Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Гинс о Сибирском Правительстве и порядках на подконтрольной ему территории. Часть II

Из книги Георгия Константиновича Гинса "Сибирь, союзники и Колчак. Поворотный момент русской истории. 1918-1920: впечатления и мысли члена Омского Правительства".

Что же дала мне поездка на Урал?
Население видело, что порядка стало больше, что порядок стал благообразнее, но материального улучшения оно не чувствовало. Подвоза хлеба не было. На приисках рабочие вместо чая пили настой травы. Мануфактуры не получалось. А между тем с населения требовали людей, чего не было при большевиках. Производилась и конская мобилизация. Вместо спокойной мирной жизни, которой ждало население, его ожидало еще большее напряжение войны.
…население терпело много обид, но обиды эти были по преимуществу тяготами войны, а население хотело мира, ему надоело возить без конца то красных, то белых, надоели постоянные мобилизации, оно хотело освободиться от всего этого. Затяжная война приводила его в отчаяние.
Все держалось инерцией, и мне казалось, что если придет еще раз большевизм, то только тогда он проникнет в самую глубь и, наконец, разбудит мысль населения, а сейчас оно еще спит, ничего не знает, ничего не понимает.
И не военщина - нет, не она - причина страшного поражения, а инерция огромной массы, которая ничего не знала, ничего не понимала и ничего не ценила.
Ей нужны были не лозунги. Но бедная материальными средствами власть ничего не могла ей дать, а только брала.
[Читать далее]
Газеты переполнены были в это время печальной хроникой железнодорожного взяточничества. Провезти груз из Владивостока в Западную Сибирь становилось труднее, чем попасть в рай сквозь ряд чистилищ. Взятки в месте погрузки, в местах остановки, на границе с Забайкальем, у таможни правительственной и таможни семеновской, в каждом центре генерал-губернаторства, где возможна военная реквизиция... После бесконечных мытарств груз, сопровождаемый «толкачом», прибывает к месту назначения, но и здесь его ожидают испытания: либо реквизиция по распоряжению ставки, либо невозможность вывоза со станции. Владелец груза прибывает, например, с подводами на станцию, а эти подводы немедленно реквизируются для надобности военного ведомства.
…взяточничество, этот бич, это позорное пятно на всем русском быту - как бороться с ним? Не техническое ведомство должно было справиться с этим злом. Его корни - в общей деморализации, обнищании и жажде наживы и, может быть, в недостатках системы вознаграждения.
Отсутствие или недостаток премий, всеобщее уравнение окладов по классам, без учета важности и квалифицированности службы, приводило к тому, что начальники участков - инженеры - получали такое маленькое вознаграждение, что приходилось удивляться, как они живут.
…происходило составление плана. Хуже всех защищался представитель Министерства продовольствия. Видно было, что Ларионов и другие путейцы над ним издеваются. Он не мог толком объяснить, куда что везут, и выходило, что хлеб везут в Маньчжурию, а железо - на Урал.
Когда на другой день я спрашивал Михайлова, почему он не пользуется вагонами, которые ему предоставляют под сахар, он ответил мне, что виною здесь обычные фокусы начальников станций. Когда сахар привезут, нет вагонов, когда дают вагоны, нет сахара.
Нечто в этом роде действительно происходит, но кто в этом виноват, я так и не сумею сказать. Министр путей уверен, что виноваты были держатели товаров, потому что они не приписывались к станционным складам и теряли очередь; склонен и я думать, что при желании действительно можно было грузить, особенно правительственным учреждениям, но иногда... выгоднее было продать очередь.
«Безудержная спекуляция разлагает тыл!» Так говорили кругом весной 1919 г., жалуясь на непомерное взвинчивание цен, на исчезновение с рынка товаров, на злоупотребления при перевозке (подкупы, ложные наименования грузов и пр.). В юридическом обществе в Омске ученый экономист докладывал, что те, кто вопит о спекуляции, - невежды, потому что спекуляция - это «торговля». Министр продовольствия писал письмо начальнику штаба Верховного Главнокомандующего Лебедеву, что «борьба со спекуляцией» в том виде, как ее осуществляют военные власти, - зло, и что нужна борьба против «борьбы со спекуляцией».
Но убедить общество, что спекуляция безвредна и что без нее немыслима торговля, не удавалось, и чем больше защищали спекулянтов авторитетные люди науки и опыта, тем яростнее на ‘нее нападали обыватели и «военные».
Обывателю - а военный тоже обыватель - многое непонятно. Он, например, не имеет представления о валюте и вексельном курсе и ему никак не усвоить, почему товар, стоивший в апреле рубль, в мае должен ввиду падения курса рубля на Востоке и в предвидении дальнейшего понижения расцениваться в пять раз дороже. Ему неведомы и все «тайны» транспорта.
Но зато обыватель чувствительнее научного и бюрократического аппарата. Он не может не видеть, как товар намеренно припрятывается, как он намеренно выдерживается на станциях, и он негодует, когда против этого не принимается мер.
Гражданская власть не умела проявить инициативы в этом деле, и борьбу со спекуляцией начала по всей линии железной дороги ставка Верховного Главнокомандующего. Были приняты чисто военные меры. Объявлена была повальная реквизиция всех задержанных грузов…
Симптомы болезненного состояния экономического оборота достаточно ясно выявились во всех этих делах. Истощающиеся ресурсы, деморализация железнодорожного персонала (не технического, а эксплуатационного) и депрессия торгового оборота становились угрозой молодой государственности. Победы сменились н июне неудачами, а рубль, расшатанный реформой, которая подорвала доверие к бумажным деньгам, и внутри страны, и особенно вне ее, стал быстро падать.
Одним из крупных бедствий омской власти был недостаток подготовленных к государственной деятельности людей. Быть хорошим земцем, газетчиком, адвокатом, даже парламентарием - не значит быть хорошим директором департамента, а тем более министром…
Почти все министерства состояли из таких «хороших», но неподготовленных людей… …омская работа так поглощала их внимание, что от них ускользала вся местная жизнь.
Редактор «Отечественных ведомостей» и председатель комиссии по выборам в Учредительное Собрание пришел ко мне в очень мрачном настроении.
- Я впал в безнадежность, - сказал он, - здесь, в Омске, нет людей воли, есть только люди мысли. Придешь к ним, выскажешься, они согласятся. Проходит время, а положение остается прежним.
Верховный Правитель постоянно уезжал. Между тем накопилось множество неутвержденных законов. Требовалось изучить их и доложить адмиралу, который относился в то время ко всем законам как к бумагомаранию.
… для успешности проведения какого-нибудь большого вопроса необходимо было подготовить председателя Совета министров, обеспечить большинство среди членов Совета (а их было пятнадцать человек), наконец, убедить Верховного Правителя. Иной раз, протащив дело через две стадии благополучно, на третьей можно было сломать ногу. Наиболее трудной стадией оказался Совет министров. Эти пятнадцать человек, у которых соотношение голосов складывалось самым неожиданным образом, приводили меня нередко в мрачное отчаяние. «Группы» уже не было. Для того чтобы укрепить взаимное доверие, было решено встречаться для обсуждения каких-нибудь вопросов только всем вместе. Но сговориться всем вместе было только мечтой.
Предложил программу и министр земледелия Н.И. Петров, который подал в августе Вологодскому мотивированную политическую записку, оканчивавшуюся следующими указаниями: «Армия и вместе с ней боевое офицерство раздеты, разуты и голодны. Тыловые учреждения переполнены офицерством. Высший командный состав занят не своим делом. Он ведет политическую игру. В этом и есть вся трагедия...
Если масса не понимает, что она творит, ее надо заставить делать то, что требуется, а не то, чего хочет она. И надо спешить, пока еще не поздно».
Верховный Правитель стремился вооружить всех. Он призывал одну категорию населения за другой. Скромно зарегистрировались как призванные и все министры. Они получили, правда, отсрочки...
Формальные нарушения законности стали самым обычным явлением. Но было не до этого…
Трудно учесть, сколько времени и сил отдало Управление делами одному только упорядочению призыва интеллигенции. Если принять во внимание, что по указу Верховного Правителя призывались все, даже министры, то нетрудно понять, что без вмешательства гражданской власти или остановилась бы вся административная и хозяйственная работа, или не вышло бы ничего, кроме конфуза. Приходилось особыми дополнительными правилами смягчать жестокость указа и давать ему другое содержание. Только те, кто когда-нибудь работал над вопросами мобилизации, могут понять, как трудна была выработка этих правил, которыми приходилось примирять интересы фронта и тыла, правительственных и частных учреждений, железных дорог, фабрик, самоуправлений и т.д. Все требовали льгот, отсрочек, установления категорий.
Беспросветное рабство перед бюрократическими навыками причиняло громадный ущерб делу. Все служащие были распределены по классам и в соответствии с классом должности получали определенное жалованье. Попавшие в один класс, хотя бы работа одного была непосильной обыкновенному человеку, а работа другого - отдыхом или забавой, получали одинаковое содержание. Люди, занявшие какую- либо должность, могли умереть на ней от переутомления, но не видели бы никакого поощрения, потому что никаких добавочных выдач за сверхурочные работы не допускалось. Эта поразительно убогая система, сопровождавшаяся притом на редкость маленькими окладами (высший министерский оклад был в 2,5 тысячи сибирских), действовала губительно на энергию служащих и деморализующе на нравы. В частности, офицерство на фронте, которое получало содержание тоже по классам, не имело возможности содержать свои семьи в тылу, а потому держало их при себе на фронте. Все станции прифронтовых городов были забиты поездами, в которых жили офицерские семьи. При эвакуации грузился прежде всего домашний скарб тех офицеров, которые имели квартиры. Потерять его - значит, совсем разориться. В деревнях старались совсем не расплачиваться: экономили.
Оценивая деятельность Тельберга, я лично нахожу, что сделанного им было недостаточно. Общий характер его распоряжений таков: «Повелеваем законности быть». Он не обеспечил свой судебный персонал настолько, чтобы сделать его независимым от материальных забот. Даже сенаторы искали побочных заработков и не сосредоточивали своего внимания целиком на своей непосредственной деятельности.
В уголовном процессе скрывались пороки, которые дискредитировали суд в глазах военных властей и заставляли применять военные меры. Страшная медлительность парализовала правосудие. Здесь нужны были проницательность и смелое творчество. Даже законы о военном положении оставались в хаотическом состоянии.
Наконец, деревня нуждалась хоть в каком-нибудь суде, а Тельберг не давал ей ничего, задержав введение волостных судов.
Видно было, что он творит по-профессорски, исходя из теории, а надо было творить, исходя из опыта жизни. Комитет законности рассмотрел сто обязательных постановлений, но он не привлек к ответственности ни одного крупного правонарушителя, не обрушился ни на одно из гнезд беззакония. Можно ли было требовать гражданского мужества от прокуратуры, когда его не хватало в центре? Люди «законности» собирались и, покуривая папиросы, отменяли обязательные постановления, а Сенат ждал, когда к нему поступят дела. Никто не боролся, ни у кого не было смелости.
…когда чиновник, заведовавший приемами, докладывал о делегации Экономического Совещания, у адмирала был как раз один видный генерал, который имел превратное представление о деятельности Совещания. Он сказал: «Этих господ следовало бы не принимать, а повесить».
В приеме делегации было отказано, и, когда я подымал о ней вопрос, адмирал терял самообладание и буквально кричал, что, когда армия разбита, его интересует белье, а не парламенты. Передавать такие интимные подробности я не мог, уходить в отставку тоже не мог, не только как мобилизованный, но и потому, что адмирал никаких отставок во время неудач не принимал.
Между тем Верховного Правителя кто-то систематически настраивал против Совещания. Адмирал считал все частные совещания заговорами.
Не могло быть порядка в продовольственном деле, когда военный министр только заказывал (задание), министр продовольствия только заготовлял, а фронтовое начальство распределяло. Три власти в одном деле. Каждая обвиняла другую, ни одна не была ответственна от начала до конца.
Почти то же было с транспортом.
Министр путей не был хозяином дела. Рядом с ним, в том же здании, сидел начальник военных сообщений, который имел едва ли не больше власти, чем министр. На всех станциях распоряжались не только чины путейского ведомства, но и коменданты. И здесь царило двоевластие.
Как курьез, припоминаю случай, когда не любившие Устругова контролер Краснов и министры Сукин и Михайлов совсем было решили настоять на отставке Устругова и заменить его генералом Касаткиным, начальником военных сообщений. Краснов уверял, что Устругов ведет дело хуже, чем его товарищ Ларионов, что он только запутывает. Сукин ссылался, как всегда, на иностранцев, указывая, что они крайне недовольны сотрудничеством Устругова. Над Уструговым уже нависла гроза, как вдруг, чуть ли не на другой день, Касаткина предали военно-полевому суду за бездействие власти и допущение взяточничества со стороны чинов военных сообщений.
Вот тебе и кандидат в министры!
Но оказалось, что и тут дело раздули больше, чем следует, и смелый шаг предать суду видного генерала не усилил, а подорвал лишь престиж власти, потому что Касаткина, в конце концов, помиловали, а общество осталось уверенным, что его нужно было казнить.
Возвращаюсь, однако, к теме. Вред многовластья, казалось, не подлежал сомнению. Необходимо было его так или иначе устранить. Устругов приводил ежедневно десятки примеров, свидетельствовавших о том, что из-за многовластья поезда бессмысленно двигаются взад и вперед, с одним и тем же грузом, вагоны бесполезно забивают станции, агенты не знают, кого слушаться…
Накануне заседания министры были ознакомлены с темами, которые могут быть затронуты. Я решил посвятить в них адмирала. Устругов, Краснов и я отправились для этого втроем.
Необычность коллективного доклада сразу подействовала на адмирала возбуждающе. По-видимому, к тому же перед приемом министров у него были какие-то неприятные сведения. Впервые я видел его в состоянии почти невменяемом.
Он почти не слушал, что ему говорили. Сразу перешел на крик. Стучал кулаком, швырял все предметы, которые были на столе, схватил перочинный нож и ожесточенно резал ручку кресла...
Из болезненных, истерических выкриков можно было понять, что он изливал все накипевшее в его измученной душе.
- Все хотят быть главнокомандующими! Мало быть министром, надо еще быть генералом! Министр все может сделать, но ему надо еще что-то, еще какие-то права...
- Все плохо! Все надо преобразовать! Да как же это можно делать, если враг с каждым днем приближается. Какие теперь преобразования!! Оставьте меня в покое. Я запрещаю подымать подобные вопросы. Я приду сегодня в Совет министров и заявлю, что никаких отставок, никаких преобразований сейчас не будет!..
Аудиенция окончилась.
Говорить в пользу созыва Экономического Совещания оказалось излишним, и генералы высказались в пользу этого учреждения…
В тот же вечер я написал грамоту Верховного Правителя…
Но торжество недолго продолжалось. Иностранцы спрашивали: когда же будет издан закон - грамот мы уже читали много. Правые говорили: зачем эти парламенты? Левые были недовольны - почему «законосовещательный», а не законодательный? Опять повторялось то, что было в июне при открытии Государственного Экономического Совещания.
Но хуже всего то, что недовольно было время. Оно безжалостно твердило: поздно, поздно...
С конца августа в Сибири стало появляться много «знатных» гостей из России. Они выезжали оттуда в мае-июне, когда звезда адмирала Колчака ярко разгоралась. Приезжали и разочаровывались переменами, которые произошли за два-три месяца их путешествия.
Многие тут же раскланивались и, недвусмысленно отклоняя от себя разные почетные предложения, стремились обратно, «для связи», как им будто бы было предложено генералом Деникиным. Получив на обратное путешествие солидный куш соразмерно знатности положения, они, обыкновенно жестоко понося «колчаковщину», устремлялись во Владивосток для нового странствования в Россию или для выполнения патриотической миссии за границей.
…мало было в Омске лиц, которые понимали, что приближается конец. Верховный Правитель и министры к числу этих немногих понимавших не принадлежали.
Передо мной сидел полковник невысокого роста, бледный, с глазами, воспаленными не то от болезни, не то от бессонницы.
- Ваш предместник должен был оставить вам мое прошение. Я летом, во время наступления на Е., подготовил сдачу сибирской армии города со всем гарнизоном. Я это могу доказать документально. Победой ваш генерал обязан мне. Несмотря на это, меня обобрали, как липку, арестовали…
Не знаю, может быть, мой полковник вовсе и не был таким знатоком дела, как об этом он сам говорил, но только одно я видел, что вытравить из психологии «белых» ненависть и презрение к «красным» никак невозможно. Первым шагом Иванова-Ринова при Сибирском Правительстве было огульное осуждение всех красноармейских офицеров. То же сделал Деникин. Они лишили красных офицеров возможности устроиться и заставили их служить там, где их застала судьба.
Тяжела была моральная атмосфера. Когда я принимал должность главноуправляющего, я не представлял себе, что эта атмосфера до такой степени безнадежно мрачна. Почему ничего не предпринималось раньше для того, чтобы расчистить ее? Я не могу понять. Теперь я стал осязать ту «военщину», которую считали причиной крушения фронта.
Забывая, что война ведется на русской земле и с русскими людьми, военачальники, пользуясь своими исключительными правами, подвергали население непосильным тяготам. Я ездил на Урал, проезжал плодородные и богатые районы Шадринского и Камышловского уездов. Местное начальство уверяло меня, что население живет спокойно, ни в чем не нуждается, довольно властью и порядком. Но вот отступавшие войска докатились до этих районов. Что сталось с населением, почему стало оно большевистски настроенным? Почему не защищалось всеми силами против нашествия красных?
Вспомним приказы главнокомандующего о поголовной мобилизации всех мужчин, представим себе картину отступления, когда в одном Шадринском уезде было отобрано у крестьян около 5000 лошадей и повозок - и мы поймем, что никто не «обольшевичился», но все крестьяне проклинали власть, которая причинила им столько бедствий. «Пусть лучше будут большевики».
Я сам видел в Акмолинской области домовитых, зажиточных крестьян, будущих фермеров свободной частновладельческой России; я ни одной минуты не допускаю мысли, что они стали большевиками. Между ними и коммунизмом ничего общего быть не может. Но они не могли не поддаться настроению «большевизма», как революционной психологии, когда через их деревни прошел казачий корпус.
…нельзя было восстанавливать генерал-губернаторства старого типа там, где должна была происходить борьба не армий только, а всего народа, что власть должна была быть организована так, чтобы все население и, главным образом, крестьянство сознавало, что оно участвует в проекте новой жизни. Но как это все трудно, какой надо обладать проницательностью и смелостью, чтобы уметь управлять в революционное время, в период гражданской войны.
Подойдя к окну и глядя на большой пароход, который отходил вверх по Иртышу, направляясь на юг, я сказал генералу Мартьянову, директору канцелярии Верховного Правителя:
- Знаете, мне думается, что адмиралу нечего делать в Сибири. Произошла историческая ошибка: здесь надо восстановить Сибирское Правительство, а ему ехать в Россию.
- Ах, как это было бы интересно! - ответил он, усвоив лишь внешнюю сторону плана: ехать кругом на хорошем пароходе!
...
На фронте гасло воодушевление. Население проявляло озлобление. В далеком тылу назревал заговор.
…в доме Верховного… произошел взрыв гранат. Огромный столб дыма с камнями и бревнами взлетел на большую высоту и пал. Все стало тихо. Адмирала ждали в это время с фронта, и его поезд уже приближался к Омску.
Взрыв произошел вследствие неосторожного обращения с гранатами.
Из дома Верховного Правителя вывозили одного за другим окровавленных, обезображенных солдат караула, а во дворе лежало несколько трупов, извлеченных из-под развалин. Во внутреннем дворе продолжал стоять на часах оглушенный часовой. Он стоял, пока его не догадались сменить.
А кругом дома толпились встревоженные, растерявшиеся обыватели. Как и часовой, они ничего не понимали. Что произошло? Почему? День такой ясный, тихий. Откуда же эта кровь, эти изуродованные тела?
Когда адмиралу сообщили о несчастье, он выслушал с видом фаталиста, который уже привык ничему не удивляться, но насупился, немного побледнел.
Потом вдруг смущенно спросил: «А лошади мои погибли?»
Поездка в Тобольск состоялась. Для адмирала был реквизирован самый большой пароход «Товарпар». Он должен был отойти в Семипалатинск. Уже проданы были билеты и публика начала занимать каюты, когда пришло приказание: «Всем пассажирам выгружаться». Шел дождь. Другого парохода не было, а публику гнали с парохода.
Я постучал к адмиралу. Он сидел за книгой и был, по-видимому, недоволен, что его покой опять нарушен. Мне нужно было получить некоторые указания. Разговорились. Зашла речь о впечатлениях командированного мной в губернские города Сибири помощника моего Бутова.
- Все одно и то же, одно и то же. Как же, наконец, это исправить? - сказал адмирал. - У вас-то самого есть какое-нибудь предложение?
Действительно, все было «старое», набившее оскомину и в то же время до боли живое, вопиющее. Беззакония на местах, невероятные задержки центра в ответах на запросы с мест, волокита, безграмотная военная цензура, которая доходит до того, что извлекает из газет заметки управляющих губерниями.
Приказать, чтобы было иначе, - это не значит что-либо сделать; все будет идти по-прежнему. Издать хорошие законы? Какие гарантии, что они исполняются?
- Знаете, - сказал адмирал, - я безнадежно смотрю на все ваши гражданские законы и оттого бываю иногда резок, когда вы меня ими заваливаете. Я поставил себе военную цель: сломить Красную Армию. Я - главнокомандующий и никакими реформами не задаюсь. Пишите только те законы, которые нужны моменту. Остальное пусть делают в Учредительном Собрании.
- Адмирал! Мы ведь только такие законы и пишем. Но жизнь требует ответа на все вопросы. Чтобы победить, надо обеспечить порядок в стране, надо устроить управление, надо показать, что мы - не реакционеры, - словом, надо сделать столько, что на это у нас не хватает рук.
- Ну и бросьте, работайте только для армии. Неужели вы не понимаете, что, какие бы мы хорошие законы ни писали, все равно нас расстреляют, если мы провалимся!
Отлично! Но мы должны писать хорошие законы, чтобы не провалиться.
Нет, дело не в законах, а в людях. Мы строим из недоброкачественного материала. Все гинет. Я поражаюсь, до чего все испоганились. Что можно создать при таких условиях, если кругом либо воры, либо трусы, либо невежи! И министры, честности которых я верю, не удовлетворяют меня как деятели. Я вижу в последнее время по их докладам, что они живут канцелярским трудом; в них нет огня, активности. Если бы вы вместо ваших законов расстреляли бы пять-шесть мерзавцев из милиции или пару, другую спекулянтов, это нам помогло бы больше. Министр может сделать все, что он захочет. Но никто сам ничего не делает. Вот вы излагаете мне разные дефекты управления, ваш помощник их видел - что же вы сделали, чтобы их устранить? Отдали вы какие-нибудь распоряжения?
Адмирал начал волноваться. С обычной своею манерой в минуты раздражения он стал искать на столе предмет, на котором можно было бы вылить накипавшее раздражение.
- Хорошо, - сказал я, - разрешите мне распорядиться, чтобы военные цензоры назначались по соглашению с управляющими губерниями.
- Этого нельзя. Нет, из этого ничего не выйдет.
Адмирал сразу потух. Казалось, своим предложением я сразу попал в наиболее чувствительное место. Подчинение военного мира гражданскому - это было в его глазах чем-то сверхъестественным, почти чудовищным.
- Я знаю, - прибавил он, - вы имеете в виду военное положение, милитаризацию и т.д. Но вы поймите, что от этого нельзя избавиться. Гражданская война должна быть беспощадной. Я приказываю начальникам частей расстреливать всех пленных коммунистов. Или мы их перестреляем, или они нас. Так было в Англии во время войны Алой и Белой розы, так неминуемо должно быть и у нас и во всякой гражданской войне…
- Опираться сейчас можно только на штыки.
…казачья конференция предлагала создать должность помощника Верховного Правителя по гражданской части и сократить вдвое число министров. Этот проект казался мне не лишенным смысла, но в нем следовали дальше совершенно неприемлемые и очень характерные для того времени требования казачества: во-первых, создается новая должность министра по казачьим делам, во-вторых, этот министр не назначается, а избирается конференцией, в-третьих, этот министр не может управлять министерством без участия конференции, ни один относящийся к казачеству закон не может быть проведен без предварительного рассмотрения в конференции (типичный совдеп), и, наконец, казачьи части выступают в поход только под предводительством своих выборных атаманов (хотя бы их стратегические таланты были ничтожны). Прочитав этот проект в целом, можно было впасть в отчаяние безнадежности - до такой степени ясны были в нем личные стремления и политиканство группы казацких дельцов. Я не удивляюсь, что многим приходила мысль вовсе уничтожить казачьи войска, роль которых во всем движении оказалась роковой, чтобы с корнем вырвать казацкое политиканство и атаманщину.
Фронт производил впечатление какой-то безалаберщины и пассивности командования. Повсюду на дороге мы видели разбросанные отряды новобранцев, которые сидели без дела, потому что никто их не перевозил за отсутствием якобы транспорта, а между тем у Тобольска все штабы разместились на больших пароходах, хотя в городе было много свободных помещений.
Военные части производили хорошее впечатление. Настроение бодрое, одеты удовлетворительно. Генерал Бардзиловский сознался, что он задержал для своих солдат транспорт с несколькими тысячами полушубков, эвакуировавшийся из Тюмени.
Тут же отмечу, что, несмотря на это, лишь только мы вернулись в Омск из Тобольска, была получена телеграмма с жалобой на недостаток теплого обмундирования. Куда же оно девалось?
В Омске существовало бесчисленное количество осведомительных организаций: Осведверх (при ставке), Осведфронт, Осведказак, Осведарм - все это военные организации, в которых находили себе убежище многочисленные офицеры и призванные чиновники. Один известный в Сибири профессор записался в добровольцы. Его провожали молебнами и напутственными речами. Через неделю он оказался в «Осведказаке».
Организации эти требовали громадных ассигнований. Как они расходовали деньги, я затрудняюсь сказать, но что большинство из них работало впустую - это факт. На всем пути от Омска до Тобольска мы не нашли никаких следов работы центра. Войска обслуживались своими местными изданиями.
…истинным бедствием было бесконечное размножение «осведов». Не успели назначить генерала Лебедева командующим южной группой, у него сейчас появился свой «освед», получил он - сейчас же потянулась казачья конференция: подавай ей десяток миллионов. Происходила какая-то вакханалия. «Атаманство» проникло во все поры жизни. Появились атаманы санитарного дела, атаманы осведомления и т.д. Каждый старался урвать себе власть и кредиты.
Когда мы ехали из Тобольска и рассматривали агитационные листки, составленные большевиками, мы обратили внимание прежде всего на художественные их достоинства, значительно превосходившие наши: карикатуры были исполнены очень искусно.
...
Интриги, личная зависть, честолюбие развивались с такой дьявольской силой, что было невозможно работать. Совсем, как гидра, у которой на место одной отрубленной головы вырастало семь новых.
В Тарском уезде происходили большие восстания. Как всегда, начинали их новоселы, но по мере развития восстания к нему присоединялись и другие. Виной этого был характер подавления восстания. В уезде работали большевики, несомненно, под руководством и на средства тайных организаций в Омске, Таре и других городах. Крестьян сбивали с толку. До какой степени неразборчивы были агитаторы в средствах, может показать одна прокламация, имевшая успех на Енисее. Один из предводителей повстанцев, Щетинкин, бывший офицер, по происхождению крестьянин, по убеждениям не большевик, а большевиствующий, увлекшийся революционной карьерой, - объявил крестьянам, что на Дальнем Востоке уже выступил великий князь Михаил Александрович, что он назначил Ленина и Троцкого своими первыми министрами, что Семенов к нему присоединился и осталось только разбить Колчака.
Не думаю, чтобы эта прокламация, текст которой был сообщен Управлению, была городской выдумкой, апокрифом. Какая же каша должна была быть в головах крестьян, которым Ленина и Троцкого представляли министрами великого князя?
Что в Енисейской и Иркутской губерниях чуть ли не половина крестьян считала власть Колчака давно павшей - это факт, многократно подтверждавшийся корреспонденциями с мест.
И в Тарском уезде, пользуясь неосведомленностью населения, подкупая учителей и старост, пользуясь услугами кооператоров и нанимая своих агитаторов, большевики мутили народ. И вот в это темное царство являлась карательная экспедиция. Крестьян секли, обирали, оскорбляли их гражданское достоинство, разоряли. Среди ста наказанных и обиженных, быть может, попадался один виновный. Но после проезда экспедиции врагами Омского Правительства становились все поголовно.
В Тарском уезде усмиряли поляки. По удостоверению уездных властей, они грабили бессовестно. Когда после поляков пришел отряд под командой русского полковника Франка, который не допускал никаких насилий, крестьяне не верили, что это полковник колчаковских войск.
Обыкновенно русские части вели себя не лучше поляков или чехов. Правда, последние допускали иногда невозможные издевательства. Так, например, у города Камня на Алтае был такой случай. Спасаясь от большевиков, население собралось к реке с последними пожитками, чтобы уехать на пароходе. Пришел пароход. На нем оказался польский отряд из Новониколаевска, где находился польский штаб. Подошел к берегу, начал грузить вещи. Захватив вещи и не приняв ни одного пассажира, отправился обратно.
Вот нравы периода гражданской войны.
Что же происходило в Тарском уезде ко времени нашего приезда, то есть в половине октября?
Со стороны все казалось очень спокойным, мирным. Но вот мы в Таре. Мне докладывают, что начальник уездной милиции просит принять его незаметно. Я прохожу в каюту моего секретаря и там принимаю. Начальник милиции рассказывает, что военные власти вытворяют нечто невозможное, что они терроризировали всех, и милиционеры бросают службу и убегают, что хочет убежать и он, потому что население возбуждено и будет мстить всем без разбора.
Вот оно, наружное спокойствие!
…движение Деникина не похоже сейчас на победное шествие, где население готовит победу раньше, чем приходит победитель. Он завоевывает страну - значит, большевики сильны, крестьяне равнодушны, и я больше всего боюсь того момента, когда будет взята Москва. Внутренних противоречий еще слишком много, и когда будут брать Москву, развалится тыл. Безразличие, а иногда и прямое недоверие со стороны населения - вот самый опасный наш враг, который сильнее и эсеровских интриг, и равнодушной медлительности союзников, и измены чехов.
Адмирал рассказал несколько неизвестных нам происшествий.
Однажды к нему на квартиру звонят и спрашивают, скоро ли пришлют от адмирала лошадь купца Н. Чужой лошади у адмирала не было. Оказалось, что какой-то предприимчивый молодой человек отправился к этому купцу и от имени адмирала попросил лошадь. Ему дали, и он исчез с нею.
Другой раз в том же порядке был взят экипаж для свадьбы.
- Вообще, моим именем творится много безобразий, - сказал с грустной улыбкой адмирал, - и я бессилен бороться с этим.



Tags: Белые, Белый террор, Деникин, Колчак, Чехи, Эсеры
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments