Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Category:

Мифы о Гайдаре с их последующим разоблачением. Часть IV: Закс и Солоухин

Из книги Бориса Камова "Аркадий Гайдар. Мишень для газетных киллеров".

ВТОРАЯ БОЛЬШАЯ ЛОЖЬ БОРИСА ЗАКСА: «ГАЙДАР БОЛЕЛ МДП»
Б. Г. Закс подделал диагноз А. П. Гайдара
…У каждого человека есть предмет гордости. Я, например, в детстве гордился боевыми наградами моего отца. А Борису Германовичу льстило, что, живя с Аркадием Петровичем в одной комнате, он дважды наблюдал начало тех самых приступов болезни, из-за которых Гайдар был вынужден время от времени лечиться в психоневрологических клиниках. Очевидец этого редкого и драматического зрелища, Закс все последующие годы больше всего ценил себя в качестве уникального специалиста по недугам и (как он с годами всерьез полагал) порокам Гайдара.
Возраст делал с Заксом свою разрушительную работу. Если в воспоминаниях 1946 года Борис Германович писал о болезни Гайдара с сочувствием, то в «Американских мемуарах» приступы того же самого недуга он подает уже в насмешливо-обличительном тоне. Обновленная трактовка болезни Аркадия Петровича и подсказала Солоухину решение заявить, что Гайдар страдал садистскими наклонностями и что «воспоминания Б. Г. Закса подтверждают это».
Чтобы «Американские мемуары» обрели весомость, Борис Германович решил придать им исследовательско-медицинский уклон. Полвека спустя после гибели Гайдара Закс поставил своему «старшему другу» скандально-сенсационный диагноз — «маниакально-депрессивный психоз».
Между тем, как свидетельствуют сохранившиеся документы, Гайдар таким заболеванием никогда не страдал.
Напомню: в 1919 году во время боя рядом с Аркадием Голиковым разорвался артиллерийский снаряд. Шрапнельные пули попали в ногу, а самого Аркадия взрывная волна сорвала с седла.
Упал он плохо — на спину и плашмя. Получил сильную контузию головы, но еще больше досталось позвоночнику. Позвонки не треснули, не сломались, но на позвоночнике, одном из главных регуляторов нашего организма, этот удар спустя время сказался.
[Читать далее]
При спокойном образе жизни последствия падения могли не проявляться 10–15, даже 20 лет. В экстремальных условиях, в которых оказался Аркадий Голиков, затаившаяся болезнь дала о себе знать через три года.
Когда после службы в Хакасии Гайдар приехал в Москву на учебу, здесь, на обычной военно-медицинской комиссии, по легкому дрожанию вытянутых рук и другим малоприметным признакам врачи обнаружили, что Аркадий Петрович тяжко болен. Их диагноз: травматический невроз.
Чем же невроз отличался от маниакально-депрессивного психоза?
Начнем с того, что между неврозом и психозом такая же разница, как между бронхитом и раком легких.
Маниакально-депрессивный психоз — это постепенное и необратимое изменение качества мозговых клеток. Чаще всего оно сопровождается появлением стойких «сверхидей», именуемых бредом, и разными формами подавленности духа. Депрессии нередко заканчиваются попытками самоубийства.
Травматический невроз — это периодическое нарушение кровоснабжения клеток мозга. Сбои такого рода способны приводить к кратковременным изменениям в поведении больного. Но все становится на место, если кровоснабжение удается восстановить. Писал же Закс в 1946 году: «Его (Гайдара. — Б. К.) моральная и душевная цельность в светлые периоды (между приступами. — Б. К.) не страдала…»
Еще одно отличие травматического невроза от маниакально-депрессивного психоза состояло в том, что невроз не разрушал мозг, не калечил характер, не обеднял литературное дарование. Подтверждением служит тот факт, что с годами Аркадий Петрович создавал все более совершенные художественные произведения. Сравните «РВС» с «Голубой чашкой». Или сравните повесть «На графских развалинах» и «Судьбу барабанщика».
По своему механизму травматический невроз сравним с легкой формой эпилепсии, где человек после приступа вновь делается работоспособен.
Все мы помним: эпилепсией страдал Ф. М. Достоевский. Но в периоды между приступами он создавал гениальные произведения, не превзойденные до сих пор.
Маниакально-депрессивным психозом болел другой писатель — Всеволод Михайлович Гаршин. Даже на лучших его произведениях лежит печать глубокой безысходности. Сопоставьте знаменитый рассказ «Красный цветок» с «Чуком и Геком» Аркадия Гайдара. Гаршин закончил свою жизнь, прыгнув в лестничный пролет.
А. П. Гайдар не был самоубийцей
Заявления лжебиографов во главе с мастером кинофальсификаций мадам Гатаулиной, будто бы А. П. Голиков-Гайдар пытался покончить жизнь самоубийством, лживы. Ни в медицинских документах, которыми я располагаю в копиях и даже в подлинниках, ни в воспоминаниях людей, которые близко знали писателя, такие попытки не зафиксированы. Не пишет о них в «Американских мемуарах» и подделыватель гайдаровского диагноза Б. Г. Закс.
Поскольку травматический невроз — это периодическое и частичное кислородное голодание отдельных зон мозга, то могу сказать: если бы рядом с Аркадием Петровичем в 1930-е годы оказался человек, способный научить его дыхательной гимнастике, или толковый методист по лечебной физкультуре, вся литературная и личная жизнь А. П. Гайдара могла бы сложиться совсем иначе...
А. П. Гайдар не был маньяком
— Для чего, — спросит читатель, — этот Камов утомляет нас медицинскими терминами? Какое значение имеет сегодня то обстоятельство, что не слишком даровитый журналист Закс поставил неверный диагноз давно умершему писателю, автору «Чука и Гека»?
Для нашего с вами здоровья, уважаемые собеседники, никакого. А для дальнейшей посмертной судьбы А. П. Гайдара и его книг, для дальнейшего существования фильма «Тимур и его команда», для дальнейшей нравственной судьбы сегодняшних и завтрашних российских детей — очень большое.
Почти два десятилетия газетно-журнальной кампании против автора «Школы» и «Голубой чашки» высветили трагическую истину. Гайдар из круга чтения наших детей практически выбыл. Достойной замены ему не нашлось.
С «диагнозами», которые поставили Аркадию Петровичу самозванные психиатры Б. Г. Закс и В. А. Солоухин: «Гайдар страдал маниакально-депрессивным психозом» и «Гайдар был маниакальным убийцей», книги Аркадия Петровича на домашние полки вернутся не скоро.
Вот для чего я приглашаю вас, уважаемый читатель, произвести вместе со мной еще одну экспертизу. Попробуем выяснить, на основе чего Солоухин объявил Гайдара человеком, способным на злодейства, садистские поступки и даже геноцид. Ведь Солоухин утверждал: именно воспоминания бывшего ответственного секретаря «Нового мира» открыли ему, будто Гайдар — «маньяк-убийца по своей природе».
В «Американских мемуарах» Борис Германович поведал: однажды вечером они оказались втроем: Гайдар, Загс и сосед по комнате Елпидифор Титов. Человек большой культуры и отличного воспитания, Титов в тот памятный вечер произнес омерзительную фразу.
— Лучше бы вы, Гайдар — сказал Титов, — со славою погибли в бою.
И тут же исчез. Как бы по делам.
Гайдар плохо себя чувствовал. Ему было не до полемики. Когда же полегчало, до Аркадия Петровича дошел оскорбительный смысл сказанного. Он захотел Титову ответить. Но Титов долго не возвращался. Тогда Аркадий Петрович, досадуя, взял табуретку и разбил в окнах несколько стекол.
Ничего хорошего в том, чтобы разбивать табуреткой окна, нет. Но и никакой кровожадности пополам с геноцидом в этой бытовой ссоре тоже не заключалось. Титов и Гайдар продолжали дружить. Титов (я уже рассказывал) приезжал к Аркадию Петровичу из Хабаровска в Москву, пока засветившегося советского разведчика не расстреляли в 1938 году как японского шпиона…
Вот на основе чего Владимир Солоухин, ссылаясь на «друга Закса», объявил Гайдара «убийцей-психом… убийцей-маньяком».
…Поспрашивайте давних посетителей Центрального дома литераторов в Москве. Они поведают вам много историй, когда автор «Соленого озера» напивался до состояния, в буквальном смысле опасного для окружающих. Один такой случай я наблюдал сам. Произошло это за несколько лет до нашей с Владимиром Алексеевичем заочной дуэли.
В Большом зале ЦДЛ закончился концерт. Публика направилась в сторону двух гардеробов. В нижнем вестибюле сразу сделалось тесно. Внезапно из ресторана появился краснолицый Солоухин. По его возгласам было очевидно, что он собирался кому-то что-то доказать. Сжатые кулаки его при этом были размером с булыжник. А на лацкане пиджака болталась лауреатская медаль.
Он кого-то искал, не обращая внимания на громадную толпу, шарахался то в одну сторону, то в другую. И толпа — от брезгливости, от омерзения к нему — тоже шарахалась из стороны в сторону. Четыре человека на Солоухине буквально висели, чтобы не дать ему совершить что-нибудь особо хулиганское. На миг я взглянул в его лицо — распаренное, рычащее. Я увидел его прищуренные, все просчитывающие, абсолютно трезвые глаза. Классик веселился: «Знай наших, владимирских!»
Те же четверо собутыльников, напялив на него пальто и надвинув на глаза ушанку, полувытолкали-полувынесли Солоухина на улицу и, вероятно, засунули в авто.
Для Солоухина это были «творческие будни». В ЦДЛ к его выходкам привыкли. О них и теперь вспоминают со снисходительным смехом. Ведь он был секретарем Союза писателей, членом комитета по Ленинским премиям в области литературы и искусства, членом парткома и правления Дома литераторов и т. п. Ему подобные спектакли прощали: «Ну, чего вы хотите — это ж Володька! Он такой! Озорник!»
А. П. Гайдар не был алкоголиком
Обзаведясь заокеанским паспортом, Б. Г. Закс тут же уверовал в свой особый статус очевидца, а еще больше — в миссию научного консультанта-комментатора некогда увиденного.
В «Американских мемуарах» Закс не обошел своим всеохватным разумом ни одного болезненно-драматичного момента в судьбе А. П. Гайдара — от развода с матерью Тимура, Л. Л. Соломянской, до хакасских событий, о которых не имел ни малейшего понятия!
И не дал ни одного грамотного или хотя бы внятного объяснения.
С наслаждением роясь, как говаривал Владимир Маяковский, «в… окаменевшем дерьме», Закс подвел нас в первую очередь к волнующей и всегда для России актуальной теме: «Как пил водку Аркадий Гайдар?» Однако, прежде чем поделиться уникальными воспоминаниями, Борис Германович продемонстрировал свою энциклопедичность.
«Мне пришлось за мою долгую жизнь (Заксу в момент написания «Американских мемуаров» было 79 лет. — Б. К.) иметь дело со многими алкоголиками — запойными, хроническими и прочими. Гайдар был иным: он зачастую бывал "готов" (что означало «в доску пьян». — Б. К.) еще до первой рюмки…»
Великий пьянолог не сумел, однако, объяснить, каким образом молодой, необыкновенно физически сильный и в целом абсолютно здоровый человек, не прикасаясь к бутылке или рюмке с вином, не вдыхая никаких секретных паров, то есть не испытывая внешних воздействий, вдруг мгновенно превращался в сильно охмелевшего, готового рухнуть на пол человека?
Проницательному мемуаристу не пришло на ум, что подобное состояние могло быть не связано с алкоголем; что это, скорее всего, было одним из проявлений его болезни, которая давала о себе знать когда и где попало.
Вместо собственного объяснения загадочного явления Закс предложил нам такое: «врачи (которые лечили Аркадия Петровича. — Б. К.) вывели заключение: алкоголь — только ключ, открывающий дверь уже разбушевавшимся силам».
Заявление медиков (а памяти Закса можно доверять) оказалось еще бестолковее и безграмотнее, чем рассказ самого Бориса Германовича.
Что водка способна снимать нравственные, эмоциональные, «гастрономические», сексуальные, речевые тормоза, известно давно. Не ясно только, о каких силах шла речь? Отчего они начинали буйствовать? И какое отношение загадочные силы имели к мгновенному хмелению Гайдара без единого глотка вина?
Проблема заключалась не только в том, что предложенная врачами и Заксом «научная» версия на самом деле не имела вразумительного, то есть физиологического, обоснования ни с точки зрения европейской, ни с точки зрения народной медицины. Это бы еще можно было пережить.
Беда заключалась в том, что на основе своей безграмотно-«силовой» гипотезы те же врачи Гайдара и лечили. Причем самыми болезненными, я добавил бы, садистскими способами.
В феврале 1941 года, в канун войны, Гайдар писал главному редактору Детгиза Г. С. Куклису, что лечат его инсулином. «Это какой-то очень крепкий медикамент, от которого малодушные люди теряют сознание. Я не терял ни разу».
Инсулин — это гормон поджелудочной железы. При его дефиците в крови человека накапливается сахар, который не может поступать в мышцы. Введение инсулина на несколько часов нормализует этот процесс.
Но если тот же самый инсулин «вколоть» гормонально здоровому человеку, то, как объясняют медики, «головной мозг и спинной начинают испытывать острый недостаток глюкозы… Результатом этого бывает острое нарушение деятельности мозга — инсулиновый или гипоксический шок».
Гипоксия — это кислородное голодание всего организма. В данном случае — искусственно созданное. Шок — «тяжелая общая реакция организма на сверхсильное, в особенности, болевое раздражение». Шок «может привести к смерти».
В начале 40-х годов уже входила в практику садистская шоковая терапия. Ее подробное описание содержится в романе Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки». Особенность шоковой терапии, а главное — удобство ее для медиков состояли в том, что подобное лечение не требовало кропотливой работы. Не было нужды в тщательном исследовании больного. Врачи вводили организм в состояние, близкое к полному его разрушению, почти предсмертное. Борясь за выживание, организм пускал в ход свои стратегические резервы, сохраненные на случай смертельной опасности.
За счет такой противоестественной встряски, сравнимой с автомобильной катастрофой, пожаром, пребыванием под бомбежкой и завалами, организм больного недомогание побеждал или хотя бы ослаблял. То, что люди на минувшей войне редко страдали «домашними» болезнями: язвами, гастритами, бессонницей, бронхитом и т. п., тоже было следствием шоковой терапии, только уже окопной.
На проведение подобного рода лечения в условиях клиники в прежние времена требовался документ — согласие больного или его родни. Нередко, получив дозу инсулина, больной попадал в морг.
Аркадий Петрович соглашался на любые способы оздоровления. В письме из больницы к А. Я. Трофимовой он делился: «Вылечиться нужно во что бы то ни стало и ценой чего угодно. События кругом надвигаются величественные и грозные. Нужно как можно скорее и больше накопить здоровья, знания и сил…»
В этих строках — ясность и глубина мысли. Несгибаемая воля и телесная мощь.
Коль скоро наш «пьянолог» Б. Г. Закс и врачи, которые пользовали Гайдара, не сумели объяснить, что происходило с их пациентом, какие внутри него бушевали электрические или механические силы, мне придется это сделать вместо них.
То, что Гайдар, случалось, хмелел, даже не прикоснувшись к рюмке, что его движения и речь начинали внезапно походить на поведение пьяного, не было следствием вдыхания водочных или иных паров. У Гайдара начиналось достаточно редкое явление: рассеянное спазмирование сосудов головного мозга.
Спазмов было недостаточно, чтобы полностью отключилось сознание, но при этом частично тормозились и как бы готовились заснуть сразу несколько зон и центров мозга, которые отвечали за координацию движений, самоконтроль и речь.
Таким образом, шоковая терапия, усиливая голодание всех внутренних органов, производила действие, обратное тому, в котором нуждался организм Гайдара.
Можно только удивляться многократному запасу здоровья Аркадия Петровича, если при таком лечении он остался жив, а мозговые клетки его не разрушились.
Гайдар оказался проницательнее Закса (что было не трудно) и мудрее лечивших его медиков. В отличие от них Аркадий Петрович интуитивно понимал механизм процессов, которые происходили в его мозгу. На основе своих ощущений Гайдар догадывался, что это связано с ухудшением кровоснабжения головы. Вот почему еще в самом начале болезни, в 1920-е годы, он потянулся к спиртному. Водка служила для него сосудорасширяющим средством. Объяснять это кому бы то ни было Аркадий Петрович не хотел. Если человек просто пьет — это знакомо и привычно. Если человек лечится водкой от тяжкого недуга, полученного на войне, это уже странно. Это настораживает.
Нынешние специалисты по сердечно-сосудистым болезням, располагая громадным арсеналом новейших фармакологических препаратов, без всякого смущения пользуются уникальным открытием, которое в конце 1920-х годов самостоятельно сделал писатель с четырехклассным образованием. Кардиологи как бы полуофициально, интимно, со смешочками, ссылаясь на опыт народной медицины, рекомендуют своим пациентам пить ежедневно от 30 до 100 граммов водки (или для приличия — коньяку) в качестве средства, поддерживающего тонус кровеносных сосудов.
Что Гайдара к граненому стакану толкала болезнь, а не потребность организма в спирте, свидетельствует то обстоятельство, что в спокойные, здоровые периоды своей жизни он полгода и более не притрагивался ни к вину, ни к водке.
Более того, где-нибудь на Крымском побережье, во время отпуска, где главное занятие — пикники и беседы с непрерывным потягиванием местного, легкого, всем доступного вина, Гайдар с охотой вызывался подготовить вечеринку на свежем воздухе. Аркадий Петрович уставлял бутылками и кувшинами большие пикниковые пространства, подбирал к каждому (белому, розовому и красному) вину подобающую закуску.
Естественно, что после этого Аркадий Петрович возлагал на себя полномочия виночерпия. Он кружил вокруг веселящейся публики. Не выпуская из рук пузатые, длинногорлые кувшины, Гайдар умело и с достоинством, не нарушая беседы, наполнял бокалы пирующих. При этом сам пил только минеральную воду. А ел лишь фрукты и сыр.
В счастливом состоянии, когда он чувствовал себя здоровым и у него успешно шла работа над новой вещью, Гайдар не нуждался в вине — ни в легком, молодом, ни в «тяжелом», сорокаградусном. Аркадий Петрович не испытывал потребности даже в таком общепринятом допинге, как чай или кофе — по утрам или во время работы за столом. Гайдар любил черным кофе кого-нибудь угощать. Скажем, детей из своего двора, но обязательно в комплекте — «кофе с пирожными». В его, Гайдара, далеком детстве кофе с пирожным считалось угощением аристократическим и редко доступным.
Бритва как сосудорасширяющее средство
… Сначала водки требовалось мало: один-два глотка. Ощущение, что приступ уже близок, проходило. Аркадий Петрович продолжал работать дома за столом или выезжал в издательство, подолгу беседуя с редактором, художником, которому предстояло сделать обложку, или с главным бухгалтером, у которого нужно было получить внеочередной аванс. Беседы проходили чаще всего в коридоре Детиздата, где бесплатно угощали чаем из кипящего самовара с довольно твердыми баранками.
Часа через три действие первой дозы кончалось, как прекращается действие любого лекарственного средства. Гайдар выходил на улицу, покупал и наспех выпивал «мерзавчик». Так называлась стограммовая бутылочка водки. А чтобы не бегать потом еще раз, один-два «флакона» клал в карман галифе. И возвращался в редакцию.
Но выходы на улицу и «мерзавчики» в оттопыренных карманах невозможно было скрыть. Аркадий Петрович розовел. Появлялся запах. Люди удивлялись и говорили: «Гайдар и часа не может обойтись без водки».
Гайдар знал об этих разговорах, часто даже слышал, но никому ничего не объяснял. Водка отодвигала приступ. Первое время, если Аркадий Петрович быстро принимал самодеятельные меры, приступа удавалось избежать. В этом заключалась еще одна причина, почему он все вдруг бросал и выбегал на улицу.
В Гайдаре, отчаянно смелом человеке, жил страх пропустить момент, когда спасительное народное средство перестанет приносить облегчение. Писателя не покидал страх и перед способами лечения, которые применяли в больницах. Как бы Аркадий Петрович ни бодрился, они были ужасающими, и он пытался избежать врачебной помощи...
Но терапевтическое действие водки день ото дня ослабевало. Какие там сто граммов — уже и поллитровая бутылка с трудом сдерживала приближение непередаваемо тяжелого состояния. Тогда Аркадий Петрович пускал в ход последнее средство — причинял себе боль.
Уже второе десятилетие целая армия журнально-газетных пираний (все трезвенники!) улюлюкает по поводу этих действий Гайдара. В том, как пишущая братия продолжает набрасываться на Аркадия Петровича, есть нечто постыдно-звериное. Так голодные волки накидываются на раненого члена стаи и в короткий срок разрывают его на куски. Но волки, повторяю, так поступают от голода.
Случаи, когда Аркадий Петрович резал себя безопасной бритвой, скучающий в Америке Закс объяснил психоаналитически: это были, заявлял он, «эксцессы гнева, направленные на самого себя». Психоаналитик из Закса получился такой же бездарный и никчемный, как и диагност.
Боль на самом деле расширяла кровеносные сосуды, в первую очередь, сосуды мозга, и отодвигала опасное состояние, от которого Аркадий Петрович пытался уйти.
По сути, Гайдар прибегал к той же самой шоковой терапии, которую получал в больницах. Только Аркадий Петрович применял ее в домашних условиях. И она была относительно щадящей. Физически и нравственно сильный, Гайдар не хотел полностью отдавать себя в руки медиков, диагностику и терапию которых было трудно признать безукоризненными. Пока хватало терпения, он сам боролся со своим недугом.
Понимаю: окружающим наблюдать это зрелище было тяжко. Однако удивляет вот что. Никто из тех, кто, юродствуя, писал об этом способе самолечения, не задал себе вопрос: «А каково же было Гайдару?» Ведь он применял к самому себе шоковую терапию, находясь в полном сознании. Острая боль для него в те моменты была спасительной… Какие же ощущения он испытывал, когда и режущая (в буквальном смысле) боль переставала ему помогать?
О лечебницах
Когда Аркадий Петрович убеждался, что его личный арсенал лечебных средств исчерпан, он садился на трамвай или вызывал такси и отправлялся в лечебницу. Ехал по обыкновению один, отказываясь от какого-либо сопровождения. Адресов у него было два: клиника на улице Радио и санаторий в Сокольниках. Там его принимали в любой день и час как давнего пациента.
Никаких направлений ему не требовалось. Диагноз был известен. Лечение тоже. Упоминания о лечебницах можно найти в письмах и дневниках писателя.
Заявления же о том, будто бы Гайдар в периоды самолечения пытался резать вены, что «скорая» увозила его в «Склиф», то есть в НИИ скорой помощи имени Н. В. Склифосовского, является еще одним примером киномошенничества и кинолжи режиссера Гатаулиной.
Хочу напомнить: и сегодня по всему миру существует множество больных, которым не помогают современные средства лечения, в том числе самые сильные обезболивающие препараты. По этой причине многие пациенты умоляют применить к ним эвтаназию. Так что любой, кто сегодня издевается над болезнью Гайдара, обретенной на полях войны, может завтра очутиться в еще худшем положении после несчастного случая, тяжелой хирургической операции. Или после драки во время пьянки.
… Как мы видим, в этих пугающих поступках Гайдара не было ни умопомрачения, ни опасной для окружающих агрессии, тем более кровожадности. Часто находясь в болезненном состоянии, Аркадий Петрович никого не обидел. Наоборот, в такие периоды проявлялась могучая сила духа Гайдара, который стремился лишь к одному — отодвинуть болезнь. То, что он был вынужден бороться с ней самодеятельным способом, было не виной Гайдара, а виной врачей и тогдашней медицинской науки. Впрочем, и сегодня эта наука далека от совершенства.
...
Реальная жизнь сурова. А нас всех развратил старый кинематограф, где люди болели и умирали красиво. Многие кинозрители поверили, что именно так происходит на самом деле. Хотя сегодняшний кинематограф нас уже сделал завсегдатаями операционных и моргов.
А мы пока что запишем: «Утверждения В. А. Солоухина, будто воспоминания Б. Г. Закса доказывают, что А. П. Гайдар был психически больным человеком, опасным для общества, и будто «Американские мемуары» Закса свидетельствуют о врожденных наклонностях А. П. Гайдара к массовым убийствам, оказались стопроцентной ложью».

Tags: Гайдар, Закс, Солоухин
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment