Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Всегда ли красный террор был красным

Из книги Василия Галина "Гражданская война в России. За правду до смерти".

Лидеры меньшевиков начинали отсчет большевистского террора с десятков тысяч жертв, убитых в самосудах и погромах зимой 1917/1918 гг., поскольку они организовывались «по подстрекательству или по попустительству большевиков». Общее мнение выражал личный адъютант Колчака ротмистр В. Князев, который утверждал, что большевики виноваты не только в своих собственных преступлениях, но и во всех преступлениях начального периода вообще, поскольку именно «большевики подняли решетки, за которыми сидели звери. Выпущенный уголовный сброд стал свободным».
Если относить эти слова именно к уголовникам, то их действительно освободили, только не большевики, а, как свидетельствовал А. Деникин, либерально-демократическое Временное правительство: «войсковые части пополнялись и непосредственно обитателями уголовных тюрем и каторги после широкой амнистии, объявленной (Временным) правительством преступникам, которые должны были искупать свой грех в рядах действующей армии. Эта мера, против которой я безнадежно боролся, дала нам и отдельный полк арестантов – подарок Москвы, и прочные анархистские кадры в запасные батальоны. Наивная и неискренняя аргументация законодателя, что преступления были совершены из-за условий царского режима и что свободная страна сделает бывших преступников самоотверженными бойцами, не оправдалась. В тех гарнизонах, где почему-либо более густо сконцентрировались амнистированные уголовники – они стали грозой населения, еще не повидав фронта. Так, в июне в томских войсковых частях шла широкая пропаганда массового грабежа и уничтожения всех властей; из солдат составлялись огромные шайки вооруженных грабителей, которые наводили ужас на население. Комиссар, начальник гарнизона совместно со всеми местными революционными организациями предприняли поход против грабителей и после боя изъяли из состава гарнизона ни более, ни менее, как 2300 амнистированных уголовников».
[Читать далее]
«В мирное время мы забываем, что мир кишит этими выродками, в мирное время они сидят по тюрьмам, по желтым домам. Но вот наступает время, – писал И. Бунин, – когда “державный народ” восторжествовал. Двери тюрем и желтых домов раскрываются, архивы сыскных отделений жгутся – начинается вакханалия». И не было силы способной противостоять разгулу этой стихии – государственной власти просто не существовало. Французский посол М. Палеолог спустя всего два месяца после Февральской революции констатировал: «Полиции, бывшей главной, если не единственной, скрепой этой огромной страны, нигде больше нет…»
Разрушителем государственной власти, отмечал Деникин, стало то же самое либерально-демократическое Временное правительство: «Едва придя к власти, указом от 5 марта министр-председатель отдал распоряжение о повсеместном устранении губернаторов и исправников и замене их, в качестве правительственных комиссаров, председателями губернских и уездных управ»… «Должность правительственных комиссаров с первых же дней стала пустым местом. Не имея в своем распоряжений ни силы, ни авторитета, они были обезличены совершенно…» Но это было только началом разрушения государственного механизма. Следующим шагом стало «упразднение полиции в самый разгар народных волнений, когда значительно усилилась общая преступность и падали гарантии, обеспечивающие общественную и имущественную безопасность граждан, (что) являлось прямым бедствием. Но этого мало. С давних пор функции русской полиции незаконно расширялись путем передачи ей части своих обязанностей, как всеми правительственными учреждениями, так и органами самоуправления, даже ведомствами православного и иных вероисповеданий. На полицию возлагалось взыскание всяких сборов и недоимок, исполнение обязанностей судебных приставов и участие в следственном производстве, наблюдение за выполнением санитарного, технического, пожарного уставов, собирание всевозможных статистических данных, призрение сирот и лиц, впавших в болезнь вне жилищ и проч. и проч. Достаточно сказать, что проект реорганизации полиции, внесенный в Государственную Думу в конце 1913 года, предусматривал 317 отдельных обязанностей, незаконно возложенных на полицию и подлежащих сложению с нее. Весь этот аппарат и сопряженная с ним деятельность – охраняющая, регулирующая, распорядительная, принуждающая – были изъяты из жизни и оставили в ней пустое место. Кадры милиции стали заполняться людьми совершенно неподготовленными, без всякого технического опыта, или же заведомо преступным элементом. Отчасти этому способствовал новый закон, допускавший в милицию даже лиц, подвергшихся заключению в исправительных арестантских отделениях с соответственным поражением прав; отчасти же насильственно “демократизованными”, благодаря системе набора их, практиковавшейся многими городскими и земскими учреждениями. По компетентному заявлению начальника главного управления по делам милиции, при этих выборах в состав милиции, даже в ее начальники, нередко попадали уголовные преступники, только что бежавшие с каторги. Волость зачастую вовсе не организовывала милицию, предоставляя деревне управляться, как ей заблагорассудится».
К чему это привело, уже в конце апреля свидетельствовали московские обыватели, современники событий: «Экспроприации с каждым днем учащаются, и чаще всего все происходит безнаказанно: грабители подстреливают или режут сопротивляющихся и разбегаются непойманными. За отсутствием полиции и за несовершенством милиции ничего не разыскивается… Грабят не только ночью, но и днем». Чем дальше, тем больше выявлялась полная неспособность милиции справиться со стремительно растущими уголовщиной и беспорядками. Последней попыткой Временного правительства укрепить милицию был приказ военного министра от 11 октября 1917 г, в котором ставилась задача «привлечь действующую армию к обеспечению порядка внутри страны». Но было уже поздно…
К Октябрьской революции разрушенными оказались не только армия, экономика, промышленность, но и вся система государственной власти. Либерально-демократическое Временное правительство добросовестно выполнило свою работу по разрушению полуфеодальной российской монархии до основания. В то же время из-за открытия Временным правительством тюрем в одном Петрограде, по данным М. Лациса, насчитывалось до 30 тысяч уголовных элементов. Подобное сочетание не могло не привести к взрывному росту преступности, на что, в условиях отсутствия твердой власти, сообщали питерские газеты, население ответило резким увеличением количества самосудов.
В декабре 1917 г. М. Горький отмечал: «За время революции насчитывается уже до 10 тысяч “самосудов”. Вот как судит демократия своих грешников: около Александровского рынка поймали вора, толпа немедленно избила его и устроила голосование: какой смертью казнить вора: утопить или застрелить?… В этом взрыве зоологических инстинктов я не вижу ярко выраженных элементов социальной революции.
Это русский бунт без социалистов по духу, без участия социалистической психологии».
В первый же день своей революции 25 октября 1917 г. большевики выпустят Приказ № 1, которым попытаются ограничить вакханалию преступности: «Приказываю солдатам и матросам красной гвардии беспощадно и немедленно расправляться своими силами с представителями преступного элемента, раз с очевидной несомненностью на месте будет установлено их участие в содеянном преступлении против жизни, здоровья или имущества граждан».
Впервые большевики применят оружие при разгоне «пьяных погромов», которые захлестнули столицу в первые месяцы после Октября. Так, в ночь на 4 декабря 1917 г. только по Петрограду число массовых винных погромов перевалило за 60. По сведениям Комитета по борьбе с погромами, мародерство поддерживалось антисоветскими элементами, в том числе членами кадетской партии. «Пьяные погромы» были подавлены не столько силой, сколько исчерпанием их предмета. На смену пришли грабежи и убийства, которые стали обыденным явлением в столице. В январе 1918 г. за неделю в городе фиксировалось до 40 случаев убийств. В Петрограде и Москве зимой 1917/1918 гг. в массовом порядке по выражению В. Лопухина, «раздевали и убивали».
Петроградские газеты пестрели подобными описаниями, например: 10 января 1918 г.: «Сегодня в 11 часов утра в ювелирный магазин… вошли пять вооруженных… лиц. Убив владельца магазина и ранив мальчика… Вытащили у владельца магазина бумажник… Двоих из них удалось задержать и доставить в комиссариат… Собравшаяся толпа ворвалась в комиссию и потребовала выдачи преступников, когда им в этом было отказано, то толпа собственными силами вывела их во двор и, несмотря на увещевания прибывшего представителя совета и служащих комиссариата, расстреляла их».
26 февраля центральный орган левых эсеров «Знамя труда» сообщал: «Сегодня к дому булочника Николаева, на 1-й Мещанской улице подъехал грузовик, в котором было около 25 вооруженных человек. В это время мимо проходил отряд милиционеров. Неизвестные предъявили последним ордер на обыск квартиры Николаева и потребовали сопровождать их. Милиционеры согласились. Но едва все они только вошли в квартиру, бандиты скомандовали “руки вверх” и открыли огонь. В результате было убито девять милиционеров и четыре члена семьи Николаева. Убийцы успели скрыться».
В провинции самосуды вообще стали повсеместным явлением: в Кубанецкой волости Петроградской губернии на основании декрета крестьяне расстреляла 12 человек за налеты и грабежи. В Богуницкой волости той же губернии на основании того же документа крестьяне расстреляли – 13 «грабителей». Увещевания местных властей ничего не дали. В мае общее количество расстрелянных включая 12 анархистов, составило 28 человек, в большинстве случаев уголовников – грабителей и убийц. В деревне Васьево Бегуницкой волости местной властью было расстреляно 13 бандитов использовавших подложные документы. На Кубани, по сообщениям газет, была совершена публичная казнь 40 человек, из которых шестеро четвертованы. В Евнянском уезде, по постановлению схода, в присутствии всей волости были сожжены на костре четверо грабителей. В Тарнополе на Соборной площади были отрублены головы трем подросткам, уличенным в краже. В селе Белоярское Барнаульского района были заживо похоронены 3 человека.
Рост количества самосудов объяснялся тем, что, несмотря на «победное шествие революции», большевики просто не успевали в столь короткие сроки построить централизованную и полноценную систему государственной власти на всей территории огромной страны. Как замечал Гинс: «В то время… каждый «совдеп» считал себя независимым от центра и действовал по своему… Троцкий признавал: «Даже губернские комиссариаты в некоторых местах хромают на одну, а то и обе ноги и не имеют достаточного количества компетентных работников и крепких комиссаров…» Аналогичное признание давали и комментарии к официальному изданию советской конституции: «До самого последнего времени на местах советы работали «как Бог на душу положит», и выходило от этого, то, что во многих местах советская власть решала вопросы, в корне противореча центру», «центральная власть не в силах была справиться со своими местными представителями, – отмечал Гинс, – и ограничивалась «товарищеским» порицанием»».
Построение новой власти шло постепенно и сопровождалось огромным количеством злоупотреблений. Например, в Петрограде применяли расстрелы Комитет охраны города и милиция, порой основанные на вопиющих злоупотреблениях – реквизициях и вымогательствах. Подобные случаи всячески осуждались советской властью и часто становились предметом публикаций. На участников самосудов заводились уголовные дела. Постепенно сокращалось количество организаций, имевших право расстрела, некоторые из них упразднялись, например, следственная комиссия в Петрограде. Но окончательно решить эту проблему, отмечает историк И. Ратьковский, весной 1918 г. не удалось.
М. Горький в январе 1918 г. в отчаянии писал: «Народ изболел, исстрадался, измучен неописуемо, полон чувства мести, злобы, ненависти, и эти чувства все растут, соответственно силе своей, организуя волю народа. Считают ли себя г.г. народные комиссары призванными выражать разрушительные стремления этой больной воли? Или они считают себя в состоянии оздоровить и организовать эту волю? Достаточно ли сильны и свободны они для выполнения второй, настоятельно необходимой работы? … Окруженные взволнованной русской стихией, они ослепли интеллектуально и морально и уже теперь являются бессильной жертвой в лапах измученного прошлым и возбужденного ими зверя».
Действительно вплоть до середины 1919 г. большевики не столько вели массы за собой, сколько сами едва поспевали за ними: «большевики не направляли революции, а были ее послушным орудием», – замечал в этой связи Н. Бердяев, – большевики не максималисты, а минималисты. В условиях мировой и Гражданской войн, разошедшегося «русского бунта» большевикам буквально с «нуля» нужно было построить весь новый государственный аппарат.
Функции органа борьбы с антигосударственными явлениями, после Октябрьской революции первоначально выполнял Петроградский Военно-революционный комитет (ПВРК), образованный 12 октября 1917 г. во главе с левым эсером П. Лизимиром и большевиком Н. Подвойским. После революции ВЦИК и целый ряд других правоохранительных органов сформировали свои бюро, комитеты и комиссии «по охране дорог», «по борьбе с погромами», «Следственной комиссии при ревтрибунале» и т. п. Создания специального органа для борьбы с контрреволюцией даже не планировалось, большевики просто не видели в этом необходимости.
Ситуация коренным образом изменится с началом формирования белых армий Алексеева, Краснова, Каледина… Месяц спустя 7 (20) декабря 1917 г. большевиками была создана специальная Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем (ВЧК). По словам одного из руководителей ВЧК М. Лациса: «Нужда в этом органе тем острее чувствовалась, что у Советской власти не было аппарата духовного перевоспитания. Отсюда строгая необходимость в аппарате принуждения и чистки. Это уже не плод теоретических умствований, а продиктованная жизнью необходимость…».
«Опыт революции показал, что надо начинать с твердых мер, чтобы избежать беспощадных… демократическая власть вынуждается обстоятельствами переходного периода к введению исключительных положений, к усилению ответственности за противогосударственные преступления, к временной передаче милиции в руки комиссаров. Все эти меры диктуются желанием создать сильную гражданскую власть, чтобы избежать применения более крутых военных мер, создать уверенность в строгом суде Правительства, что бы предотвратить кровавые самосуды» – эти слова принадлежали не большевикам, как можно было бы подумать, а главе Временного правительства Сибири, будущему Председателю Совета министров колчаковского правительства П. Вологодскому. Обе стороны Гражданской войны одинаково понимали объективную необходимость целенаправленного насилия для восстановления государства.
Веком раньше, во времена французской революции пламенный Дантон в марте 1793 г. первым предложил Конвенту вступить на путь организованного террора и учредить грозный Революционный Трибунал и дал этому предложению знаменитую мотивировку: «Враги свободы поднимают голову… Они имеют глупость думать, что они в большинстве. Так вырвите же их самих из рук народного суда (т.-е. самосуда А. М.). Гуманность это вам повелевает».
Во время первой русской революции 1905 г. премьер-министр России П. Столыпин, с трибуны Государственной Думы, не колеблясь, провозглашал: «Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, нарушать и приостанавливать все нормы права для того, чтобы оградить себя от распада. Это было, это есть, это будет всегда и неизменно. Этот принцип в природе человека, он в природе самого государства… Этот порядок признается всеми государствами. Это господа состояние необходимой обороны… Бывают господа, роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права… Временная мера – мера суровая, она должна сломить преступную волну, должна сломить уродливые явления и отойти в вечность…».
«Вторжение вооруженных людей на частную квартиру и лишние свободы повинных людей есть зло, к которому и в настоящее время необходимо еще прибегать, чтобы восторжествовали добро и правда. Но всегда нужно помнить, что это зло, что наша задача – пользуясь злом, искоренить необходимость прибегать к этому средству в будущем. А потому пусть все те, которым поручено произвести обыск, лишить человека свободы и держать их в тюрьме, относятся бережно к людям арестовываемым и обыскиваемым, пусть будут с ними гораздо вежливее, чем даже с близкими людьми, помня, что лишенный свободы не может защищаться и что он в нашей власти. Каждый должен помнить, что он представитель Советской власти… и что всякий его окрик, грубость, нескромность, невежливость – пятно, которое ложиться на эту власть» – кто бы мог подумать, что эта инструкция по ВЧК, была подписана в 1918 г. «Железным Феликсом».
В той же «Инструкции для производящих обыск и дознание» Ф. Дзержинский писал:
«1. Оружие вынимается только в случае, если угрожает опасность.
2. Обращение с арестованными и семьями их должно быть самое вежливое, никакие нравоучения и окрики недопустимы.
3. Ответственность за обыск и поведение падает на всех из наряда.
4. Угрозы револьвером и вообще каким бы то ни было оружием недопустимы».
С 31 января 1918 г. деятельность ВЧК была строго ограничена: розыском, пресечением и предупреждением преступлений, и завершалась на стадии передачи материалов в Следственную комиссию при трибунале, который в свою очередь направлял дела в суд. В заявлении Наркомюста говорилось: «Подавление или пресечение активных контрреволюционных выступлений должно войти в русло революционного правопорядка. Политические аресты, обыски, выемки должны производиться одной Следственной комиссией, состав которой должен публиковаться. Целью ее должно явиться только предание суду революционного трибунала…».
«В первые месяцы работы ВЧК в ее аппарате, по данным М. Лациса, насчитывалось всего 40 сотрудников; включая и шоферов, и курьеров. Даже к моменту восстания левых эсеров в ВЧК число сотрудников доходило только до 120 человек. Если все же ВЧК осуществлял сравнительно большую работу, то главным образом благодаря содействию населения». В центре, по словам Г. Уэллса, с внешним бандитизмом большевики справились довольно быстро: «по общему духу своему большевизм, безусловно, честен и решительно выступает против грабежей и всяких подобных проявлений частной предприимчивости… Бандитизм был поставлен к стенке в Москве весной 1918 г.».
Но проблема наведения порядка по всей стране упиралась в вопрос кадров. В связи с этим для большевиков, отмечает А. Грациози, «важное значение приобрело всемерное выдвижение кадров из народа, позволявшее черпать ресурсы среди масс населения, чего не хотели и не могли делать белые. Именно этим путем плебейская революция, тот первый большевизм… проникла в структуры власти и оставила на них свой отпечаток». По словам историка С. Волкова: «в провинции грань между уголовными элементами и функционерами новой власти была, как правило, очень зыбкой, а часто ее вообще не было, так как последние состояли в значительной мере из первых». «Можно быть разных мнений о красном терроре, – подтверждал современник событий большевик Ольминский, – но то, что сейчас творится в провинции, – это вовсе не красный террор, а сплошная уголовщина».
Очевидно, сам Ленин не сразу, но в полной мере осознал эту проблему: «Трагическая судьба всякой революции … заключается в том, что она всегда строится на отбросах», – отмечал он. «Звали идейных людей, а в огромном большинстве шло отребье». «В Ч.К. проникают преступные элементы», – признавал нарком юстиции Крыленко. В. Воейков лишь констатировал эту закономерность: «каждая революция есть сочетание работы честных фанатиков, буйных помешанных и преступников». Аналогично О. Бальзак по итогам Французской революции приходил к выводу, что «революции задумываются гениями, исполняются фанатиками, а используются преступниками».
Наглядный пример тому давал партизанский отряд под командованием Тряпицына, который, выступая под большевистскими лозунгами, в марте 1920 г. уничтожил японский гарнизон Николаевска, а заодно более 6 тысяч мужчин, женщин и детей. Один из его приказов предписывал «убить всех детей в возрасте свыше пяти лет, которые в противном случае помнили бы увиденное и могли бы вынашивать мысли о мести». После прихода Красной армии Тряпицын и его сподручные были арестованы и после короткого суда расстреляны.
Трагична эта судьба не только для революции, но и контрреволюции. В. Вернадский в этой связи замечал: «Наблюдая современную жизнь развала, поражаешься одной явной аномалии. На поверхности, у власти и во главе лиц действующих, говорящих, как будто дающих тон – не лучшие, а худшие. Все воры, грабители, убийцы и преступные элементы во всех течениях выступили на поверхность. Они разбавили идеологов и идейных деятелей. Это особенно ярко сказывается в большевистском стане и строе – но то же самое мы наблюдаем и в кругу добровольцев и примыкающих к ним кругов. И здесь теряются идейные, честные люди. Жизнь выдвинула на поверхность испорченный, гнилой шлак, и он тянет за собой среднюю массу».
Отличительной особенностью большевиков стала их ожесточенная борьба с внутренним бандитизмом, проникшим в органы государственной власти. «В большевиках этот инстинкт государственности проснулся удивительно быстро…, – отмечал М. Пришвин. – Многозначительно явление, о котором официальная советская идеология умалчивала, – “красный бандитизм”… В некоторых местностях эта опасность для советской власти даже считалась главной. Под суд шли, бывало, целые парторганизации – они для власти уже не были «родственниками».
Специальным отделом ЧК за 1918 г., по данным Лациса, был выявлен 3871 случай преступлений по должности. Среди них хищения – 254, военная измена – 48, разгул – 283, взятки – 200. За последнюю четверть 1918 г. советской периодической печатью фиксируется около 50 случаев применения смертной казни за подобные преступления, главным образом: за взятки, растрату народных денег, за хищения, за присвоение денег, за злоупотребления, за грабеж, за пьянство, за шантаж и требование контрибуций, за вымогательство. Все факты публиковались в газетах. Подобная работа по выявлению преступлений в среде карательных органов проводилась ревтрибуналами и парторганизациями.
Так, например, к началу 1919 г. астраханская ЧК меняла свой состав четыре раза и при этом «почти что каждый раз состав обязательно попадал в тюрьму». Подобных примеров множество, отмечает С. Павлюченков. Весьма характерна телеграмма самого Ленина в Петроград Зиновьеву: «Члены ЧК детскосельской Афанасьев, Кормилицын и другие изобличены, по словам Луначарского, в пьянстве, насиловании женщин и ряде подобных преступлений. Требую арестовать всех обвиняемых, не освобождать никого, прислать мне имена особых следователей, ибо если по такому делу виновные не будут раскрыты и расстреляны, то неслыханный позор падет на Питерский Совет».
Большевики, несмотря на свой интернационализм и призывы к «мировой революции», совершенно явно и отчетливо проявили свои государственные начала. В. Вернадский замечал в этой связи, что у Ленина, несмотря на слабость творческого начала, оказался «своеобразный государственный ум», сумевший сдержать разрушительные инстинкты революции. Аналогичные примеры приводил ген. И. Данилов из Архангельска, отмечавший, что после ухода белых, в городе издевательствам, насилиям и грабежу самочинных комиссаров не было конца. Когда прибыла «настоящая большевистская власть, многие из них были посажены в… тюрьму», а «наиболее ярых проповедников из них принципа «все наше» за грабежи расстреляли».
Однако настоящую угрозу существованию государства представляла не уголовщина, а гораздо более могущественные подспудные силы, высвобожденные февральской революцией, которые за несколько месяцев смели все остатки государственной власти по всей стране.
Сразу после Октябрьской революции волна дикого стихийного насилия, едва прикрытая сверху революционными лозунгами (Красной армии в то время как таковой еще не существовало, не было еще и ВЧК) захлестнула страну. Так, 29 октября в момент «сдачи (Владимирского училища) толпа вооруженных зверей с диким ревом ворвалась в училище и учинила кровавое побоище. Многие были заколоты штыками – заколоты безоружные. Мертвые подвергались издевательствам: у них отрубали головы, руки, ноги». В городе повсюду избивали юнкеров, сбрасывали их с мостов в зловонные каналы.
На гидрокрейсере «Румыния» «лиц, приговоренных к расстрелу, выводили на верхнюю палубу и там, после издевательств, пристреливали, а затем бросали за борт… На “Труворе” снимали с жертвы верхнее платье, связывали руки и ноги, а затем отрезали уши, нос, губы, половой член, а иногда и руки и в таком виде бросали в воду. Казни продолжались всю ночь, и на каждую казнь уходило 15–20 минут». За 15–17 января (1918 г.) на обоих судах погибло около 300 человек». «На крейсере “Алмаз” помещался морской военный трибунал. Офицеров бросали в печи или ставили голыми на палубе в мороз и поливали водой, пока не превратятся в глыбы льда… Тогда их сбрасывали в море». Тогда в Одессе было убито свыше 400 офицеров.
«28 февраля 1918 г. матросы корабля “Борцы за свободу” постановили истребить всю буржуазию. За две ночи они расстреляли 400 человек. С большим трудом ревкому удалось удержать дальнейшие расстрелы без суда». Экипаж линкора «Республика», состоявший из анархистов, подавлявший в конце 1917 г. выступления Краснова – Керенского, устраивал самочинные расстрелы, «до 43 человек на брата», творя произвол от имени советской власти. В Новороссийске 18 февраля все офицеры 491-го полка (63 человека), выданные своими солдатами озверелой толпе, были отведены на баржу, где раздеты, связаны, изувечены и, частью изрубленные, частью расстрелянные, брошены в залив» и т. д.
В марте-апреле 1918 г. произошел «погром буржуазии» в Благовещенске, в ходе которого погибло до 1500 офицеров, служащих и коммерсантов...
Однако даже правый историк русского офицерства, приводящий многочисленные факты подобного насилия, С. Волков отмечает: «Там, где большевикам оказывалось сопротивление или их власть была непрочной (Новороссия, Крым, Дон, Кубань, Северный Кавказ, Сибирь, Средняя Азия), офицеры, с одной стороны, имели возможность организоваться и принять участие в борьбе, но с другой – именно здесь в первой половине 1918 года офицерам было находиться наиболее опасно». Стихийное насилие творилось в первую очередь там, где власть большевиков была слаба.


Tags: Белые, Большевики, Временное правительство, Дзержинский, Красный террор, Революция, Столыпин, ЧК
Subscribe

  • Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments