Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Category:

Байки о Коневе

Из книги Александра Щёлокова "Я — начальник, ты — дурак".

Иван Степанович Конев — полководец поистине легендарный. Как Георгий Константинович Жуков и Константин Константинович Рокоссовский, как Иван Ефимович Петров и Иван Христофорович Баграмян.
При этом Конев был солдатским Маршалом. Если в изустных рассказах о Жукове чаще всего сохранены истории, которые случались в командирской, в офицерской среде, то Конев в таких рассказах всегда окружен солдатами, сержантами и старшинами.
Помню, фронтовики рассказывали о нем такое.
Фронт, которым командовал Конев, изготовился к большому наступлению. Чтобы с его началом сразу оказаться в центре событий, командующий приехал в район исходных позиций одной из дивизий. Ее полки, ожидая сигнала, расположились в лесу, неподалеку от передовой.
В полукилометре от леса, на высотке, удобной во всех отношениях, уже был оборудован наблюдательный пункт фронта.
В предрассветных сумерках, чтобы занять время, а может быть, и по причине иной необходимости, маршал еще раз решил проверить свои расчеты. Он отошел от штабной группы в сторону, сел на пенек, разложил на коленях карту, укрылся с головой плащ-накидкой и зажег карманный фонарик.
Тем временем мимо следовал старшина роты, в чьем расположении коротал ожидание командующий.
Поскольку хороший старшина всегда думает о порядке, он заранее подозревает непорядок даже там, где его нет. Старшина, шедший мимо маршала, был хорошим.
Представьте: идет он и видит — сидит па пеньке солдат, с головой укрывшись накидкой. Вопрос: для чего? Скорее всего, дабы не видели, что он делает. А что может делать солдат за четверть часа до наступления? Разумеется, жевать. А что может жевать солдат в момент, когда все уже накормлены и напоены? Только НЗ — неприкосновенный святой запас, который недавно был выдан каждому. И не просто выдан, а сопровожден проникновенным словом самого старшины. Банки тушенки, галеты, сахар — все это выдавал старшина каждому со строгим предупреждением:
— Кто сочтет, что НЗ — это Неурочная, Неожиданная Закуска, тот должен помнить, что за старшиной взыскание Не Заржавеет.
И вот оно, нарушение, налицо!
Тихо, чтобы не спугнуть злоумышленника, старшина подошел к странной фигуре сзади, одним движением сдернул плащ-накидку и голосом зычным, полным командирского гнева и строгости, разбил зыбкую предрассветную тишину:
— Встать! Энзу, разгильдяй, наябываешь?!
Доли секунды, пока Конев не погасил фонарик, хватило старшине, чтобы узнать командующего. И он застыл по стойке «смирно», полный отчаяния и сознания непоправимой вины. Плащ-палатка, сдернутая невежливо с маршала, как флаг капитуляции безвольно повисла в руке.
Едва глаза командующего обвыклись с темнотой, он спросил:
— Кто такой?
Старшина пересохшим голосом назвался. (Я не стану указывать его фамилию, поскольку она у каждого нового рассказчика была иной. Но разве не это ярче всего свидетельствовало, что рассказывают легенду?)
— Молодец, старшина, — якобы сказал Конев. — У такого в роте будет порядок. Надеюсь, в бою не подкачаете?
— Так точно! — обрадовано ответил старшина. — Не подкачаем!
По свидетельствам очевидцев, никто из десятка старшин с разными фамилиями не обманул ожиданий маршала.
После боя Конев лично вручал заслуженный орден бывалому старшине.
[Читать следующую]
Слушая подобные байки, я никогда не принимал их на веру, в том смысле, что если рассказывают, значит, все так и было. Но каким бы ни оказывался анекдот, привязанный к известной фамилии, отбросить его, зачеркнуть в памяти просто так нельзя. Люди всегда видят, с кем имеют дело, всегда чувствуют, на что способен тот или иной человек, как он поступит при тех или иных обстоятельствах. Потому у каждой байки свой точный адрес и точно выписанный характер.
Народ ни храбрости у смелого не отнимет, ни волей безвольного не одарит. Что старый-старый солдат расскажет о Коневе, он не отнесет этого ни в адрес Жукова, ни Толбухина.
Интересным человеком был маршал Конев. Интересным, высокоумным.
Вот лишь один эпизод, одна искорка из костра его пламенной жизни, позволяющая понять глубину командирской мудрости, увидеть в военном, застегнутом на все пуговицы маршальской шинели, огромную человечность и величайшую душевную чуткость.
На полигоне все было готово к началу больших учений. Генералы, собравшиеся у командной вышки, озабоченно поглядывали на стрелки часов. И все равно первый аккорд артиллерийской увертюры заставил всех вздрогнуть. Слишком уж близко, излишне громко и чересчур неожиданно подали голос гаубичные дивизионы.
Залп! Еще залп! И вот уже, таща вверх дымный хвост, поползла к тучам сигнальная блестка ракеты.
Из темноты раннеутреннего осеннего леса, исступленно ревя моторами, расшвыривая по сторонам комья грязи, вырвались танки. Один, два, десять, двадцать…
Стальная волна пошла в атаку неудержимым накатом.
На крутом повороте, на самом выходе из леса, одна из машин качнулась и легко, словно спичку, переломила молодую березку. Траки тут же безжалостно подмяли густую зеленую крону, вдавили ее в землю, перемешали с глиной.
Оставив за собой облака чадного дыма, танки быстро ушли. И там, за увалом, где они скрылись, по низко обвисшим тучам заметались сполохи огня. И пошла дружная кузнечная работа: «Бум! Бам! Бум!»
Маршал Конев, постукивая прутиком по голенищу сапога, отошел от группы генералов и остановился возле березки, поверженной танком.
Корреспондент «Комсомольской правды» Понизовский, шустрый парень, не раз появлявшийся на учениях, заметил задумчивость маршала, и его осенила удачная мысль. А надо сказать, что именно в то время внимание общественности начинало постепенно поворачиваться к проблемам сохранения окружающей среды. В газетах появлялись и вызывали оживленный отклик статьи, клеймившие бюрократов, давших разрешение на вырубку старого сада. И ссылки на то, что яблони, прожившие более четверти века, перестали плодоносить, мало кого успокаивали.
Газеты печатали дежурные восторженные заметки о градостроителях, пожалевших сосну и оставивших ее расти посреди асфальта. Доброта, бесцельная в самой своей сущности, умиляла людей, и мало кто задумывался над тем, будет ли дереву хорошо и станет ли оно жить дальше, оказавшись в бетонной темнице.
Короче, тема радения о природе становилась модной и прощала любые авторские передержки.
Молодой газетчик умел находить цель и брать упреждение.
— Иван Степанович, — с обезоруживающей простотой не служившего в армии человека обратился он к маршалу. — Несколько слов для нашей газеты.
Маршал улыбнулся.
— Каких же слов ждет от меня ваша газета?
— А вот, только что танк березку смял. Мог объехать, но смял. Принесена бесцельная жертва.
— И что же я должен сказать?
— Было бы поучительно, Иван Степанович, осудить проступок танкиста. Смять березку танком легко. Труднее ее посадить и вырастить.
— И вы, молодой человек, — спросил маршал, — считаете, что я вправе говорить на такие темы?
— Еще бы! — не уловив перемены в голосе собеседника, сказал журналист. — Вы маршал. Слово ваше авторитетное.
Конев помедлил. Потом вздохнул и сказал:
— Тем не менее, не могу.
— Неужели береза не стоит вашего слова? — наседал журналист.
— Береза большего стоит, чем мое слово. О ней стихи пишут…
Конев задумался, припоминая. Потом, чуть прикрыв глаза, прочитал на память:
Устав таскаться
По чужим пределам,
Вернулся я
В родимый дом,
Зеленокосая,
В юбчонке белой
Стоит береза над прудом.
Взглянул на собеседника пристально и спросил:
— Чьи это? Помните?
— Нет, — смущенно признался журналист. — Что-то знакомое, но чье, не припомню…
— Ну-ну. А это?
Зеленая прическа,
Девическая грудь,
О тонкая березка,
Что заглянула в пруд.
Что шепчет тебе ветер?
О чем звенит песок?
Иль хочешь в косы-ветви
Ты лунный гребешок?
— Сдаюсь, — сказал корреспондент. — Не помню.
— Вот видите, — усмехаясь, заметил Конев. — Отношение к березам у меня серьезнее вашего.
И опять прочитал:
Ты поила коня из горстей в поводу,
Отражаясь, березы ломались в пруду.
Я смотрел из окошка на синий платок,
Кудри черные змейно трепал ветерок.
Еще помолчал. Потом заметил:
— Для меня береза и родина — это один образ. Один.
— Тем более, Иван Степанович, — уже по инерции, хотя и понял, что проиграл, повторил атаку журналист. — Кому как не вам сказать слово?
— Нет, сынок. Не могу, — голос маршала звучал серьезно и чуть грустно. — В принципе мог бы написать и сказать. Но как мне потом смотреть в глаза людям? Вот, представь, прочитает в вашей газете старый солдат слово Конева о том, что стало ему жалко березу, сломанную танком. И скажет он: ох, лицемерит Иван Степанович. Когда по его приказу люди шли в бой, под танки, на амбразуры — он не жалел. Не писал в газету. А тут о сломанном дереве слезу роняет. И как я потом докажу, что всякий раз, отдавая приказы, болел душой. Переживал. Знал, что будут потери, будут жертвы, но посылал. Больше того, приказывал идти. И молчал, потому что высказать жалость не имел права. И теперь все пережитое несу в себе. Люблю людей. Люблю березы. Но молча. Потому и права лишен укорять солдата за поломанное дерево.
Маршал хлестнул себя прутиком по голенищу, отбросил прутик в сторону и, чуть сутулясь, пошел к машине.
Командный пункт учений перемещался вперед.



Tags: Конев
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments