Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Мифы о Гайдаре с их последующим разоблачением. Часть V: Солоухин

Из книги Бориса Камова "Аркадий Гайдар. Мишень для газетных киллеров".

Тамбовский эпизод под пером Солоухина
Автор «Владимирских проселков» всерьез полагал: мемуары Закса никто искать не станет. Тем более, в зарубежных изданиях. А если станет, то не найдет, и обман не обнаружится.
А формула (как мы теперь знаем, лживая), будто Гайдар — «маньяк-убийца по своей природе», была нужна как фундамент для еще одного утверждения: в годы Гражданской войны была «известна его кровавая жестокость».
С особенной силой (по утверждению Солоухина) она проявилась в период тамбовской войны, начатой Александром Антоновым.
Возникает вопрос: «Допустим, что все так и было. Предположим: раньше, до Солоухина, этого никто не знал, он стал первооткрывателем. Но где, в каком городе, в каком архиве, в каком фонде, в какой папке, на какой странице наш историк прочитал о "кровавой жестокости" Голикова?»
Владимир Алексеевич даже приличия ради не открыл двери ни одного московского или тамбовского архива. Не держал в руках ни одного подлинного документа за 1920–1921 годы, который бы относился к этим трагическим событиям.
Между тем, именно в тамбовских архивах сохранилось невероятно много обстоятельных, красноречивых документов...
В папках (и на микропленке) у меня документы двух видов. Если рядовому красноармейцу или командиру присуждалась награда — орден или золотой портсигар, то шло подробное описание подвига со всеми деталями, иногда на нескольких страницах.
Если это был приговор трибунала антоновцу или красноармейцу-перебежчику, то опять полный подробностей рассказ. И часто тут же с добавлением: «Привести приговор в исполнение немедленно». То есть подробнейшая картина борьбы, увиденная с двух сторон.
[Читать далее]
Я с благодарностью вспоминаю: люди в тамбовских архивах оказались отзывчивые, знающие. Сотрудницы готовы были искать и находить по моей просьбе особо драматичные материалы. Бывало, получаешь утром вчерашний вечерний заказ, смотришь «Лист использования» и с волнением, даже испугом вдруг обнаруживаешь — с 1921 года твоя рука впервые прикасается к этим обжигающим глаз и душу бумагам.
Пока я там в советские времена работал, я слышал рассказы о том, как в Тамбов приезжал Александр Исаевич Солженицын. Он тоже хотел познакомиться с бумагами об Антоновском мятеже. Это вызвало у местного начальства испуг и переполох. Оно-то знало: тут было что скрывать. И обратилось за советом в Москву — столичные власти в предоставлении диссиденту Солженицыну материалов о тамбовской войне отказали.
Но если Солоухин ни часу не провел ни в одном архиве, не ездил на Тамбовщину в поисках очевидцев событий 1921 года, то откуда ему открылось, что Голиков именно там начал совершать главные свои злодеяния? И как насчет доказательств, что у Голикова на Тамбовщине «руки были по локоть в крови»?
Владимир Алексеевич решил эту нешуточную проблему до гениального ловко. Он открыл книгу историка тамбовских событий С. П. Мельгунова «Красный террор в России» и несколько жестоких эпизодов из нее включил в «Соленое озеро».
Читатель спросит:
— Это были выписки о Голикове?
— Нет.
— Но в книге упоминается имя Голикова?
— Нет.
— Но упоминается 58-й полк, которым он командовал?
— Нет.
— Тогда должен упоминаться 5-й боевой участок Тамбовской губернии, в состав которого входил 58-й полк.
— Нет и 5-го боевого участка.
— Тогда какое же отношение книга Мельгунова имеет к Голикову и к его «рукам в крови»?
— Никакого. Солоухин процитировал выдержки из книги. Там упоминались другие командиры Красной армии.
К рассказу Мельгунова об этих командирах Солоухин скромно добавил от себя: «Вот точно так действовал и чоновец Аркадий Голиков».
И больше ничего.
В другом месте Солоухин рассказал о жестокостях чоновцев в Крыму и снова заявил: «Значит (?!) и Голиков был такой же».
Циничный ход Солоухину подсказали инструктора по распространению лжи и паники. В наставлении «по технике одурачивания» подобный выверт именуется «доказательством по аналогии». Читатель, взволнованный или даже потрясенный выдержками из книги Мельгунова, не замечал, что Солоухин на его глазах совершает подлог: приписывает Аркадию Голикову поступки, которые совершили другие люди.
… Между тем Аркадию Петровичу Голикову принадлежит выдающаяся роль в бескровном завершении тамбовской войны. Но об этом речь впереди.
* * *
Снова отметим: ни одного доказательства личного участия А. П. Голикова в преступлениях, будто бы совершенных в 1921 году на территории Тамбовской губернии, В. А. Солоухин не привел.
Хакасский фольклор
Сознавал ли Солоухин, что в освещении тамбовского эпизода биографии А. П. Голикова он потерпел поражение? Что невозможно сочинить «исторический роман», не приводя исторических фактов? Что нельзя создать образ «чоновца Голикова», не располагая ни одним конкретным, достоверным эпизодом? Конечно.
Реванш за абсолютно им не исследованный и жуликовато преподнесенный «тамбовский период» Солоухин рассчитывал взять в освещении хакасских событий. По разного рода застольно-хмельным байкам выходило, что именно там Голиков занимался целенаправленным истреблением маленького, компактно проживающего народа.
В 1920-е годы Хакасия входила в состав Енисейской губернии. Ныне это Красноярский край.
Солоухин в советские времена переводил (с подстрочника!) хакасские сказки. В Абакане у него имелись знакомые. Перед вылетом, в 1993 году, он послал в Абакан телеграмму. Его должны были встретить, поселить, дать провожатых, обеспечить транспортом. А главное, знакомые должны были предупредить работников абаканского госархива, что ожидается прибытие важного московского гостя. Тема его исследования была сформулирована четко: «Действия частей особого назначения на территории Хакасии и преступная роль А. П. Голикова как начальника боевого района».
О том, что он не имеет опыта архивно-исследовательской работы, Солоухин сообщил еще в 1991 году в «Литературной газете». Он прямо заявил, что в архивах никогда не работал. Но теперь Владимир Алексеевич решил исправить давнее упущение.
По абсолютной гайдароведческой безграмотности Владимир Алексеевич не знал, что документы о пребывании Голикова в Сибири удобнее всего искать в Москве. Солоухин понятия не имел, что копии отчетов, рапортов, сводок, разведывательных донесений либо по телеграфу, либо фельдъегерской почтой поступали прежде всего в столицу. Солоухин выбрал абаканский архив.
Встретили его там буднично. Место отвели в общем читальном зале. Поскольку в лицо его мало кто знал, то на именитого гостя через пять минут перестали обращать внимание. Правда, материалы ему подготовили. Вчитываться в каталоги, выписывать номера связок, дел, папок ему не пришлось. Готовить заявки, а затем сутки ждать, когда их выполнят, — тоже. Но Солоухин такой полусказочный сервис оценить не сумел.
Положив под правую руку новенькую тетрадку на сто листов и такую же новенькую авторучку, он бодро распахнул одну папку, другую, третью. И ему стало дурно, зашлось сердце. Он впервые обнаружил, что архивная работа требует кропотливого и долгого труда.
Готовясь к небывалому триумфу, Солоухин решил завести дневничок, чтобы отмечать этапы своей победы. Ряд записей (по недомыслию автора!) позднее попал в «роман».
«Часа полтора-два, — жаловался Солоухин в книге «Соленое озеро», — я ломал глаза на этих слепых, неудобочитаемых страницах и пришел в полное отчаяние. Я понял, что воспользоваться этим архивом не смогу… Нужно оставаться в Абакане, по крайней мере, на месяц. Но месяцами, днями, даже часами я сидеть в архиве не мог».
Оторопь Солоухина мне понятна. Каждое хранящееся в архивах «дело» времен Гражданской войны — это стопка прошитых суровой ниткой, а вдобавок даже проклеенных и тщательно пронумерованных страниц. Такое сброшюрованное «дело» могло насчитывать до 1500 страниц.
Исследователю легче работать, если документы составлены от руки, хотя почерки попадались порою ужасные. Но было много хуже, если тексты оказывались машинописными.
Каждую разведывательную или оперативную сводку событий за сутки печатали на тяжелой машинке «Ундервуд» единственной закладкой в 12 экземплярах. Первые экземпляры отсылали в ЦК РКП(б), в военный отдел Совнаркома, штаб ЧОН в Москве, в ГПУ на Лубянке, в РВС — тогдашний наркомат обороны. Затем в аналогичные органы, но уже на губернском уровне.
В местном архиве оставляли последние, самые слепые 11-ю и 12-ю копии. Номер копии обязательно указывался на документе. Контролировалась каждая страница.
Двенадцать экземпляров самых секретных документов — это была не только система оповещения. Это была одновременно и система тщательного, всестороннего контроля за действиями каждого — большого и малого — воинского подразделения и каждого командира, начиная с батальонного… Стоило тому же Аркадию Голикову отправиться с несколькими красноармейцами в разведку или попросить подмогу, каких-нибудь 20 человек, об этом сразу становилось известно в 10 самых суровых инстанциях — ближних и дальних, включая Лубянку и Кремль.
Но читателю, думаю, непонятно, что значили слова Владимира Алексеевича: будто бы «днями, даже часами я сидеть в архиве не мог». Что же, в таком случае, он собирался в абаканском архиве делать? Не думал же он за какие-то минуты, быстрее компьютера, отсканировать всю информацию о Голикове, которая хранилась в толстенных папках?
Юмор в том, что недавний владимирский колхозник, бывший рядовой Полка особого назначения по охране Кремля, а вслед за тем полуклассик советско-деревенской литературы Солоухин уже наловчился поручать всю черную работу «трудящимся массам». Скажем, в коммунистические времена, когда Владимир Алексеевич твердокаменно стоял на партийно-ленинских позициях, любое дело он начинал с того, что шел к первому секретарю, неважно чего: обкома, горкома, райкома. Возникни в ту пору у Солоухина потребность в архивных документах о Голикове, он бы изложил суть своего дела, полулежа в кресле в громадном обкомовском кабинете в столице Хакасии, в городе Абакане.
Секретарь (естественно, первый!) нажатием кнопки вызвал бы заведующего отделом пропаганды: «Вот знаменитый писатель из Москвы. Небось, зачитывался? Для дальнейшей творческой работы ему нужна вся информация по этому, как его, Гайдару, что ли. Поручи кому-нибудь. Не пылью же гостю в этом архиве дышать».
И пока Владимир Алексеевич выкладывал бы «хозяину» автономии (под армянский коньячок и закусочку из спецбуфета) столичные сплетни и полуантисоветские анекдотцы, весь отдел пропаганды и полдюжины научных сотрудников во главе с директором архива трясли бы «единицы хранения» по ЧОНу. Что могли, копировали бы; не могли скопировать — живьем выдирали бы из подшивок (что вообще-то считалось государственным, если хотите — политическим преступлением) и засовывали бы украденные страницы в свежие папочки с грифом «Секретно». К концу обеда первого секретаря со столичной знаменитостью заведующий отделом пропаганды внес бы охапку папочек прямо в особый кабинетик «для отдыха».
Вот на что рассчитывал Солоухин, простодушно заявляя, что лично у него на поиски документов в абаканском архиве не было припасено ни часу. Владимир Алексеевич по привычке полагал, что ему, как и встарь, откопают, перепишут и даже все запакуют другие. Причем, говоря словами Владимира Ильича Ульянова-Ленина, «совершенно безвозмездно, то есть даром».
Но власть переменилась. Батрачить, да еще бесплатно, на недавнего борца за «великое ленинское дело», а ныне перевертыша, автора скандальной книжки про Ильича, уже никто не хотел.
Вторая неожиданность, с которой столкнулся Солоухин, оказалась похлеще первой. В абаканском архиве, где Владимир Алексеевич вынужден был просмотреть хотя бы несколько «единиц хранения», не нашлось ни одного документа из тех, о которых он грезил, гуляя по дорожкам знаменитого писательского городка Переделкино. Сначала Владимир Алексеевич испуганно воскликнул: «В абаканском архиве вообще нет упоминаний о Голикове!»
Положение складывалось хуже губернаторского. Но Солоухин всегда отличался находчивостью. Он отыскал выход и в этом случае.
Владимир Алексеевич нанял себе помощницу — Татьяну Соломатову. Она имела опыт работы в этом же архиве. Пикантность ситуации заключалась в том, что Таня была ученицей 9-го класса абаканской школы. Материал она собирала для доклада на заседании школьного исторического кружка. Заодно девушка согласилась помочь знаменитому писателю.
Солоухина, автора «исторического романа», квалификация Тани поначалу вполне устроила: лишь бы не сидеть в читальном зале самому. Не листать толщенные папки.
Таня оказалась девушкой трудолюбивой и старательной. Она, сколько позволяло время, архивные бумаги читала, глаз своих не жалела, но документов с описанием преступлений Голикова тоже не нашла.
Вторая неудача привела Владимира Алексеевича в такое состояние, что нелюбезные прежде сотрудницы архива стали опасаться за его здоровье и самое жизнь. Видя растерянность и неумелость пожилого грузного мужчины с распухшим от регулярных возлияний лицом, они пришли Солоухину на помощь. Простив ему по всегдашней женской жалостливости измену коммунистическим идеалам, они просто-напросто подкатили ему тележку с увесистыми пачками документов об этом самом Голикове. Подарок пестрел закладками. Искать ничего не требовалось.
Однако бескорыстная сестринская помощь вогнала Владимира Алексеевича в натуральную истерику. Он получил десятки документов с желанным упоминанием: «комбат Голиков», «начбоерайона-2 Аркадий Голиков».
Но они-то и привели Владимира Алексеевича в ужас: «Там только общие сведения: "принял командование батальоном", "отправился на поиски" (отряда атамана Соловьева. — Б. К.)».
На самом деле сведения были далеко не общие. Солоухин держал в руках подробные донесения и даже обстоятельные письма Голикова ближнему своему (50–60 км) и дальнему (штаб ЧОН губернии, Красноярск) начальству. По этим документам грамотный человек смог бы проследить день за днем весь боевой путь Аркадия Петровича в Хакасии. В каждом документе не только стояло число, но и была названа местность. Не только содержались рукописные карты маршрутов и районов боевых действий, но и были указаны час и даже минуты, когда отчет был составлен.
Вместо нетерпеливо ожидаемых описаний казней и людоедских оргий, которые подтверждали бы диагноз «Голиков — кровавый маньяк», наш историк читал ясные по мысли, дерзкие с военной точки зрения документы, изложенные добротной прозой будущего детского писателя.
«Истинную роль Аркадия Голикова во время пребывания в Хакасии нельзя уяснить по архивам, — заявил Солоухин. — Там ведь не обозначено, где и кого он застрелил».
Эту свою сентенцию недавний кремлевский стрелок Владимир Алексеевич Солоухин подкрепил еще более решительным выводом: «ЧОН никогда не оставляет следов».
Глубокие философские размышления практически означали вот что: замечательно придуманная концепция будущей книги «Соленое озеро» как произведения о «геноциде хакасского народа», будто бы осуществленного комбатом Голиковым, не получала ни малейшего документального подтверждения.
Между тем вокруг Солоухина уже начинало складываться некое антиголиковское движение. Владимир Алексеевич выступал перед общественностью. Он делился замыслом «исторического романа», но при этом жаловался: для такой замечательной, абсолютно достоверной концепции у него нет никаких фактов. Если быть точным, то нет ни одного.
Тут следует вспомнить, что задумал он свою книгу не в одиночку. За его спиной стояли некие доброхоты, загадочные жертвователи. В свое время был подключен местный административно-финансовый ресурс. И некие безымянные лица (Солоухин не любил чужих имен рядом со своим и потому их не указывал) бумаги, взлелеянные в мечтах Владимира Алексеевича, нашли.
Документы были точь-в-точь такие, какие Солоухину снились по ночам. Из этих бумаг следовало:
• за помощь атаману Соловьеву и другим мятежникам местных жителей-хакасов арестовывали;
• жилье разрушали, имущество отбирали, в первую очередь уводили скот;
• осужденных неизвестно кем хакасов выселяли с родных мест;
• других прямо тут же расстреливали — целыми семьями. Случалось, вместе с детьми.
Для Солоухина это был «праздник на нашей улице». Он получил то, за чем прилетел. Он мог считать себя победителем и заказывать прощальный банкет, на что ему уже намекали.
Но грандиозный триумф, можно сказать, блистательную победу Владимира Солоухина омрачил пустяк.
Нигде, ни разу, даже отдаленной тенью в этих страшных бумагах не мелькнула фамилия «Голиков». Имена других командиров упоминались. Был тут и командующий войсками ЧОН губернии Владимир Какоулин, которому Голиков слал донесения, назывались имена его заместителей. А сам Голиков, начальник Ачинско-Минусинского, самого активно-бандитского района, в пыточно-расстрельных бумагах не был упомянут ни разу.
* * *
Давайте по этому случаю запишем: в Абаканском государственном архиве никаких документов о преступной деятельности А. П. Голикова на территории Хакасии автор «Соленого озера» В. А. Солоухин не обнаружил.
Кто-то может ехидно заметить: «Так ведь Солоухин не умел работать!» Замечание будет дельным. Приведу по этому поводу еще один короткий эпизод из книги «Соленое озеро».
Когда Солоухин не обнаружил ни одного документа, обличающего А. П. Голикова, сотрудница архива, желая утешить неудачника, сообщила: «Вы не первый москвич листаете эти архивы…» Но и предшественники ничего не нашли.
Кто же кому стрелял в затылок?
Такое завершение поисков означало крах всей затеи. Как можно сочинить толстую документальную книгу о неважно чьих преступлениях — Аркадия Голикова или Ивана Дыркина, не представив ни одного убедительного доказательства его вины? Но Солоухин имел оплаченный социальный заказ. Сказать себе или еще кому: «Доказательств нет. Делать книгу не буду», — он просто не мог. Какие «санкции» ждут человека, если он не отработал большие деньги, мы знаем по новейшей литературе и ТВ хронике.
Что же предпринял Солоухин? Он приступил к сооружению «доказательной базы». «Разведкой боем», я уже рассказывал, стала его публикация в «Огоньке». Солоухин в ней поведал:
«Сидели в бане 16 заложников. Гайдар им поставил условие: если к утру не скажут, где скрываются бандиты, — расстреляет. А те просто не знали… И вот утром Аркадий Петрович выпускал их из бани и лично стрелял в затылок».
Факт, естественно, был оглушительный. Он мгновенно разбил представление о Гайдаре как о человеке благородном и мужественном, которое сложилось у миллионов людей за многие десятилетия.
Но я этому факту не поверил. Начнем с того, что я дважды ездил в Хакасию, опросил немало местных жителей. Ничего похожего никто не рассказывал.
Гайдар не был человеком простым, но в поведении каждого из нас содержатся эталонные поступки.
Чтобы расстрелять почти два десятка заложников просто так, перед завтраком, нужно быть профессиональным палачом. Во всем мире, до последнего дня, это особый род деятельности. Палачи живут изолированно. Характер своей трудовой деятельности скрывают. Палачам официально выдают фальшивые документы, чтобы они могли выходить «в мир». Скажем, на базар или в школу к ребенку.
Ремесло подобного рода требует специальных навыков и других, нежели у нас с вами, нервов. Поэтому командиры во всех армиях мира казнями не занимаются.
Но в скандальной публикации Солоухина меня обрадовала одна деталь. Автор сослался на конкретного человека. Это обнадеживало.
Историю с расстрелом 16 заложников Солоухину будто бы поведал его друг, хакасский писатель Михаил Кильчичаков.
Михаила Еремеевича Кильчичакова я тоже знал. Мы с ним познакомились в 1989 году в абаканском отделении Союза писателей.
После большого успеха фильма «Конец императора тайги» с Андреем Ростоцким в главной роли я уже работал над книгой «Рывок в неведомое». Я приехал в Хакасию, чтобы еще раз пройти по местам, где Голиков сражался с атаманом Соловьевым, еще раз внимательно просмотреть архивы и поговорить с немногими свидетелями, которые оставались в живых.
Михаил Еремеевич произвел на меня впечатление спокойного, доброжелательного, интеллигентного человека. Мы с ним говорили о соловьевщине. Но мне о 16 выстрелах в затылок Кильчичаков ничего не сообщил. Мало того, в беседе с ним я не заметил неприязни к Голикову. Если Кильчичаков знал об этой истории давно — что ему помешало рассказать то же самое и мне? На дворе стоял 1989 год. За антисоветчину уже не арестовывали и тем более не расстреливали.
Понимая, что предстоит малоприятный разговор, я позвонил в Абакан. Мне ответил испуганный женский голос. Похоже, по этому номеру редко звонили.
— Будьте добры Михаила Еремеевича.
— А это кто говорит?
Я назвался.
— Его нет.
— Михаил Еремеевич в отъезде?
— Его совсем нет. Он умер.
— Когда?! — вырвалось у меня.
— Уже пошел третий год.
Я растерянно положил трубку. Это был относительно молодой человек. Когда мы с ним встречались, ничто не предвещало тяжкой болезни, тем более скорого ухода.
Но, остыв от полученного известия, я задумался и о другом: «А сообщал ли Кильчичаков что-нибудь о Голикове вообще?»
Для сомнений у меня имелось достаточно оснований.
Солоухин писал о преступлениях Голикова на Тамбовщине, но документов о Тамбовщине даже не держал в руках.
Солоухин с 1991 года писал, что Голиков занимался «геноцидом хакасского народа». Но при этом Владимир Алексеевич сам убедился — документов такого рода в абаканском архиве не существует.
Наконец Солоухин сослался на свидетеля. Но самая поверхностная проверка показала: свидетель мертв. Ни подтвердить, ни опровергнуть он ничего не может.
Так говорил ли Кильчичаков хоть что-нибудь? У меня крепло ощущение, что ссылка на Кильчичакова — это еще не вся ложь, а только ее верхушка. Где-то в подвалах моей памяти просыпалось почти стершееся воспоминание, будто нечто похожее я уже где-то читал.
Сейчас мы, чаще или реже, но заглядываем в Интернет, заказываем темы наших поисков и уже не удивляемся, когда на экране возникает ответ.
В начале 1990-х годов еще не было Интернета. А у меня еще не было компьютера. Я писал на красной югославской машинке, которую храню до сих пор. Но с детства я был неравнодушен к разным мозговым технологиям. Очень мне нравилась подсказка, в юности найденная в пособии по йоге: нашему мозгу можно давать задания. Лучше с вечера. К утру подсознание способно подготовить ответ.
Я поручил мозгу вспомнить, откуда я мог знать историю про выстрелы в затылок.
Первый ответ меня обескуражил. Подсознание ответило: «Короленко». Я всегда высоко ценил Владимира Галактионовича, но читал его, стыжусь, мало. А в последнее время, помню точно, не читал совсем. Вычитать у Короленко про расстрелы в затылок я не мог.
Я повторил свое задание мозгу. Он ответил: «Солоухин».
Я на свое подсознание даже обиделся. Оно возвращало меня к тому, в чем я просил помочь разобраться: к 16 заложникам, будто бы расстрелянным Голиковым, о чем написал Солоухин.
Для меня мое подсознание — живое существо, с которым, случается, я иногда вступаю в диалог. И я ему попенял, что оно стало как бы вяло и безответственно работать. Но тут же устыдился, подумав, что сам в этом виноват: перегрузил мозг повседневной, мелкой работой. Оставляю слишком мало времени на отдых.
Но странное дело. Имена Короленко и Солоухина стали мелькать в моей памяти все чаще. Казалось, подсознание настойчиво пыталось на что-то обратить мое внимание, чего я не замечал. И вдруг однажды утром, когда я уже проснулся, но еще не успел открыть глаза, все связалось в один узел.
У кого как, но для меня эти утренние мгновения перед тем, как я открою глаза, необычайно важны. Именно в эти минуты в мозгу всплывают целые, воедино сложившиеся страницы текста, новые фрагменты книги, над которой я работаю.
Здесь нужно молниеносно вскочить, пробежать в кабинет, ни на что не отвлекаясь, включить компьютер и все отстучать; или быстро записать ручкой на больших листах; или наговорить на один из трех диктофонов. Из утренних записей часто получаются главные, самые важные разделы и страницы моих книг.
Давайте и мы посмотрим на итоги одной такой трудовой ночи.
Еще раз вспомним, о чем шел рассказ:
• командир-чоновец Голиков (будто бы!) захватил ни в чем не повинных заложников-хакасов;
• держал их Голиков в бане;
• потом по приказу Голикова кто-то из его подручных выводил заложников из темницы. И Голиков лично убивал каждого выстрелом в затылок.
Так было рассказано в огоньковской статье (а затем повторено в «Соленом озере»),
Я подсознательно вспомнил, что держал в руках некую документальную книгу-исследование. Название — «Наваждение». Направленность — антисемитская. Имя-отчество автора (вероятно, но случайному совпадению) Владимир Алексеевич. Фамилия — Солоухин.
Речь здесь тоже шла о расстреле заложников. Но в этой книге страшный факт приводил не сам Владимир Алексеевич, а его тезка, Владимир Галактионович. Фамилия — Короленко.
— Выходит, писатель Короленко знал Голикова? — спросит изумленный читатель.
— Понятия не имел.
— Но Короленко знал, что чоновцы проделывали подобное в Хакасии?
— Короленко слыхом не слыхивал о Голикове. Вполне вероятно, что не знал и о существовании самой Хакасии. Он сообщал о том, как чекисты поступали в… Одессе.
Владимир Галактионович писал из Полтавы в Москву, наркому просвещения Анатолию Васильевичу Луначарскому. Короленко сообщал, что чекисты хватают мирных жителей, приводят их в какое-то помещение, заставляют наклонять голову над унитазом в уборной (чтобы не пачкать пол брызгами крови) и стреляют в затылок.
Затем, отличаясь аккуратностью, чекисты «спускают воду. Все чисто».
Надеясь, что Луначарский передаст его сведения если не Ленину, то хотя бы Дзержинскому, Короленко сообщал: такое творилось не только в Одессе.
«В Полтаве чекисты ставили расстреливаемых над открытой могилой и расстреливали в затылок без всяких церемоний».
Короленко писал о стрельбе в затылок как о профессиональном способе уничтожения людей; способе издевательском, где палачей, главным образом, заботило, чтобы в помещении оставался чистым пол, чтобы убийцам не нужно было своими руками сбрасывать трупы в могилы.
Человек, сраженный револьверной пулей, падал в могилу сам, автоматически. Это рассматривалось чекистами как усовершенствование безостановочного, утомительного труда.
Таким образом, Солоухин позаимствовал из письма Короленко подлинные исторические факты, которые имели место в Одессе и Полтаве.
Но в антисемитской книге «Наваждение» Солоухин приписал это преступление чекистам-евреям. А в антигайдаровском «Соленом озере» по аналогии сочиненный эпизод (помните: «доказательство по аналогии» из инструкции по одурачиванию?!) он же приписал православному чоновцу Голикову.
Одно только здесь не совпадало. Солоухин не смог сообщить, что Голиков расстреливал заложников в уборной, над ватерклозетом, поскольку в силу особенностей своего исторического развития хакасы в ту эпоху при нужде пользовались другими удобствами… На улице.
Это был первый случай, когда мне удалось проследить очень важную для моего расследования закономерность: любой эпизод, рассказанный В. А. Солоухиным об А. П. Голикове, если он поддавался документальной проверке, оказывался подтасовкой или ложью.
Маразматичность как «царица доказательств»
Солоухин все отчетливее понимал: книга не складывается. Причина банальная и… страшная: нет материала. Абаканский архив компромата на Голикова не дал. Сам романист ничего придумать не мог: не знал реалий Гражданской войны в Хакасии.
«Нужны свидетели, — решил он. — Живой человек все подробно расскажет».
Но трудность состояла в том, что с момента службы Голикова в Хакасии минуло уже более 70 лет. Участников и свидетелей событий осталось мало. А те, что оставались живы, на роль очевидцев не годились: разрушенное здоровье, ослабленная память, безразличие к давним событиям. Солоухин обозвал этих угасающих людей «девяностолетними маразматиками».
Солоухин не нашел обличительных документов. Рухнули и его надежды услышать голоса участников и свидетелей событий. Что же делать? Недавний переводчик хакасских народных сказок заявил, что будет собирать… фольклор. Дело Владимир Алексеевич поставил с размахом.
С помощью своих единомышленников Солоухин выбирал библиотеку или клуб. Для публики посолидней устраивал даже застолья. Где — промолчал. На эти сборища мог прийти каждый, кто хоть что-либо когда-нибудь слышал о преступлениях Голикова. Или о поступках, которые можно было приписать Голикову. Достоверность информации Солоухина не интересовала.
Собирательская работа велась цинично-неряшливо, с небрежением ко всем правилам документирования. На магнитофон свидетельские сказки никто не записывал. Скорее всего, делались какие-то пометки на бумаге. Кем — неизвестно. Солоухин всю свою подготовительную работу от людских глаз прятал. Но даже эти убогие записи производились неграмотно. Нет ни одной даты. Не указан даже год, когда произошло событие, приписываемое Голикову. В большинстве случаев не названа местность. Отсутствуют имена приглашенных на «фольклорные посиделки». Безымянные рассказчики, возраст и род занятий которых неизвестен, ссылались на безымянных свидетелей.
Таким образом, Солоухин не предложил нам ничего, кроме самих фактов злодеяний. Случаев убийств. Подлинных или вымышленных. Неизвестно когда совершенных. Но злодеяния, все до одного, он приписывал только Аркадию Голикову.
Готов предположить, что Голиков мог быть не прав. Вполне допускаю, что командир, обладая большими полномочиями, в каких-то обстоятельствах полномочия превысил. Но как зовут свидетеля, который это видел и доказал? А главное — как этот свидетель Аркадия Голикова идентифицировал? Как все они отличали его от десятков других командиров, которые много раз вдоль и поперек с попойками, изнасилованиями, грабежами, пытками, расстрелами пропахали маленькую Хакасию?
Война в Хакасии длилась с 1917 по 1924 год. Семь лет. Округленно — восемьдесят месяцев. Голиков командовал Ачинско-Минусинским районом только три. В задаче спрашивается: что остальные семьдесят семь месяцев на территории Хакасии делали другие участники Гражданской войны?
Вот образчики местного национально-обличительного эпоса, собранные известным переводчиком сказок В. А. Солоухиным.
Свидетельство № 1
Некий А. Кызыгашев заявил: «В 1922 году (месяц не указан) в улусе Арбаты… красный командир Лыткин застрелил и зарубил 35 человек».
Свидетеля спросили:
— А причем здесь Голиков?
Он ответил:
— А как же? Это были два друга.
Автор «Соленого озера» вполне серьезно приводит это заявление как обличительный факт против Голикова. Но, во-первых, один командир не может отвечать за поступки другого, если у них нет прямых служебных отношений. Во-вторых, я со всей ответственностью заявляю: в тех документах, которые я читал и копии которых у меня хранятся, фамилия «Лыткин» не встречалась ни разу.
Свидетельство № 2
Оно принадлежит пожилому человеку лет восьмидесяти. Имя не названо. В годы Гражданской войны рассказчик был малым ребенком. В какой местности он жил, в каком году случилось несчастье, хотя бы какое это было время года — зима, весна, осень — неизвестно.
«Въехало в село пятеро вооруженных всадников… Позвали моего отца, стоявшего у калитки. Я играл в соседнем дворе. Побежал на шум. Кричал один из всадников на моего отца…»
Этот крикун и застрелил отца ребенка.
Свидетеля спросили: «Помните ли вы убийцу?» Человек ответил утвердительно: «Это был высокий, совсем молодой парень. На голове папаха, очень нам знакомая по фото и картинкам Гражданской войны. Она была сдвинута набок».
По такому словесному портрету виновными в убийстве можно было объявить 3–4 миллиона человек. Но Солоухин утверждал: это был Аркадий Голиков.
Свидетельство № 3
Некто Аргудаев из улуса Отколь заявил Солоухину:
— У Голикова приказ был, я знаю от матери, если в семье даже один сочувствующий соловьевцам, Голиков всю семью вырезал… Хакасов Шарыповского района Ужурского уезда всех порезал…
Даты нет. Где жила мать Аргудаева 72 года назад, неизвестно. Видела ли она сама, как шло истребление шарыповцев или ей рассказывали, Солоухин тоже не спросил.
Это обвинение также удивляет отсутствием всякой логики. Если господину Аргудаеву точно было известно, что «у Голикова приказ был», а в это время целая бригада добровольцев трудилась, помогая Солоухину в добывании доказательств, то естественно было поручить бригаде найти приказ. Однако десятки «исследователей», которые искали компромат на Аркадия Петровича (и продолжают искать до сих пор!), такую бумагу почему-то не обнаружили…
В одном Аргудаев был прав: Соловьева поддерживало много хакасов. Но приказ об истреблении каждого сочувствующего атаману Соловьеву был равносилен приказу об уничтожении большей части коренного населения края. Карательные операции подобного масштаба требуют, прежде всего, политического решения на самом верху.
Когда Лаврентий Берия должен был заняться выселением ингушей и чеченцев, то лично Сталин выделил ему (во время кровопролитной войны!) несколько дивизий с танками и даже пушками.
Далее. В Шарыповском районе в 1922 году жили тысячи семейств. Их истребление требовало многих сотен «исполнителей».
Мог восемнадцатилетний мальчишка самостоятельно затеять операцию подобного масштаба? Особенно учитывая, что у начальника второго боевого района было всего 40 бойцов (о чем еще будет разговор)?
Вывод: ни одно из трех относительно внятных свидетельств (на самом деле их больше, но нет сил анализировать все) не содержит убедительных доказательств вины А. П. Голикова, его причастности к этим преступлениям.


От себя (kibalchish75).
Поинтересовался "письмами Короленко" и обнаружил, что они "получили распространение в списках, а в 1922 году были выпущены в Париже", то есть вывод об их подлинности напрашивается сам собой. А уж выделение лично Сталиным лично Берии "
дивизий с танками и даже пушками" вообще представил в картинках: "На, Лаврэнтий, бэри сэбэ эти дивизии, пользуйся! Танки бэри, пушки бэри! Я сэбэ ещё насабыраю!"
Tags: Гайдар, Солоухин, Тамбовское восстание, Ужасы тоталитаризма
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments