Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Василий Галин о диктатурах

Из книги Василия Галина "Гражданская война в России. За правду до смерти".

Единственным средством борьбы с социальными идеями в Европе в то время был национализм. Одними из первых эту данность осознали лидеры «белого» движения. Уже в начале 1918 г. в своей политической программе Л. Корнилов призовет опереться «на все здоровые национальные элементы». Деникин не случайно назовет свой аналог Учредительному собранию – Народным собранием, а Колчак – Национальным. Именно «обостренный национализм», по словам Н. Головина, предопределил всю программу и характер белой армии. Большевизму, отмечал Н. Головин, Атаман Донского войска П. Краснов «противопоставил шовинизм, интернационалу – яркий национализм».
К идее опоры на национализм российские либералы пришли еще до большевистской революции, отмечали их сторонники, современники событий: «Кадеты правеют до Союза истинно-русских людей». 5 мая 1918 г. Деникин выпустит свое первое политическое обращение «к Русским людям». «Обостренный национализм предопределил и появление в Белом движении лозунга “за Единую, Неделимую”…, – отмечал Головин, – Напряженность этого настроения приводила к нетерпимости, с которой участники этого вида противобольшевистского движения будут относиться к проявлениям «местных патриотизмов» в тех областях России, в которых противобольшевистское движение примет «областнический характер»».
[Читать далее]
Однако внедрение националистических лозунгов в многонациональной стране привело не к ее единению, а наоборот к распаду на множество местных национализмов, которые с упорством отстаивали свои особые права от центра. Распад пошел еще дальше, приводя русские регионы к идее «областничества», которое варьировалось в широких пределах от федеративных и конфедеративных отношений с центральной властью, до полного отделения. В результате констатировал Н. Головин: «Общероссийское контрреволюционное движение «провинциализировалось»». Каждое провинциальное контрреволюционное движение защищало свои права не только от большевиков, но и от центра.
Но дело было не только в многонациональности Российской империи, но и в характере самого русского народа: национализм является крайней, высшей формой выражения индивидуализма, что полностью противоречило духовным основам русских. А. Хомяков называл их «соборностью», Ф. Достоевский – «всечеловечностью», В Шубарт – «братством»: «Русский – братский всечеловек, немец – радикальный индивидуалист, англичанин – типовой индивидуалист, француз – индивидуалистическое социальное существо». Эти бесконечно тонкие, почти неуловимые различия находят наглядное отражение в основах соответствующих религий и культур. Именно поэтому идеи оголенного национализма не находили широкой поддержки в русской народной среде. Британский историк Дж. Хоскинг в этой связи даже приходил к выводу, что: «русские потерпели неудачу в формировании собственной нации».
Фашизм не мог укорениться в России и потому, что у него не было, в ней, не только национальных и духовных опор, но и социальных: в России почти не было того среднего класса, который являлся связующим звеном между высшими и низшими классами в Европе. Журнал «Лайф», касаясь этого вопроса, спустя полвека, после рассматриваемых событий, писал про большевиков: «Их возмездием явился сплоченный средний класс Европы… как раз слабо представленный в России. В основном, поэтому, никакая Коммунистическая партия до сих пор не в силах захватить власть в Западной Европе». В кризисных условиях именно разорившийся средний класс стал опорой фашизма в Европе. Условия России коренным образом отличались от европейских, предопределяя особый путь ее развития.
И именно эти, на первый взгляд едва ощутимые различия, даже в большей мере, чем большевики привели к падению «белых диктатур». Гинс в этой связи приходил к выводу, что «очевидно, в самом фундаменте антибольшевистского государства была гниль, сами стены его были непрочны, сам план постройки был неудачен». Радикальные идеи западнического либерализма российской интеллигенции, вступившие в непримиримый конфликт, с русским традиционализмом, вместе с радикализмом полуфеодального консерватизма, вступившего в такой же непримиримый конфликт с требованием нового времени, привели к внутреннему разложению «белых диктатур».
Тому разложению, о котором говорил Колчак, отвечая на призыв Гинса: «мы должны писать хорошие законы, что бы не провалиться», «– дело не в законах, а в людях, – отвечал Колчак, – Мы состоим из недоброкачественного материала. Все гниет. Я поражаюсь до чего все испоганились. Что можно создать при таких условиях, если кругом либо воры, либо трусы, либо невежи?!..»
Неизбежный итог правления «белых диктатур» подводил военный министр Колчака ген. А. Будберг: «С ужасом зрю, что власть дрябла, тягуча, лишена реальности и действенности, фронт трещит, армия разваливается, в тылу восстания, а на Дальнем Востоке неразрешенная атаманщина.
Власть потеряла целый год, не сумела приобрести доверия, не сумела сделаться нужной и полезной». «Сейчас нужны гиганты наверху и у главных рулей и плеяда добросовестных и знающих исполнителей им в помощь, чтобы вывести государственное дело из того мрачно-печального положения, куда оно забрело». Но вместо этого повсюду «только кучи надутых лягушек омского болота, пигмеев, хамелеонистых пустобрехов, пустопорожних выскочек разных переворотов, комплотов и политически-коммерческих комбинаций»; «гниль, плесень, лень, недобросовестность, интриги, взяточничество… торжество эгоизма, бесстыдно прикрытые великими и святыми лозунгами».
Аналогичная ситуация была на Юге России, свидетельствовал непосредственный участник событий кадет Н. Астров: «Насилие, порка, грабежи, пьянство, гнусное поведение начальствующих лиц на местах, безнаказанность явных преступников и предателей, убогие, бездарные люди, трусы и развратники на местах, люди, принесшие с собой на места старые пороки, старое неумение, лень и самоуверенность». Во всем белом движении, констатировал Будберг: «Внутренней, идейной дисциплины, способной заставить подчинить общему свое личное, нет».
Причина этого разложения, по мнению Раупаха, заключалась в том, что все участники белого движения «отрицали революцию начисто и не желали видеть в ней того исторического барьера, за которым начиналась новая эпоха жизни русского народа. И потому белые знамена несли в себе одно голое отрицание. Но ради ненависти и мести люди не отдают своей жизни. Кто умирает, тому нужен положительный пароль, новое слово, ставящее себе национально-государственную задачу, тому нужен такой лозунг, который способен зажигать сердца».
Именно этого, по словам Б. Савинкова, не понимали белые генералы: «Основная, решающая ошибка Колчака, Деникина, Юденича состояла именно в том, что и Колчак, и Деникин и Юденич – доблестные вожди – не уразумели того, что идею нельзя победить штыками, что идее нужно противопоставить тоже идею, и идею не вычитанную из книг и не взращенную на традициях Карамзина, а живую жизненную, понятную каждому безграмотному солдату и близкую его сердцу».
К аналогичным выводам в итоге приходили и наиболее выдающиеся деятели «белого мира». Например, один из его представителей И. Бунин в те годы писал: «Добровольцев везде бранят, говорят, что спекулируют и берут взятки почти все. И только теперь очевиднее становятся причины краха: разложение белого движения, его неспособность победить – при отсутствии положительной общей идеи, моральном упадке, полной потере опоры на народ». «Без опоры на прочное сочувствие населения ничего не сделать, – признавал Будберг. – Власть должна быть сильной – и ею не была; она должна быть глубокой, т. е. близкой, полезной и нужной населению, – этого и в помине не было… Власть оказалась только формой без содержания… Надо откровенно сознаться: мы обманули надежды обывателя, и нам веры нет, особенно словам».
«Остановить революцию, повернуть жизнь на новый путь не удалось, – констатировал Гинс, – Революция побеждала. В армии, в чиновничестве, в политических партиях – везде проявилась мощная сила революции. Все и мы все, участники борьбы, казались жалкими и бессильными». Как вспоминал Э. Двингер, многих белых офицеров охватывало отчаяние: «мы должны победить? И победить людей, провозглашающих идеалы?»– «Разве они совсем уж неправы, эти красные?»
Неразрешенную проблему белых генералов передают слова председателя Верховного Казачьего круга Тимошенко: «Несмотря на талант Главнокомандующего и блестящую плеяду полководцев, его окружающих, вахмистры Буденный и Думенко отбросили нас к исходному положению. Почему? Одного боевого таланта мало. Гражданская война, это не племенная борьба, это борьба за формы правления. И поэтому воссоздать Россию мы можем лишь такой политикой, таким лозунгом, которые близки и понятны народу… Диктатурой Россию не победить… Клеймить сейчас позором движение народных масс как народную смуту – тяжелая ошибка».
Митрополит Вениамин признавал: «можно не соглашаться с большевиками и бороться против них, но нельзя отказать им в колоссальном размере идей политико-экономического и социального характера. Правда, они готовились к этому десятилетия. А что же мы все (и я, конечно, в том числе), могли противопоставить им со своей стороны? Старые привычки? Реставрацию изжитого петербургского периода русской истории и восстановление «священной собственности», Учредительное собрание или Земский собор, который каким-то чудом все разъяснит и устроит? Нет, мы были глубоко бедны идейно. И как же при такой серости мы могли надеяться на какой-то подвиг масс, который мог бы увлечь их за нами? Чем? Я думаю, что здесь лежала одна из главных причин поражения нашего белого движения: в его безыдейности! В нашей бездумности!»
«Сомнительные авантюристы, терзающие Россию при поддержке западных держав, – Деникин, Колчак, Врангель и прочие – не руководствуются никакими принципиальными соображениями и не могут предложить какой-либо прочной, заслуживающей доверия основы для сплочения народа. По существу, это просто бандиты», – приходил к выводу Г. Уэллс. Лидер российских либералов П. Милюков запоздало, в сентябре 1921 г., признает: «После Крымской катастрофы (войск Врангеля), когда с несомненностью для меня выяснилось, что даже военное освобождение (от власти большевиков) невозможно, ибо оказалось, что Россия не может быть освобождена вопреки воле народа». Б. Савинков был более четок в определениях: «Правда в том, что не большевики, а русский народ выбросил нас за границу, что (мы) боролись не против большевиков, а против народа…».
Уже из эмиграции, ряд видных генералов и офицеров Белых армий напишут: «мы признаем в качестве Российского правительства нынешнее Правительство РСФСР и готовы перейти на службу в РККА. Мы все даем обещание быть лояльными гражданами Советской Республики и честными солдатами ее революционной армии. Гражданская война и годы эмиграции наглядно показали, что идеология белого движения потерпела полное крушение, потому, что по существу своему являлась глубоко антигосударственной и противонародной… Зародившееся под лозунгом спасения отечества белое движение уже давно является ярко выраженным движением против России…».
«Только диктатура могла остановить процесс окончательного разложения и торжества хаоса и анархии.
Нужно было взбунтовавшимся массам дать лозунги, во имя которых эти массы согласились бы организоваться и дисциплинироваться, нужны были заражающие символы… Только большевизм оказался способным овладеть положением, – признавал Н. Бердяeв, – только он соответствовал массовым инстинктам и реальным отношениям»{1687}. Эти же мысли находили отражение в словах Г. Уэллса: Советское правительство «это – единственное правительство, возможное в России в настоящее время. Оно воплощает в себе единственную идею, оставшуюся в России, единственное, что ее сплачивает».
«В действительности же Советская власть при всех ее дефектах – максимум власти, могущей быть в России, переживающей кризис революции, – констатировал в итоге А. Бобрищев-Пушкин, – Другой власти быть не может – никто ни с чем не справится, все перегрызутся… Одна Советская власть, против которой была всемирная коалиция, белые армии, занявшие три четверти русской территории, внутренняя разруха, голод, холод и увлекавшая Россию в анархию сила центробежной инерции, сумела победить все эти исторически беспримерные затруднения».
* * *
Опыт Гражданской войны в России наглядно показал, что даже самые фанатичные либеральные демократы в условиях кризиса становятся самыми яростными апологетами самой правой диктатуры. И это объективная закономерность, поскольку мобилизация власти в виде диктатуры является крайней формой борьбы за выживание. Именно эту данность отражали слова В. Шубарта: «в конечном счете требуется государство насилия, в котором человеческая масса ищет спасения от хаоса». Чем глубже кризис, чем дольше он продолжается, тем более радикальной будет мобилизация власти, тем жестче и тоталитарнее становится диктатура.
Утверждение, что диктатура является непременной чертой какого-либо политического строя, класса или нации равносильно обвинению этого класса или нации в «расовой» неполноценности. Мобилизацию власти по классовому признаку осуществляли обе стороны, причем лидерство в этом вопросе принадлежало праволиберальным силам. Именно они первыми попытались установить свою диктатуру руками ген. Корнилова, большевистская революция и передача власти Советам, стала лишь ответной реакцией на эту попытку. Военная диктатура и монополия право-либеральных сил на власть были введены Деникиным и Колчаком в октябре-ноябре 1918 г, большевики ответили на это только в марте 1919 г. установлением монополии большевистской партии.
При этом даже с идеологической стороны «диктатура пролетариата» виделась большевикам не как конечная цель, а только как переходная форма к новому политическому строю. Представление о формах его организации дают мысли Ф. Энгельса о самоуправлении: «Как следует организовать самоуправление и как можно обойтись без бюрократии, это показала и доказала нам Америка и Первая французская республика, а теперь еще показывают Канада, Австралия и другие английские колонии. И такое провинциальное (областное) и общинное самоуправление – гораздо более свободные учреждения, чем, например, швейцарский федерализм» в соответствии с этим необходимо: «Полное самоуправление в провинции (губернии или области), уезде и общине через чиновников, избранных всеобщим избирательным правом; отмена всех местных и провинциальных властей, назначаемых государством».
Почему же тогда «диктатура пролетариата» сохранилась и после окончания Гражданской войны? – По двум причинам:
– первая заключается в огромной инерционности общественных и политических процессов. Особенно это касается мобилизации власти: чем дольше продолжается кризисный период и чем больше его глубина, тем труднее осуществить демобилизацию власти.
– вторая кроется в том, что демобилизация означает не просто передачу власти демократии, а создание экономических и социальных условий, при которых эта демократия сможет существовать. Об этой данности, говорит известная формула, повторенная С. Липсетом: «чем больше благосостояние нации, тем больше у этой нации шансов на формирование устойчивой демократии».
Не случайно именно экономический и социальный кризис, вызванный Первой мировой и Великой депрессией 1929 г., разрушил политические системы практически всех стран Европы, не получавших репарации с Германии или не имевших богатых колоний. Во всех этих странах Европы в 1920–1930 гг. пришли к власти те или иные типы военных или правых диктатур.
Если необходимого благосостояния нет, то никакие благие пожелания не смогут утвердить демократию, скорее наоборот они ввергнут страну в ад хаоса и анархии. И здесь мы сталкиваемся с еще одной причиной, почему в России сохранилась «диктатура пролетариата», а именно – с экономическими возможностями России по достижению необходимого минимального уровня благосостояния.


Tags: Белые, Гражданская война, Диктатура пролетариата, Национализм, Россия, Фашизм
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments