Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Category:

Мифы о Гайдаре с их последующим разоблачением. Часть III: Солоухин и Закс

Из книги Бориса Камова "Аркадий Гайдар. Мишень для газетных киллеров".

«Ваше слово, товарищ браунинг!»
Но вернемся к бумажным лгунам-биографам. Я разобрал их самые громкие и самые скандальные газетно-журнальные статьи против писателя А. П. Голикова-Гайдара. Публикации отличались тремя характерными особенностями:
• они принадлежали никому неизвестным авторам;
• не содержали ни одного достоверного факта;
• сведения, приведенные этими «физическими лицами», опровергались официальными архивными документами и свидетельствами реальных, достойных доверия людей.
Перед нами групповое, профессионально организованное информационное мошенничество федерального масштаба. По моральным, духовным и материальным последствиям его следует отнести к особо тяжким преступлениям против российской нации.
«Вынужденно трезвый литератор. Согласен на любую работу»
Обратимся к началу 1990-х годов, когда произошло самое скандальное событие в войне против автора «Тимура».
Организаторы кампании против Голикова-Гайдара понимали: нанятые ими «обличители» выглядят несолидно. Для продолжения активных действий им требовалась известная фамилия, литератор «на слуху», который бы годился на роль этакого «биографа в законе». От него требовалось сочинить эмоционально сильную книжку, но такого отталкивающего содержания, чтобы от Аркадия Гайдара отвернулись даже те, кто любил его произведения с детского сада. Документальная точность не требовалась. Оплата по договоренности. На проект были отпущены значительные суммы.
Предложение было сделано нескольким известным писателям. Все сильно нуждались. Многолетние сбережения испарились. Издатели за новые книги платили копейки. Если вообще что-нибудь платили. Немало литераторов с именами, у кого имелись автомашины, подрабатывали у вокзалов и рынков извозом. Но согласие изготовить книжку-пугало дал лишь один.
Так я подошел к небывалому явлению в истории отечественной словесности — к Владимиру Алексеевичу Солоухину.
Мы не были знакомы. Я изредка встречал Солоухина в Центральном доме литераторов или в Переделкине. Он, скорее всего, не знал меня даже в лицо. Но так получилось, что на несколько лет наши с ним пути-дороги пересеклись.
[Читать далее]
Я опубликовал семь книг о Голикове-Гайдаре. Перед вами — восьмая. Солоухин же выпустил только одну — «роман» «Соленое озеро». И стал за короткий срок легендарно, песенно знаменит по принципу: «Ай, Моська! Знать она сильна…» Но я не встретил ни одного человека, который бы сумел прочитать «роман» от начала до конца. Люди честно, со смущенным смешком в этом признавались. Но слышали о книге многие. Сотни людей за минувшие годы не без ехидства спрашивали меня: «А вы-то Солоухина читали? Или вы и без Солоухина знали, что творил Гайдар на Тамбовщине и в Хакасии? Только помалкивали?»
Лживые сведения, почерпнутые в «Соленом озере», вошли даже в новейший Российский энциклопедический словарь. Теперь понадобятся десятилетия, пока удастся убрать из текста словаря и людской памяти эту небывальщину — несколько абсолютно лживых строчек.
А. С. Пушкин был гений даже в том, как он определил суть русского человека: «Мы ленивы и нелюбопытны».
Когда мне начинали особенно досаждать вопросами о Солоухине, о том, как я отношусь к «Соленому озеру», я отвечал:
— Да вы хоть знаете, кто он такой, Солоухин? Вы хоть представляете, кого согласились признать главным судьей над Гайдаром?
Откуда же, действительно, он взялся?
До перестройки Владимир Алексеевич Солоухин принадлежал к литературным деятелям повышенной сытости.
Поэт из него получился плохой: его стихи и сонеты оказались без чувств — напористое, холодное, рассудочное рифмование. А проза его привлекала своей задиристостью, размашистостью и непривычной по тем временам смелостью. Солоухину как бы дозволялось больше, нежели другим литераторам. Но кто из читателей назовет сегодня имя хотя бы одного из персонажей его книг?
Занимая видные посты, Солоухин много издавался. Существовал даже особый термин: «секретарская проза». Книги литератора, члена Союза писателей, когда он становился литчиновником, прежде всего, начинали бурно издавать. Это была его главная рента. Его главное феодальное право. Не предусматривалось только «право первой ночи».
Для Солоухина главным «доходным местом» сделались переводы «с языков народов СССР». Наша литература в советские времена имела великих мастеров перевода. А параллельно с ними трудились расторопные ремесленники. Работа для них состояла в следующем.
«Носители языка» делали буквальный перевод. Назывался он «подстрочник». О его литературном уровне свидетельствует гениальная пародия: «Ко мне девушка пришел. Целоваться мне принес».
Солоухин ни одного «братского языка» не знал. Обретя подстрочник, он его либо рифмовал (получались как бы стихи), либо пересказывал своими словами. Это именовалось «художественной прозой». Предпочитал Солоухин стихи и повести «малых народов». Языковых проблем при наличии подстрочника у Владимира Алексеевича не возникало.
Распад Советского Союза подорвал «производственную базу» Солоухина-переводчика. Его собственная проза теперь мало кому была интересна. Всерьез опасаясь, что его скоро забудут (опасения оказались основательны!), Солоухин кинулся в публицистику.
Каждый литературный жанр требует серьезной подготовки. Публицистика, в частности, предполагает обширность познаний. Солоухин был человеком малообразованным. По крестьянскому своему происхождению он хорошо знал деревенский быт и отдельные эпизоды отечественной истории, связанные с судьбой русского мужика. Остальное не вызывало у него интереса.
Возник вопрос: как новичку от публицистики выплыть в громадном литературном потоке конца 1980-х — начала 1990-х годов? Как обратить на себя внимание? Ведь каждый день приносил новые сведения о недавнем прошлом, рассекреченные документы, которые тут же попадали в печать.
Солоухин не обладал обширным умом, но его отличала крестьянская сметка. Он отыскал индивидуальную щель.
Солоухин стал трудиться в сфере скандальной публицистики.
* * *
Его первым опытом в этом направлении стала книга «При свете дня» — о В. И. Ленине. Хотя к тому моменту о недавнем учителе всех трудящихся сказано было немало, Солоухин сумел произнести о нем особое — скандальное — слово. Замысел удался. Скандал возник.
Специалисты обратили внимание, что эта книга была заявлена как произведение на строго историческую тему. Но источники сенсационной информации Солоухин не указывал, что противоречило самой природе историко-литературного жанра.
А в тех случаях, когда источники удавалось найти, ученые обнаруживали, что факты и цитаты Солоухиным искажены.
Один из критиков, научный обозреватель «Литературной газеты» Олег Мороз, прямо спросил Солоухина в опубликованном интервью: как такое могло получиться?
Солоухин ответил:
— Но я ведь не научный работник, а литератор…
Мы еще не раз столкнемся с этой крестьянской хитростью, когда продукты возбужденной фантазии «литератора» станут выдаваться за достоверные открытия «ученого-историка».
Книга «При свете дня» любопытна еще и тем, что помогает увидеть нравственную эволюцию автора.
О «вожде мирового пролетариата» были опубликованы тысячи работ на многих языках мира. В. И. Ленин признавался самым публикуемым и читаемым автором на планете. Солоухин задался скромным намерением сбросить фигуру Ленина «с корабля Истории». В аннотации к брошюрке говорилось: «Эта книга о происхождении, хронической болезни и трагическом финале B. И. Ленина… Эта книга о В. И. Ленине, которого автор считает разрушителем могучего Российского государства».
В предисловии Солоухин простодушно поведал, как он эмоционально, а также информационно вооружался, готовясь к столь ответственной, «всемирно-исторической» работе:
«…Я потом полистал кое-какие книги и справочники. Не с той степенью дотошности, как если бы собирался писать экономическое исследование, но все же — про запас — чтобы можно было смазать по сусалам какого-нибудь "застольного" ретивого оппонента».
С такой философской и научной подготовкой недавний член парткома Союза писателей и недавний член Комитета по присуждению Ленинских премий В. А. Солоухин приступил к сокрушению фигуры «вождя революции».
…Можно свихнуться при мысли, что теоретики «первого в мире социалистического государства» всерьез полагали, что нужно уничтожить главнейшие дореволюционные сословия: царедворцев, дворян, интеллигентов, то есть писателей, инженеров, ученых, а также кадровых армейских офицеров, промышленников, купцов и даже часть «зажравшихся» крестьян.
Взамен теоретики нового социалистического государства считали нужным взять за основу общества беспородную кухарку или кухаркиного сына с нулевым слоем общей и нравственной культуры, но зато не имеющих никакой связи ни с придворными-дворянами, ни с мелкобуржуазными крестьянами.
Кухарок и кухаркиных детей (по той же «гениальной» разработке) следовало разместить не очень далеко от пайкового корыта. Постоянно глядя в сторону этого корыта, они должны были стать главной, самой надежной, «идейной» опорой советского строя.
«Идейная эволюция» В. А. Солоухина демонстрирует трагический комизм этой «философской концепции».
Чтобы только не попасть в окопы на передовой, Солоухин старательно охранял в годы войны мавзолей на Красной площади как главный символ коммунистической идеологии.
Но лишь только социалистический строй заколебался, Солоухин оказался первым, кто ударил ногой по мавзолею, освистал давно усопшего человека, идеи которого долго и калорийно, под коньячок, кормили Владимира Алексеевича.
Лет двести назад вся Европа была потрясена книгой «Записки Видока». О «Записках» писал даже А. С. Пушкин. Их автор, к тому моменту известный сыщик, рассказывал, как, предавая недавних друзей и единомышленников, он прошел славный путь от члена бандитско-криминального сообщества до начальника криминальной полиции Парижа.
«Записки Видока» и сегодня являются предметом исследования для психологов, изучающих подспудные, осознанные и неосознанные, механизмы предательства.
Надеюсь, что литературное наследие В. А. Солоухина также будет способствовать движению вперед отечественной психологической мысли…
Еще одной шумной книгой стала «Последняя ступень». Солоухин посвятил ее чекистам. Скандальность этого произведения заключалась в том, что Солоухин объявил: все чекисты были евреями. «Свеженький» лозунг «Бей жидов, спасай Россию!», полагал Солоухин, в нашей стране привлекателен в любую переломную эпоху.
Ни одно издательство печатать книги Солоухина о Ленине и чекистах на свой риск не согласилось. Их читательско-коммерческая привлекательность для широкой публики выглядела сомнительной. Автору пришлось искать богатых спонсоров, которые могли себе позволить выбросить деньги на ветер. Нашел. Однако ни славы, ни денег обе книги автору не принесли.
Заказчиков антигайдаровской кампании Солоухин устраивал. Оказался кстати и его опыт «общественного и партийного деятеля». Будучи сам еще достаточно молодым поэтом, Солоухин травил в печати «с партийных позиций» совсем еще юного Евгения Евтушенко. А затем с высот «устава партии» участвовал в травле Бориса Пастернака, удостоенного Нобелевской премии.
Кампания против Пастернака один к одному напоминала теперешнюю кампанию против Аркадия Гайдара. Великого поэта обличали люди, которые не прочитали ни одной его строчки. Пастернаку приписывали деяния и даже мысли, о которых он сам не имел ни малейшего представления.
В кампании против Пастернака, равно как и в нынешней против Гайдара, ощущалось присутствие безжалостной, беспринципной руководящей руки. Разница состояла в одном. Кампания против Пастернака началась, когда он был еще жив, и закончилась с его преждевременной, я бы добавил, насильственной смертью. Пастернак умер от рака, одна из причин возникновения которого — долговременный стресс. Поэт Владимир Солоухин как участник травли имел к смерти поэта Бориса Пастернака прямое отношение.
Антигайдаровская же кампания с противоестественной живостью не утихала шесть десятилетий спустя после гибели автора «Школы».
Сам же Владимир Алексеевич навечно вошел в анналы отечественной словесности как автор очерка об усталых глазах Никиты Сергеевича Хрущева. В глубину этих глаз поэт-партиец успел заглянуть во время праздничного застолья на даче Генерального секретаря ЦК КПСС.
…Предложение участвовать в кампании против А. П. Гайдара морально и материально оказалось кстати. Солоухина приглашали заняться знакомым делом.
В. А. Солоухин, кремлевского полка дезертир
Эту «солдатскую биографию» В. А. Солоухина мне поведал писатель Александр Михайлович Борщаговский. Солоухина призвали в армию в 1942 году. Определили в Полк специального назначения, который охранял Кремль. Считалось, что именно в Кремле неотступно находился Сталин, хотя на самом деле он жил и работал в тоннеле метро, в бункере под станцией метро «Кировская».
В кремлевскую охрану зачисляли новобранцев из самых глухих мест; отбирали на эту службу парней наименее культурных, чуждых интеллигентских «штучек»: начитанности, стремления думать и что-то обсуждать. Партийные идеологи были убеждены: именно такие неотесанные парни из глухомани более других преданы советскому строю и лично товарищу Сталину.
Жилось Солоухину за кремлевской стеной скучно, однако сытно. Волнения возникали раз в три месяца. В полк прибывала комиссия. Она формировала команды для отправки на фронт. Солоухин в холодные окопы не хотел. Однако здоровьем его природа не обидела. Зрением тоже. Здесь на недомогания или куриную слепоту жаловаться было нельзя — выгонят.
И вот что придумал Солоухин (по его же признаниям). Был для тех, кого отбирали для передовой, всего один экзамен — по стрельбе. Ставили мишень. Давали винтовку. И Солоухин как бы по неспособности попадал только в «молоко», только в край мишени, или его пули вообще нельзя было найти. И беднягу браковали. Было так несколько раз. За какие особые заслуги с подобными показателями по стрельбе Солоухина оставляли охранять Кремль, остается полузагадкой.
Солоухин потом объяснял, что делал это не из трусости, а по глубоким религиозным убеждениям. Гордился своей дружбой с патриархом и любил повторять: счастлив, что во время войны, где погибли 27 миллионов советских людей, он, Владимир Солоухин, не убил, даже не поранил ни одного гитлеровца. Это он предоставил делать другим. В том числе Аркадию Петровичу Гайдару.
Можно сойти с ума, что на роль обличителя А. П. Гайдара, который в июле 1941 года ушел добровольцем на фронт и погиб в бою, был выбран многократный, профессиональный дезертир, который использовал уникальные жульнические приемы, чтобы отсидеться за Кремлевской стеной, не попасть на передовую.
О двуличии Солоухина свидетельствует его единственное широко известное стихотворение «Мужчины»:
Во время военной кручины
В полях, в ковылях, на снегу
Мужчины,
Мужчины,
Мужчины
Пути заступали врагу.
Пусть жены в ночи голосили
И пролитой крови не счесть,
Мужским достоянием были
Мужская отвага и честь.
К портрету автора песни мне остается лишь добавить последний мазок. Как сообщает писатель-фронтовик Владимир Бушин, Солоухин был осведомителем КГБ и получал за это «неусыпным трудом заработанные рубли».
Заявление Владимира Бушина позволяет понять, почему Солоухина всю войну продолжали держать в охране Кремля, хотя он был для этого профессионально непригоден, и в каком учреждении Владимир Алексеевич получал разрешение на «свободу слова» в своих публикациях.
«Солоухин — клеветник!»
Первым выступлением Солоухина против А. П. Гайдара оказалась статья в «Огоньке». Называлась она «Не наливают новое вино в старые мехи». Гайдару в ней было посвящено 28 строчек. Это была статейка-проба, как бы «разведка боем». Солоухин страдал хронической трусостью и всегда проявлял осторожность.
Солоухин будто бы между делом обвинил Гайдара, тогда еще Голикова, в преступлениях, якобы совершенных в годы Гражданской войны сначала в Тамбовской губернии, а затем в Хакасии.
Единственным человеком, который по горячим следам успел выступить в защиту А. П. Гайдара, оказался Александр Михайлович Борщаговский. Его открытое письмо появилось в «Литературной газете». Автор сценария знаменитого фильма «Три тополя на Плющихе», бывший фронтовик, Борщаговский был возмущен хамским, бездоказательным тоном статьи в «Огоньке». Борщаговский первым подметил особенности «творческой» манеры Солоухина. «Когда речь идет о жизни, смерти и чести человека, — писал Борщаговский, — все доказательства Солоухин заменил словечком "говорят"».
И второе меткое наблюдение, сделанное Борщаговским: «Чем очевиднее нехватка знаний (у Солоухина о Гайдаре. — Б. К.), тем более резок тон его обличений».
Солоухин ответил Борщаговскому грубой статьей в той же «Литературке».
* * *
Документальную книгу о Гайдаре взялся сочинять человек, который:
• никогда в жизни не работал в архивах (Солоухин сообщил об этом в «Литературной газете»);
• у которого не было под руками ни одного свежего, прежде неизвестного документа о службе А. П. Голикова-Гайдара в Красной армии.
Что в подобной ситуации предпринял бы любой квалифицированный литератор? Сел бы в солидной библиотеке за изучение литературы, начал бы параллельно трудиться в архивах. Других путей просто не существует.
Но Солоухин нашел. Он стал подбирать средства психологического воздействия на читателя без… конкретного исторического материала.
Прежде всего, он обозначил место комбата и командира полка войск ЧОН А. П. Голикова в историческом процессе. В аннотации к «Соленому озеру» написано, что это произведение является продолжением его книги о В. И. Ленине. «Какая здесь может быть связь?» — удивится читатель. Оказывается, Ленин разработал теоретические основы разрушения России, а Голиков стал исполнителем. У Солоухина ненавязчиво получалось: революцию в нашей стране сделали два человека: В. И. Ульянов-Ленин и А. П. Голиков-Гайдар.
Затем Солоухин занялся демонизацией личности Голикова. Солоухин стал несоразмерно завышать реальные масштабы деятельности мальчишки-командира. Для этого он пустил в ход словечко «геноцид».
Словечком ранее воспользовались «историк» Бойко и другие участники кампании. Оно вошло в активный обиход лжегайдароведов по подсказке инструкторов. Но в газетной статье словечко «геноцид» можно было подпустить без комментариев. А в толстом «романе», который планировал сочинить Солоухин, оно требовало объяснений: «Откуда же у мальчишки еще школьного возраста взялись такая жестокость и противоестественная кровожадность?»
И Солоухин объяснение нашел: «Голиков был псих».
С точки зрения целей, которые стояли перед Солоухиным, это была почти гениальная находка. Ведь многие помнили, что Аркадий Петрович возвратился с войны больным человеком, что из-за болезни его демобилизовали, прервав небывалую в истории российской армии карьеру.
Заявление о том, что Голиков был сумасшедшим, снимало любые вопросы, которые могли возникнуть у читателя. Если бы кто усомнился в правдивости описаний кровавых оргий, массовых расстрелов, пыток, утоплений, которыми Солоухин собирался оснастить «Соленое озеро», такому «Фоме неверующему» возмущенно ответили бы: «Ну, о чем ты говоришь? Нормальный человек такого, конечно, совершить не мог…»
Действительно, чего можно требовать от психически больного человека?
А. П. Голиков-Гайдар. История здоровья
На самом деле Аркадий Петрович принадлежал к категории русских, никогда не болеющих богатырей.
В школьном дневнике Аркадия Голикова мы лишь однажды встречаем упоминание о том, что он болел корью. Еще одно упоминание мы находим в его последнем письме к Доре Матвеевне, присланном с передовой осенью 1941 года.
«Личных новостей нет, — сообщал Аркадий Петрович. — На днях валялся в окопах, простудился, вскочила температура, я сожрал пять штук таблеток, голова загудела, и сразу выздоровел».
О том, какой физической силой обладал Гайдар, можно прочитать в воспоминаниях К. Г. Паустовского. Они шли вдвоем но Массандре, увидели, что «в саду вырвало кран из водопроводной трубы, проведенной для поливки сада. Сильная струя била прямо в кусты роз и сирени… и вот-вот могла уничтожить весь сад… Гайдар подбежал к трубе, примерился и зажал трубу ладонью. Поток воды остановился. По лицу Гайдара я видел, что он сдерживает мощное давление воды из последних сил, что ему невыносимо больно… Но трубу не отпустил, пока не нашли кран и не перекрыли воду…»
Пойдите, уважаемый читатель, к себе в ванную комнату. Включите там воду, попытайтесь остановить бьющую из крана струю ладонью, а потом напишите мне, что у вас получилось. У Аркадия Петровича получилось. Только в саду был не домашний кран, а толстая труба.
Я знал несколько человек, которых Гайдар на Юго-Западном фронте и потом в окружении нес на себе. Одного он вынес под огнем с поля боя. Это был старший лейтенант И. Н. Прудников, о котором я рассказывал. В 1960-е годы я с Прудниковым дружил.
Физическая мощь Аркадия Петровича поражала его боевых товарищей. В окружении, в партизанском отряде, когда другие падали без сил от усталости и голода, Аркадий Петрович, такой же голодный, подымался и уходил выяснять обстановку или добыть что-нибудь съестное. Прежде всего — для других. Об этом подробно рассказано в моих книгах «Партизанской тропой Гайдара» и «Сумка Гайдара».
Как видим, физическими недугами Аркадий Петрович не страдал.
ГЛАВНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ В. А. СОЛОУХИНА
В России самых умных и честных людей всегда объявляли сумасшедшими
Без малого два столетия назад появилась на свет комедия А. С. Грибоедова «Горе от ума». Очень молодой, европейски просвещенный, влюбленно-пылкий Чацкий показался неудобно-колким тогдашней московской лениво-невежественной элите. Было непонятно, что с этим Чацким делать, как с ним себя вести. Но выход вскоре нашли.
А вы заметили, что он
В уме серьезно поврежден? —
обронил в комедии болтун Загорецкий. И абсолютно здоровый Чацкий в самый короткий срок был объявлен по всей Москве сумасшедшим.
Личность и судьба Александра Андреевича Чацкого имела живого прототипа — Петра Яковлевича Чаадаева. Это был умнейший человек передовых взглядов. С ним дружил Александр Сергеевич Пушкин. Но с самых давних времен обвинение в безумии признавалось удобным для борьбы с неудобными лицами. Оно позволяло обвинить человека в чем угодно — от изнасилования грудных младенцев до каннибализма.
Учась в Литературном институте, Солоухин, вероятно, «проходил» там по русской литературе творчество Грибоедова, запомнил болтуна и лгуна Загорецкого и… позднее поступил почти так же.
Солоухин много раз выдвигал нелепые обвинения против «чоновца» Голикова. Когда же от него требовали доказательства, пускал в ход свою находку: «Он (А. П. Голиков. — Б. К.) — убийца-псих…»
Заявление было хлестким, ошарашивающим собеседника. Да вот беда: оно тоже требовало документальных обоснований. И В. А. Солоухин к этому требованию находчиво подготовился.
В качестве самого веского довода в пользу своих обвинений он приводил только одну фразу. Вот она: «Воспоминания Б. Г. Закса подтверждают это».
Кто такой Закс, Солоухин тоже объяснил одной фразой: Борис Германович работал в журнале «Новый мир» у А. Т. Твардовского. Когда-то дружил с Гайдаром. И больше никакой информации для обоснования сокрушающе сенсационного диагноза. Между тем для вынесения или опровержения подобного врачебного вердикта в наши дни Институту судебной психиатрии имени Сербского порою требуется несколько месяцев.
Обвинение в том, что Голиков был психически болен, звучит у Солоухина патетически и безапелляционно. Но еще Александр Михайлович Борщаговский обратил внимание: чем меньше у Солоухина фактов, тем оглушительней его громокипящий голос. А в данном конкретном случае Солоухиным руководил еще и мошеннический расчет. Ему требовалось уйти от подробного ответа на два щекотливых вопроса:
— Какие факты, будто бы сообщенные Заксом, свидетельствовали, что Голиков — «убийца-маньяк»?
— А главное: где Закс напечатал свои воспоминания, чтобы любой из нас мог сам с ними ознакомиться?
Об этом Солоухин промолчал. Краткость — она ведь не только «сестра таланта». Она в отдельных случаях еще и «лучший друг фальсификатора».
Брат мой — враг мой
…Я был знаком с Борисом Германовичем Заксом более 30 лет. Чтобы не уводить повествование далеко в сторону, сообщу лишь одну подробность. Последний раз мы виделись в 1972 году. Борис Германович пригласил меня к себе. Он жил на тогдашней улице Чкалова (ныне — Земляной Вал). Как я теперь догадываюсь, Закс уже готовился к отъезду за рубеж.
Не сообщая о своих намерениях покинуть страну, Закс преподнес мне в подарок самодельную тетрадку с рукописными воспоминаниями о Гайдаре. На обложке: «Борису Николаевичу Камову — лучшему знатоку А. П. Гайдара с правом опубликования после моей смерти. Борис Закс».
Публиковать на самом деле было нечего — не только после смерти, но и при жизни. Тетрадка содержала столь мелкие и малозначащие подробности, что и в ту пору я был изумлен странностью и пустотой микромемуаров. Теперь я понимаю: Закс желал оставить после себя на родине что-то значительное. А извлечь из памяти и рассказать было нечего.
Вспомнил же я про тетрадку, чтобы стало очевидно: в вопросах освещения жизни Гайдара мемуарист считался с моим мнением. В разговоре, который я сейчас поведу, я постараюсь быть достойным этой авторитетной оценки.
Воспоминания 1946 года
Закс и Гайдар познакомились в 1932 году в Хабаровске, в редакции газеты «Тихоокеанская звезда». Закс был на четыре года моложе Аркадия Петровича. Но между ними пролегла целая эпоха: Гайдар прошел Гражданскую войну.
Закс начинал как художник-график, но его способности и изобразительном искусстве оказались скромными. Будущий мемуарист обратился к текстовой журналистике. Однако и в этом жанре Борис Германович не блеснул чем-либо заметным — кроме двух публикаций, о которых сейчас пойдет речь.
Гайдара и Закса тогда, в 1932 году, поселили в одной комнате общежития. Дружба продолжилась в Москве, куда позднее оба переехали.
Об отношении Аркадия Петровича к младшему товарищу свидетельствует подарок. В 1936 году Гайдар преподнес бывшему соседу потертую тетрадь на 48 листов. «Боре Заксу, — надписал Гайдар, — черновик моей любимой книги…» Речь шла о «Голубой чашке».
В 1946 году Борис Германович опубликовал в журнале «Знамя» свои воспоминания — точные и скупые. Они передавали обаяние и сложность личности Аркадия Петровича.
«В характере Гайдара, человека необычайно чистого и светлого… было немало странного, не укладывающегося в обычные рамки… — писал Закс. — При этом он был человеком с удивительно здоровым духом: чистым, по-детски непосредственным».
* * *
О повести «Школа»: «…такой искренней и правдивой, трогающей душу книги мне читать не приходилось».
* * *
«Втроем с Титовым (сотрудником той же редакции. — Б. К.) мы очень дружно жили в нашей комнатке. Дружно, но в бесконечных спорах… Зачинщиком и самым задорным спорщиком был, конечно, Гайдар… О чем только мы ни спорили! О литературе, об искусстве больше всего».
* * *
«Но бывали у него (Гайдара. — Б. К.) и болезненные периоды, тяжелое наследие контузии, которую он получил на Гражданской войне.
Его моральная и душевная цельность в светлые периоды не страдали от этого. Болезнь лишь косвенно сказывалась на его работе, сокращая время, которым он располагал для труда».
* * *
«Обо всем этом я вспомнил лишь для того, чтобы понятнее стал огромный подвиг души, который Гайдар совершил в эту пору. Именно в стенах больницы была вчерне написана почти целиком «Военная тайна».
Так Б. Г. Закс отзывался о Гайдаре в 1946 году.
Мемуарист из Джерси-сити
Об отъезде Бориса Германовича в Америку я узнал с большим опозданием. Насколько я теперь могу судить, жилось ему в этой стране скучно. Досуг он заполнял тем, что следил за книгами и журналами, которые выходили в России. Время от времени Закс писал коротенькие, полураздраженные «литературные заметки» и посылал в Европу, в Париж, в русскоязычный альманах «Минувшее»… Одно полусердитое письмецо на нескольких страницах Закс посвятил А. П. Гайдару. Для удобства нашего разговора назовем это послание так: «Американские мемуары».
В далекой Америке у Закса возникла потребность заявить человечеству нечто значительное, даже эпохальное. Но ничего особенного ему в голову не пришло.
Проработав много лет бок о бок с величайшим поэтом XX века — Александром Твардовским, перевидав за редакционным столом «Нового мира» крупнейших литераторов — от Михаила Шолохова до Александра Солженицына, Закс как бытописатель не заинтересовался ни одним из них. Зато Борис Германович воспользовался пустяковым поводом — письмом одного литературоведа, чтобы заново поведать Старому и Новому Свету, что он, эмигрант из России, был когда-то близко знаком с самим Аркадием Гайдаром. А Гайдара знал весь Советский Союз. Его книги начинали читать еще в детском саду. Те же произведения были переведены на множество языков, включая английский.
Первая большая ложь Бориса Закса: «Гайдар одобрял 37-й год»
Закс написал уже в Америке: «Как Гайдар относился к тому, что принято объединять словом "37 год"? Неясно. Я никогда не слыхал от него ни единого словечка осуждения или сомнения…».
Это заявление было начертано шариковой ручкой в 1987 году в США и год спустя опубликовано во Франции. Вероятно, мемуарист надеялся, что в России его «сенсацию» не прочтут.
Трагикомизм заявления состоял еще и в том, что это я от Закса в конце 1950-х впервые услышал, что Большой террор не раз кружил над головой самого Аркадия Гайдара.
...
Готовя новое Собрание сочинений, я нашел в дневниках Аркадия Петровича неизвестную ранее запись, которая меня особенно заинтересовала. Она касалась его давнего приятеля, обозначенного литерой «З». Относилась запись к хабаровскому периоду. Аркадий Петрович упоминал о загадочном «З» как о человеке своего круга. Это мог быть только Борис Германович Закс.
Сам Борис Германович к моменту выхода нового Собрания сочинений находился в Соединенных Штатах. Узнать мнение Гайдара о себе тут, в России, он не успел. А в Америке Борис Германович вряд ли с этой записью познакомился.
Привожу ее полностью. Она сделана 24 августа 1932 года.
«Не забыть мне никогда и переход через Сихотэ-Алинь. И как 3. обыскивали на том основании, что где-то поблизости бродит банда.
3. — ничего парень, но он трусоват и поэтому не давал мне остановиться и закурить всю дорогу. А когда я все-таки отстал, то он перепугался»...
Создатель «Американских мемуаров» стал классическим примером труса. Пока Аркадия Гайдара почитали классиком советской литературы, героем двух войн, Закс писал: «Это был человек с удивительным здоровым духом, чистым и по-детски непосредственным».
Когда же началась антигайдаровская кампания, Закс не произнес ни одного слова в защиту писателя. Одинокий, истрепанный жизнью человек, он посчитал, что бить мертвого Гайдара для его, Закса, слабого здоровья будет полезней.
В своей оценке личности Закса Аркадий Петрович смотрел почти на 75 лет вперед.
Вот почему Гайдар при добродушно-снисходительном отношении к Заксу не вел с ним никаких разговоров о 37-м годе и вообще о Большом терроре. Закс писал чистую правду, когда заявил в «Американских мемуарах», что никогда ничего от Гайдара о Большом терроре «не слышал».

Tags: Гайдар, Закс, Ленин, СМИ, Солоухин
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments