистов, причем весьма сомнительного качества», которые действовали помимо Советов через ЧК путем «произвола, насилия, угроз и избиений». После этого, отмечает Павлюченков, становится ясно, почему все восстание прошло под лозунгами: «За Советскую власть», «За Октябрьскую революцию», но «Долой коммунистов!» В наказе своему делегату на мирные переговоры с властью крестьяне писали: мы «вынуждены были восстать не против советской власти, но против коммунистических банд с грязным прошлым и настоящим, которые вместо истинных проповедей грабили и разоряли крестьянское население».
Нередко сопротивление крестьян принимало более организованные формы, что приводило к созданию ими значительных воинских формирований, например, во время Тамбовского восстания армия А. Антонова насчитывала до 40 тыс. человек. Но еще больший размах крестьянское движение приобрело на аграрной Украине, где наибольшую известность приобрела армия Н. Махно. По данным начальника штаба махновской армии В. Белаша в конце 1919 г. она насчитывала «83 000 штыков, 19 650 шашек, 1 435 пулеметов, 118 пушек и орудий», вдвое превосходя противостоящие ей силы деникинцев. Почти 20 тыс. партизан атамана Зеленого удерживали чуть ли не всю Киевскую губернию… Крестьянская армия Н. Григорьева насчитывала почти 20 тыс. бойцов… с 50 орудиями, 700 пулеметами в апреле – мае 1920 г. взяла целый ряд городов Южной Украины: Черкассы, Херсон, Николаев, Одессу и некоторые другие».
Украинские крестьянские армии начали формироваться из разрозненных партизанских отрядов, боровшихся против австро-германских реквизиций, предписанных Украинским Брестским миром. Как отмечал народный комиссар по военным делам Украины Н. Подвойский, «повстанцы рекрутировались в огромной массе из сел и деревень, снесенных, сожженных германскими карательными отрядами. Эти повстанцы искренно мнили себя большевиками. Но их большевизм легче укладывался в рамки анархического партизанства и разбойничьего бандитизма…»
Идеологический портрет повстанцев давал отчет V Всеукраинской конференции КП(б)У, проходившей в те дни: «лозунги восстания во всех районах носят исключительно советский характер (Григорьев – за “самостийную Советскую власть”. Зеленый, “незалежники” – за “самостийну вильну Радянську Украину”, Махно – за “вольные Советы”)». «Свои цели Григорьев декларировал с ледующим образом: “Раздел земли”, “Вся власть Советам народа Украины!”, “Украина для украинцев без большевиков и евреев!”». «Советский» характер крестьянских армий на Украине базировался либо на анархических (у Махно…), либо эсеровских (у Зеленого, Антонова…) идеях. Махновщина, по определению ее лидеров, – это отражение борьбы «вольной трудовой коммуны… свободного крестьянства с государственниками большевиками».
По мнению Деникина, причина появления этих армий крылась в том, что «шесть режимов, сменившихся до того на Украине, и явная слабость всех их вызвали вообще в народе обострение тех пассивно-анархических тенденций, которые были в нем заложены извечно. Вызвали неуважение к власти вообще, независимо от ее содержания. Безвластие и безнаказанность таили в себе чрезвычайно соблазнительные и выгодные перспективы, по крайней мере, на ближайшее время, а власть, притом всякая, ставила известные стеснения и требовала неукоснительно хлеба и рекрутов. Борьба против власти как таковой становится со временем главным стимулом махновского движения, заслоняя собой все прочие побуждения социально-экономического характера».
Наглядным подтверждением этого явления, отмечал Деникин, являлся тот факт, что «если у нас в тылу бушевали повстанчество и бандитизм, то и линия наступающего советского фронта не смела повстанцев, а только перекинулась через них, и они работали теперь в тылу советских армий. Тот же Махно, который ранее приковывал к себе 1½ наших корпуса, в конце декабря перейдя в гуляй-польский район, вклинился между частями 14-й советской армии, наступавшей на Крым». И так же как до этого они воевали против деникинцев, крестьянские армии начали борьбу против красных. Например, григорьевцы восстав, только за 9–17 мая убили в Елизаветграде около 1800 советских работников и простых граждан. Они несли угрозу существованию самой Красной армии, утверждала в 1919 г. газета «Коммунар»: «Махновщина принесла плоды гораздо более горькие, чем можно было себе предполагать… этот ужасающий яд махновского разврата, партизанства, самоволия и безволия… заразил наши части, приходящие в соприкосновение с махновским фронтом».
Однако постепенно настроения крестьян начинали меняться, на что обращал внимание непосредственный участник событий на Украине А. Мартынов: «Скоро после того, как через село прошла гражданская война, крестьяне стали искать сильную власть, которая пускай и была жестокой, но гарантировала стабильность». По словам американского историка Ларса Ли, крестьяне «поняли, что политическая реконструкция [восстановление государства] – это главное, что необходимо для прекращения смутного времени, и что большевики – это единственный серьезный претендент на суверенную власть».
Ленин уже на VIII партконференции в декабре 1919 г. сделал категорический вывод: «Представители обывателей, мелкой буржуазии, тех, кто в бешеной схватке труда с капиталом колебались, стали решительно на нашу сторону, и на поддержку их мы можем теперь отчасти рассчитывать». «В нашей победе, – отмечал один из лидеров меньшевизма Ф. Дан, – более всего сказалось то, что когда перед крестьянами встает призрак старого помещика, старого барина, чиновника, генерала, то русское крестьянство непобедимо, несмотря на голод, холод и глубокое недовольство советской властью. Крестьяне все силы отдают на то, чтобы отразить самую возможность возвращения старого помещика и старого царя». Председатель Саратовского губисполкома В. Радус-Зенькович подчеркивал: «Крестьянство определенно идет к нам, оказывает нам доверие… Деникин ужасом перед собой обратил их к нам, положительной работой мы должны закрепить за собою подошедшие к нам массы».
Та же ситуация была и в Сибири: во время продвижения Красной армии крестьяне массами записывались в коммунис тическую партию, отмечает С. Павлюченков. В самой партизанской Алтайской губернии к лету 1920 г. насчитывалось 20 307 коммунистов, т. е. 1/10 часть всего населения губернии, причем в подавляющем большинстве это были крестьяне. Предсибревкома И. Смирнов в докладе писал Ленину, что откровенно реакционный характер колчаковщины оттолкнул даже крепкого сибирского мужика. «За исключением незначительной части крестьянство сплошь на стороне Советской власти. Ярким показателем может служить результат мобилизации 12 сентября, когда без всякого принудительного аппарата мы собрали 90% призванных. Полное отсутствие дезертиров».
Причины этого Раупах находил в том, что местная власть на огромном пространстве, занятом войсками Деникина, «была вручена уцелевшим остаткам царской администрации, старым земским начальникам, воскресшим приставам и вернувшимся помещикам. Эти люди стали управлять старыми способами, исходившими прежде всего из желания перевешать как можно больше “серой скотинки” за все то, чего она их лишила. Наезжая в качестве царьков… эти люди… при поддержке и содействии государственной стражи отнимали у крестьян скот и другое имущество, пороли их, совершали над ними самые грубые насилия и очень скоро подняли все население на дыбы. В короткое время их хозяйничанья богатейший хлебный район стал испытывать острый недостаток в хлебе, а мирового значения угольные копи оказались неспособными вырабатывать уголь в количестве, достаточном для поддержания местного железнодорожного транспорта».
Наследник известного дворянского рода А. Бобрищев-Пушкин, попавший в эмиграцию по воле большевиков, писал: «И все же у, по-видимому, одетой таким образом в несокрушимую броню Советской власти есть ахиллесова пята… Эта ахиллесова пята – анархия. Это Кронштадт, это – царь Махно. Жаль одного: они не правее, а левее большевиков. Эта сила не центробежная, не на воздух, к солнцу, а – глубже в землю. От этого распада, напрягая все усилия, спасает Россию Советская власть, и прав Уэллс, говоря, что уничтожить ее – значит перебить России позвоночный хребет… Махно был анархическою отрыжкою векового крестьянского гнета, был стихийным многоголовым царем-зверем, который один, безымянный и безликий, мог бы прийти на смену Советской власти, если бы она не вздернула, как медный всадник, Россию перед бездною на дыбы. Вся Россия была бы отброшена к доисторическому периоду, к безвластию, к грабежу кочующих шаек. И нельзя даже учесть, до чего бы дошла реакция… Нельзя представить себе, при самой горячечной фантазии, этих картин злобы и мести. Кроткими сестрами милосердия, сравнительно с такою действительностью, казались бы дамы, некогда раскрывшие свои кружевные зонтики в ранах поверженных коммунаров…»
Н. Бердяев: «Идеологически я отношусь отрицательно к советской власти. Эта власть, запятнавшая себя жестокостью и бесчеловечием, вся в крови, она держит народ в страшных тисках. Но в данную минуту это единственная власть, выполняющая хоть какую-нибудь защиту России от грозящих ей опасностей. Внезапное падение советской власти, без существования организованной силы, которая способна была бы прийти к власти не для контрреволюции, а для творческого развития, исходящего из социальных результатов революции, представляла бы даже опасность для России и грозила анархией»… «Народные массы были дисциплинированы и организованы в стихии русской революции через коммунистическую идею, через коммунистическую символику. В этом бесспорная заслуга коммунизма перед русским государством. России грозила полная анархия, анархический распад, он был остановлен коммунистической диктатурой, которая нашла лозунги, которым народ согласился подчиниться».



Tags: Белые, Гражданская война, Деникин, Крестьяне, Махно, Махновцы, Первая мировая, Революция
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments