Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Василий Галин о количестве жертв красного террора. Часть II

За отсутствием соответствующих статистических данных точный размер потерь за время Гражданской войны в России установить практически невозможно. Не случайно существующие профессиональные оценки дают разброс от 8,9 до 14,3 млн прямых потерь. Оценки общих демографических потерь находятся в пределах 20–28 млн чел.
Расчет демографических потерь можно провести следующим образом: по современным источникам население России (в границах 1926 г.) осенью 1917 г. составляло 147,6 млн чел., а на конец Гражданской войны (начало 1923 г.) в 139,3 млн чел., при среднегодовом предвоенном (19081913 гг.) естественном приросте населения России в 1,64% к 1923 г. население СССР должно было бы составить ~159,8 млн чел. Таким образом, демографические потери России/ СССР за время Гражданской войны должны составить ~20,5 млн чел.
Распределение потерь по видам представляет еще большую трудность, оценки здесь иногда различаются в разы. Тем не менее, некоторые ориентировочные расчеты возможны. Потери от эмиграции, по наиболее вызывающим доверие источникам, составили ~2 млн чел.
[Читать далее]
Наиболее масштабные потери были связаны с резким снижением производства хлебов. В полном соответствии с формулой В. Покровского: «За сильным понижением урожаев и поднятием цен следуют в том же, а еще более в следующем году увеличение смертности, уменьшение брачности, рождаемости и естественного прироста населения». Эту данность отчетливо подтверждает приводимый график:
Разница между брутто и нетто рождаемостью, в тыс. чел. и урожай зерновых по отношению к среднему за 1909–1913 гг. в %

Разница между брутто и нетто рождаемостью дала отрицательный прирост населения 13,5 млн чел. Конечно, эта цифра включает в себя не только снижение рождаемости, но и рост детской смертности в неурожайные годы.
«Всякое народное бедствие, – замечал в этой связи Н. Рубакин в 1910 г., – а значит, и всякое препятствие для борьбы с ним, откуда бы оно ни шло, сейчас же увеличивает число покойников в народной среде, и прежде всего детей». «Так, например, в некоторых углах Казанской губернии в 1899–00 г. в кой-какие народные школы не было приема учеников, так как те, кто должен бы был поступать в этом году в школу, “сделались покойниками” 8–9 лет тому назад, в эпоху великого народного бедствия 1891–92 гг., которое, впрочем, не самое большое, и каких не мало в русской истории».
В отличие от рождаемости, для определения смертности в этот период есть только оценочные данные. Поэтому здесь можно, с определенной условностью, обратиться к некоторым аналогиям, а именно к последствиям наиболее масштабного голода 1892 г. В 1891 г. урожайность зерновых снизилась на 30% от среднегодового уровня, что привело на следующий год к снижению естественного прироста населения на 66% (0,8 млн чел.) по 50 губерниям Европейской России. Несмотря на то, что голодающим оказывалась государственная и международная помощь, снижение естественного прироста на 80% было обеспечено за счет роста смертности.
Во время Гражданской войны помощь оказывать было уже не из чего, все государственные резервы были проедены за годы мировой войны. А между тем уже в 1917 г. общий сбор зерновых упал на 28% от среднего за 1910–1913 гг., т. е. практически на весь довоенный объем товарного хлеба, в то время, как потребность в нем, с мобилизацией армии, наоборот выросла. Производство же хлебов продолжало снижаться практически непрерывно, вплоть до 1921 г., достигнув падения – на 52%. Кроме этого, поставка продовольствия из аграрных районов в промышленные резко сократилась. Об этом может свидетельствовать рост разницы цен: например, если цена ржи уже к сентябрю 1917 г., по сравнению с 1914 г., в Одессе выросла в 3 раза, то в Москве в 5,2 раза. В результате продовольственное обеспечение не только городов, но даже деревень центральной России упало значительно ниже показателя голода 1892 гг.
Кроме этого, следует учитывать, что в суровых климатических условиях России выживание обеспечивается не только хлебом, но и теплом. Однако большевики уже к середине 1918 г. оказались практически полностью отрезаны от источников угля и нефти. Надежда оставалась только на дрова, но и их производство с 1916 г. по 1919 г. упало в 2,4 раза. В результате одновременного действия голода и холода избыточная смертность в годы Гражданской войны, очевидно, упала значительно ниже тех 20% (600 тыс. чел.), которые дал 1892 г. В то же время численность населения России с 1892 г. по 1917 г. (в границах 1926 г.) выросла в 1,7 раза, исходя из чего можно предположить, что среднегодовая брутто смертность находилась на уровне не ниже, чем 1 млн человек, или 5 млн человек, с 1918 по 1923 гг. Большая часть этой смертности, очевидно, приходится на детей младших возрастов, избыточная смертность взрослого населения от данных причин составила примерно в 1–2 млн чел.
Помимо голода и холода, другим масштабным фактором повышения смертности стали инфекционные заболевания.
Заболеваемость в армии начала расти уже с первых дней войны. Положение к февралю 1917 г. передавал А. Деникин: «Лошади дохли от бескормицы, люди мерзли без сапог и теплого белья и заболевали тысячами; из нетопленых румынских вагонов, не приспособленных для больных и раненых, вынимали окоченелые трупы и складывали, как дрова, на станционных платформах». После этого мировая, а затем Гражданская война и интервенция непрерывно продолжались для России еще почти пять лет!
Британская миссия в сообщении своему МИДу в те годы находила причины высокой смертности в России в том, что «чрезвычайно трудно победить болезнь в Сибири из-за повсеместно неадекватного медицинского обслуживания, антисанитарии в местных жилищах и негигиеничных привычек населения». П. Флеминг относил это на счет того, что «личная гигиена никогда не была сильной стороной русских».
Однако, например, за время Первой мировой войны удельная доля солдат и офицеров, умерших от болезней в русской армии, оказалась ниже, чем в английской, французской или немецкой. Основной причиной роста смертности от болезней явились не привычки русских, а продолжительность войны: об этом наглядно свидетельствовала динамика нарастания заболеваемости в армии, которая с 1914 по 1917 г. выросла в почти в 10 раз.
Другим примером может являться смертность от испанки, унесшей в менее чем за год (1918/1919) только в Германии, почти 0,6 млн чел. ~ 1 % населения. В Германии «в результате недоедания растет поколение с малокровием, недоразвитыми мышцами, суставами и мозгом», – сообщала «Нойе Фрайе Прессе» от 31 мая 1919 г. Врачебная комиссия, составленная из представителей медицинских факультетов Голландии, Швеции и Норвегии, писала в своем докладе: «туберкулез распространяется угрожающими темпами, особенно среди детей. Также все более распространяется и рахит… В настоящее время взрослый туберкулез практически смертелен и является причиной 90 % смертей в больницах. Ничего нельзя сделать из-за нехватки продовольствия…»
Но для Германии и всего мира война закончилась в 1918 г., в России же интервенция продолжила тотальную войну в самой холодной стране мира до конца 1921 г.
По мнению представителей Лейбористской партии Великобритании, посетивших страну Советов в 1920 г., основной причиной роста смертности от инфекционных заболеваний в России являлась ее международная блокада: «Блокада… есть корень ужасных бедствий, которым Россия подвержена в настоящее время… Вызывающим наибольшие опасения результатом политики блокады оказалось отсутствие санитарно-гигиенических средств. Эпидемии сыпного и возвратного тифа охватили всю страну… В 1918–1919 гг. имелось более миллиона случаев сыпного тифа, причем ни один город или деревня в России или Сибири не избежали заражения. Вдобавок к этому, случались эпидемии холеры, испанки и оспы. Мыло, дезинфицирующие средства и лекарства, необходимые для лечения этих болезней, отсутствовали в России из-за блокады. 200 или 300 тысяч русских умерло только от сыпного тифа, половина докторов, осуществлявших уход за больными тифом, умерла при исполнении обязанностей».
Конечно, холод, неустроенность и отсутствие санитарных средств внесли свой вклад в рост заболеваемости, но главной причиной был все же голод. Задолго до революции, в 1905 г. известный экономист И. Озеров отмечал в этой связи, что в России «особенно характерной болезнью дурного питания является сыпной, или так называемый голодный тиф».
На Юге России эпидемия разразилась в конце 1918 г., о ее характере говорит сообщение начальника гарнизона станицы Мечетинской: «У меня свыше шести тысяч тифозных… В местных лазаретах творится нечто ужасное. Помещение рассчитано максимум на сто-двести человек, а там находится от тысячи до двух тысяч. Медицинского персонала нет. Лежат все вповалку как попало. Каждую ночь умирает в каждом лазарете человек по двадцать – тридцать. За отсутствием санитаров они лежат несколько дней и больные, выходя во двор, вынуждены ступать по трупам… Вывезти больных некуда: везде то же самое. Все станицы переполнены, города также: везде то же самое…»
На Западе интернированным эстонцами белогвардейцам, по словам одного из участников событий – Г. Гроссена, «был уготован нарвский мешок со вшами». «Восточная часть Эстонии покрылась многочисленными могилами солдат и офицеров русского воинства». Аналогичная судьба была уготована десяткам тысяч красноармейцев, погибших в 1919–1920 гг. в польских концлагерях.
Ген. И. Данилов, попав в Бутырскую тюрьму, писал, что там в течение зимы 1919–1920 гг. только от сыпного тифа умирали десятки человек ежедневно. Он же приводил воспоминания офицера Уральского Казачьего Войска, который утверждал, что: «Не большевики нас сломили, а тиф, который занесли к нам большевики. Ведь общее число Казачьего Войска было 160 тыс. человек, теперь же нас осталось всего 40 тыс. На протяжении десятков верст можно было встретить станицы без одной живой души. Все вымерло». И это только в одной Уральской области. Откуда появился на Урале «большевицкий тиф» докладывал Колчаку начальник уральского края Постников: «В губерниях тиф, особенно в Ирбите. Там ужасы в (конц)лагерях красноармейцев: умерло за неделю 178 из 1600… По-видимому, они все обречены на вымирание… а зараза распространяется на весь город».
«Когда наши войска вступили за Урал и в Туркестан, – вспоминал нарком здравоохранения Н. Семашко, – громадная лавина эпидемических болезней… двинулась на нашу армию из колчаковских и дутовских войск. Достаточно упомянуть, что из 60-тысячной армии противника, перешедшей на нашу сторону в первые же дни после разгрома Колчака и Дутова, 80% оказались зараженными тифом…» Колчак, говоря о своей армии, отмечал: «некоторые корпуса представляют собой движущийся лазарет, а не воинскую силу. Дутов пишет мне, что в его оренбургской армии свыше 60% больных сыпным тифом, а докторов и лекарств нет».
Один из очевидцев, описывавший отступление колчаковский армии, вспоминал: вдоль «полотна великого Сибирского пути эпидемия начала косить людей без жалости и без разбора. Тысячи больных в непосредственной близости со здоровыми увеличивали число жертв. Попытка сдавать тифозных в поезда не помогала, т. к. везде выяснялось отсутствие медицинской помощи и самого необходимого для ухода за больными. Здоровые бежали в панике, а больные оставались на произвол судьбы и гибли. Вскоре можно было видеть чуть ли не целые эшелоны, груженные окоченевшими трупами, которые стояли ужасающими приведениями на запасных путях железнодорожных станций».
У отступавших колчаковских войск «более постоянной и более настойчивой и гораздо более острой была боязнь заболеть тифом», чем страх перед преследующей их Красной армией. Невозможно даже приблизительно сказать, сколько десятков тысяч людей умерло в ту зиму от тифа, – пишет П. Флеминг. – В одном только Новониколаевске с ноября по апрель от тифа умерло 60 тысяч человек…. Мужчины, женщины и дети мерли как мухи… Часто люди, оказавшиеся в изоляции, умирали целыми вагонами. Никто не знал, сколько людей убил именно тиф, а сколько слишком слабых, что бы топить печку, – холод. Все трупы… складывали, как дрова».
Красноармейцы, по данным П. Кенеза, пострадали от болезней еще сильнее, так как имели худшие санитарные условия, испытывая недостаток медикаментов. Не случайно В. Ленин в своем выступлении на VII Всероссийском съезде Советов в декабре 1919 г. заявлял: «третий бич на нас надвигается – вошь, сыпной тиф, который косит наши войска… нельзя представить себе того ужаса, который происходит в местах пораженных сыпным тифом, когда население обессилено, ослаблено, нет материальных средств… Или вши победят социализм или социализм победит вшей». Еще в начале 1919 г. была создана Чрезвычайная военно-санитарная комиссия, летом был издан декрет о мобилизации медперсонала. Поголовная вакцинация Красной армии и флота началась с 1920 г.
Всего от острых инфекционных заболеваний, по данным Наркомздрава, приводимым Е. Волковым, за 5 лет 1918–1922 гг. умерло в Европейской части России, без Северного Кавказа и Украины ~ 3,1 млн чел. Если принять в расчет всю территорию России, то, очевидно, более полно общую картину отразит оценка В. Данилова ~ 5,1 млн чел. Большую часть умерших от инфекционных заболеваний, так же как и от голода, составили очевидно дети младших возрастов, потери взрослого населения можно оценить ~ в 1–2 млн чел.
Военные потери
При расчете военных потерь более или менее достоверные данные есть только по Красной армии. Но и они колеблются в широких пределах, например, Б. Урланис непосредственно к боевым потерям (погибшим) Красной армии относил 125 тыс. человек, а современные авторы, включая партизанские отряды, говорят об общем размере потерь в 1150–1250 тыс. человек. Представление о распределении потерь дают статистические данные, приведенные в справочнике под редакцией Г. Кривошеева:
Общее число людских потерь Красной армии за время Гражданской войны и интервенции, чел.

* Из них от инфекционных болезней ~ 370 тыс. (Рассчитано по: Россия и СССР в войнах…, с. 131.)
Боевые потери белых армии Б. Урланис оценивает в 175 тыс. человек и добавляет к ним санитарные потери в 150 тыс. солдат и офицеров, умерших от болезней. Потери всех остальных участников Гражданской войны: украинских, среднеазиатских и прочих националистов, крестьянских, казацких и кулацких восстаний, зеленых, махновцев, партизан и т. п. оцениваются исследователями в 500–780 тыс. человек. Из которых, очевидно, непосредственно к боевым потерям относится не более половины.
Современные исследователи считают оценку потерь белых армий, сделанную Б. Урланисом, неполной и полагают, что общие безвозвратные потери всех вооруженных сил в Гражданской войне составили 2,5–3,3 млн человек. Однако данные демографического баланса позволяют оценить максимальные размеры безвозвратных потерь не более чем в 2,1 млн человек.
Данные переписи 1920 г. дают перевес численности женского населения над мужским в размере 9,2 млн человек. Из этого количества необходимо вычесть: потери в Первой мировой ~ 2,2 млн и служивших на момент переписи в армии ~ 4,9 млн, в результате половой баланс сводится с дефицитом мужского населения в ~ 2,1 млн чел. Близкий результат дают и расчеты на основании переписи 1926 г., по которой дефицит мужского населения на 1923 г. в возрасте от 16 до 66 лет, составил ~ 4,3 млн чел., что за вычетом потерь в Мировой войне показывают дефицит мужского населения в размере ~ 2,1 млн человек. При том, что накануне Первой мировой, в целом по Российской империи, половой баланс сводился почти в ноль.
В 1926 г.: дефицит мужского населения в среднем по СССР составил – 3,4% к численности населения, в частности: по РСФСР – 4,5%; Северо-Кавказскому краю – 3,7%; Украине – 2,8%, а в Закавказье наоборот был профицит + 2,7%.
Как видно из графика основной пострадавшей категорией среди мужчин стала молодежь.
Баланс мужского и женского населения СССР по возрастам в 1926 г., млн чел.

Очевидно, что эти общие потери в Гражданской войне включали в себя и жертвы террора. Особую остроту он приобретал в районах ведения боевых действий, имея целью как подавление сопротивления и устрашение противника, так и являясь эмоциональным проявлением мести или первобытных инстинктов, разбуженных царящим насилием и безвластием. Количество жертв террора в боевых условиях можно представить как процент от численности боевых потерь противоборствующих вооруженных формирований. Если принять его в размере ~50% от всех убитых и умерших на этапах эвакуации, не вернувшихся из плена и пропавших без вести для Красной армии, то число жертв террора всех противоборствующих армий составит не более 400 тыс. человек.
В это количество входят и жертвы тылового террора: против идеологических противников, от подавления крестьянских и казацких восстаний, террора победителей против побежденных в Крыму и на Севере России. Нередко этот вид террора касался не только мужчин, но и женщин, и даже детей, однако они все-таки являлись исключением и составляли относительно небольшой процент потерь.
Таким образом, общее количество жертв террора можно потенциально оценить примерно в 0,4 млн чел. или ~ 0,3% населения России 1917 г., в границах 1926 г. Конечно погрешность подобных оценок достаточно велика, но она не меняет их в принципе, что позволяет отнести все разговоры о миллионах жертв красного террора не более чем к Большой лжи, не имеющей к реальности никакого отношения. Эта ложь является совершенно осознанной и является ничем иным, как орудием продолжения Гражданской войны и интервенции в других формах.
Демографические потери населения в Гражданской войне в России составили 20,5 млн чел. или ~15% населения 1917 г. (в границах 1926 г.), из них погибшими и умершими ~8%, в том числе от террора ~0,3%, – много это или мало?
Для сравнения всего за 4 месяца во время французской революции 1793 г. французы посредством гильотины публично обезглавили не менее 17 тыс. своих соотечественников, среди них оказались ученый А. Лавуазье и поэт А. Шенье…. Но это было лишь начало. Пример последовавших массовых казней приводил В. Ревуненков: «выводят приговоренных к смерти на равнину… – и там расстреливают их картечью, расстреливают «пачками» по 53, 68, даже по 209 человек». Были «изобретены» и другие виды массовых казней – например, тысячами людей стали «набивать барки», которые затоплялись затем в реках. Подавление наиболее известного восстания в Вандее привело к гибели от 0,5 до 1 млн человек. Всего за период с 1789 по 1815 гг. 0,6–2 млн гражданских лиц были казнены или убиты, что составило 2–7% населения Франции.
Кроме этого, «Французская революция, – отмечал В. Кожинов, – отличалась от русской более открытой, обнаженной жестокостью. Все делалось публично и нередко при активном участии толпы – в том числе и такие характерные для этой революции акции, как вспарывание животов беременным женам ее “врагов” – то есть превентивное уничтожение будущих вероятных “врагов” – или… на “более ранней стадии” – так называемые “революционные бракосочетания”, когда юношей и девушек, принадлежавших к семьям “врагов”, связывали попарно и бросали в омут…»
К этим потерям необходимо добавить 1,2 млн французских солдат и офицеров, павших за время походов «революционной армии» Наполеона, направившего выход революционной энергии и насилия вне страны. Как замечал в этой связи К. Маркс: Наполеон «завершил терроризм, поставив на место перманентной революции перманентную войну». Суммарные прямые потери только одной Франции за революционный период достигли 10–15% численности ее населения. Более или менее точного количества погибших история дать не может, но одно, отмечает Б. Урланис, является фактом: «Урон был настолько значителен, что французская нация так и не смогла от него оправиться, и… он явился причиной уменьшения роста населения во Франции на протяжении всех последующих десятилетий». Так, если население Великобритании в течение XIX в. выросло на 131%, Германии – на 135%, Италии – на 115%, то Франции – всего лишь на 44%!
Во время Гражданской войны в США погибло почти 610 тыс. человек, от голода, ставшего следствием Гражданской войны, к 1865 г. – еще около 200 тыс. человек, что в сумме составило 2,6% от общей численности населения. И это при том, что во время Гражданской войны в США не было иностранной интервенции, многократно катализирующей увеличение количества жертв.
В Чили в 1973 г. было замучено около 30 тыс. человек, что составило 0,3% населения. При этом в Чили фактически не было не только интервенции, но и самой Гражданской войны. Главным образом это был террор победителей против побежденных. Примерно 300 тыс. прошли сквозь лагеря и тюрьмы, т. е около 3% населения, 500 тыс. чилийцев были высланы из страны.
Если общее количество жертв террора во время Гражданской войны в России можно рассчитать лишь с большой погрешностью, то их распределение вообще носит условный характер. Тем не менее, необходимость завершения общей картины требует его сделать. В первом приближении можно принять, что оно было пропорционально соотношению боевых потерь противоборствующих сторон. Ни одна из сторон не проявляла большей жалости или великодушия к захваченным или пленным противникам, по сравнению с другой. Ожесточенность и непримиримость борьбы не оставляла им другого выбора.
Во втором приближении, к потерям белых следует добавить жертвы террора победителей против побежденных в Крыму, в казачьих областях и на Севере России. Если исходить из этих предпосылок то потери красных от террора их противников можно ориентировочно оценить ~ в 40% общего количества жертв террора; белых, включая казаков, ~ в 30%; всех остальных, от белого, красного и взаимного террора, ~ в 30%.

Количество жертв террора

Данные расчеты говорят о том, что количество жертв террора во время Гражданской войны в России, несмотря на то, что она велась в несопоставимо более тяжелых условиях, не превышало величины аналогичных показателей сравниваемых стран. При этом удельные потери от левого (красного) террора в России не только не превышали, но и были в разы меньше, чем от правого (белого) террора, как например в Финляндии.


Tags: Белые, Белый террор, Голод, Гражданская война, Красный террор, Репрессии
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment