Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

В. А. Воробьёв о конце Романовых

 Дежурство я принял от члена президиума Областного Совета Толмачева рано утром. Встретив меня на парадной лестнице, Толмачев провел меня в комнату, которую занимал Николай, и сдал мне его, как говорится, с рук на руки.
 Арестованные только что встали. Они встретили нас еще неумытыми, наскоро завернувшись в халаты. Николай молча взглянул на нас каким-то тупым, словно бы отсутствующим взглядом и молча кивнул головой, когда Толмачев объяснил ему, кто я такой.
 Мария Николаевна, наоборот, с любопытством взглянула на меня и хотела было что-то спросить, но, видимо, смутившись своего утреннего туалета, смешалась и отвернулась к окну.
 Александра Федоровна, злобная, вечно страдавшая от мигрени и несварения желудка, даже не удостоила нас взглядом. Она полулежала на кушетке с завязанной компрессом головой.
[Читать далее]
 ...
 Поскольку я имел возможность присмотреться к порядкам "дома особого назначения", царской семье жилось в нем недурно. Она имела в своем распоряжении целых пять комнат, прекрасно меблированных. К услугам арестованных было несколько слуг, доктор. Они привезли с собой из Тобольска целый вагон сундуков и ящиков. Обеды арестованные первое время получали в советской столовке — те же самые, какие ела и охрана. Ужин они также получали из советской столовки. К чаю им разрешалось через коменданта покупать на рынке масло, консервы и т.п.
 Раз или два в день арестованных выпускали на прогулку в маленький садик, примыкавший к дому. Гуляли они час—два, сколько захочется.
 Перед обедом я вместе с караульным начальником я повел бывшего царя с дочерью на прогулку; Александра Федоровна не то болела, не то капризничала, и идти на прогулку отказалась.
 Чтобы пройти в садик, надо было спуститься по лестнице во двор, пересечь его. Впереди пошел один из часовых, за ним караульный начальник, потом доктор Боткин, Николай с дочерью, а за ним — я.
 Садик при доме был очень небольшой. С одной стороны он был замкнут стеной дома, с другой — высоким забором. Вдоль забора ходил часовой-красногвардеец.
 Караульный начальник, доктор Боткин и я сели на садовой скамейке, а Николай с дочерью быстрым и ровным шагом стали ходить по саду из конца в конец. Ходил он молча, сосредоточенно глядя себе под ноги, изредка перекидываясь парой слов с дочерью. Зато Боткин приставал ко мне со всяческими распросами. Надо сказать, что он вообще объяснялся от имени арестованных и с комендантом, и с караульным начальником. Николай разговаривал с ними мало, а Александра Федоровна их просто старалась не замечать.
 — Нас всех очень интересует, как долго нас будут держать в Екатеринбурге? — спрашивал меня Боткин.
 — Этого я не знаю.
 — А от кого это зависит?
 — От правительства, конечно...
 Николай не принимал участия в разговоре, но, не переставая мерить солдатскими шагами дорожку, внимательно к нему прислушивался.
 Вдруг он круто повернулся и остановился перед нами.
 — Скажите пожалуйста, Белобородов — еврей?
 Пораженный неожиданностью и нелепостью вопроса, я не сразу нашелся, что ответить.
 — Он на меня производит впечатление русского,— продолжал Николай.
 — Он русский и есть.
 — Как же тогда он состоит председателем Областного Совета? — недоумевающе протянул бывший царь.
 Оказывается, он был убежден, что во главе советских органов стоят только большевики-евреи, что русские при советской власти совсем лишены возможности занимать выборные должности...
 У меня не было никакой охоты читать бывшему царю уроки политической грамоты и разъяснять ему отличия национальной политики советской власти от его собственной, и я не совсем вежливо оборвал разговор.
 — Скажите лучше, нет ли у вас каких-либо заявлений и жалоб?
 Он пожаловался мне на коменданта, который обещал прислать прачку за грязным бельем и тянет с этим уже несколько дней.
 Я сказал, чтобы они сами собрали белье, и обещал на следующий же день послать его с красногвардейцем к стиравшей мне белье знакомой прачке. (Замечу кстати, что обещание свое я выполнил и устроил Романовым дело со стиркой белья).
 Затем разговор перешел на политику. Бывший царь что-то спросил про наши отношения с Германией.
 — Читайте газеты, там все напечатано, что вас интересует.
 — Да мы уже две недели никаких газет не видели. Не знаем даже, какие газеты у вас в Екатеринбурге выходят.
 — У нас издаются две газеты: партийная — "Уральский Рабочий", и советская — "Известия".
 — Партийная — это что большевики издают?
 — Большевики.
 — Как бы это устроить, чтобы я мог эту газету получать?
 — Очень просто: взять и подписаться на газету. Будете ее получать через коменданта.
 — Как же мне подписаться?
 — Я — редактор этой газеты. Дайте мне денег, и я сам для вас выпишу газету.
 Николай деловито осведомился, сколько стоит на месяц "Уральский Рабочий", и тут же в саду вручил мне подписную плату.
 Весна 1918 года была тревожной. Советская власть была тогда еще полугодовалым ребенком. Ее сила была лишь в самом факте ее существования, ее опорой — сочувствие и поддержка миллионных масс рабочих и крестьян. Но она была совершенно безоружна: старой регулярной армии к этому времени фактически уже не существовало, к созданию Красной армии еще только приступали. А враги рабочей власти не дремали: на южном Урале поднял мятеж контр-революционный казачий атаман Дутов, а в середине мая загрохотали пушки под Челябинском. Здесь зарождался будущий восточный фронт гражданской войны. В самом Екатеринбурге было неспокойно. Ходили слухи о готовящемся восстании против совета, о каком-то черносотенном заговоре.
 В связи с этими событиями и слухами вопрос о судьбе царской семьи встал особенно остро.
 Президиум ВЦИК тогда склонялся к мысли об устройстве в Екатеринбурге открытого суда над Николаем Романовым.
 События развернулись, однако, так, что мысль о суде пришлось отбросить. Гражданская война разгоралась. Рабочий Урал ощетинился штыками рабочих дружин. Но враг был лучше организован, более дисциплинирован, прекрасно вооружен. Сила была на его стороне. Кыштым, Карабаш, Касли, Златоуст были нами потеряны в первые же дни войны. И к середине июля Екатеринбург уже оказался под ударом.
 Приближение фронта окрылило надежды на возможность освобождения царя съехавшейся в Екатеринбург вслед за царской семьей черносотенной братии. Чрезвычайной комиссии удалось напасть на след офицерской организации, поставившей задачей во что бы то ни стало освободить Романовых. Авдееву удалось перехватить переправлявшиеся в ипатьевский особняк запеченные в хлеб и запрятанные в пробку, которой была заткнута бутылка молока, записочки с воли.
 "Час освобождения приближается, и дни узурпаторов сочтены,— читали мы в одной такой записочке. — Славянские армии все более и более приближаются к Екатеринбургу. Они в нескольких верстах от города. Момент становится критическим. Надо действовать"...
 И арестованные пытались действовать. Николай был накрыт на попытке переправить на волю под подкладкой конверта план "дома особого назначения". Одна из его дочерей пыталась кому-то сигнализировать через форточку. Участились попытки со стороны царских дочек заговорить, установить связь с несшими охрану красногвардейцами...
 Было несомненно, что со дня на день можно ждать попытки освобождения царской семьи.
 В редакцию "Уральского Рабочего" стали поступать письма рабочих, полные тревоги: достаточно ли надежна охрана царской семьи, не случилось бы беды — как бы не удрал Николай. Все чаще в письмах встречались требования немедленного расстрела Николая. Об этом же говорили и на рабочих собраниях и митингах.
 В Москве тоже тревожились за целость бывшего царя. Но здесь опасения были другого порядка: опасались самосуда над бывшим царем, убийства его какой-нибудь анархистской группой. Одно время в Москве даже распространился слух: Николая убили. В конце июня С.Е. Чуцкаев — председатель городского совета — получил даже на этот счет из Совнаркома официальный запрос:
 "В Москве распространились сведения, что будто бы убит бывший император Николай Второй. Сообщите имеющиеся у вас сведения. Управляющий делами Совнаркома В. Бонч-Бруевич".
 Несколькими днями позже подобный же запрос получил и я. Комиссар Петроградского телеграфного агентства Старк спрашивал меня:
 "Прошу срочно сообщить о достоверности слухов об убийстве Николая Романова. Очень важно".
 А на фронте той порой узел военных неудач все туже и туже стягивал петлю вокруг красной столицы Урала.
 И Областной Совет решил, что надо действовать прежде, чем начнет действовать какая-либо белогвардейская организация.
 Охрана царского семейства была усилена. Всякие сношения заключенных с волей были прекращены. Прекращены были даже прогулки в садике. В городе был произведен ряд арестов.
 Когда же стало очевидным, что Екатеринбурга нам удержать не удастся, вопрос о судьбе царской семьи был поставлен ребром. Вся страна кипела. Контр-революционные восстания вспыхивали то там, то здесь. Увозить быв. царя было некуда, да и везти его было далеко небезопасно. И на одном из заседаний Областного Совета мы решили Романовых расстрелять, не ожидая суда над ними.
 В ночь на 17 июля всех заключенных "дома особого назначения" подняли с постелей, приказали им одеться, собрали их в одну маленькую комнату полуподвального этажа, объявили им о решении Областного Совета, и прежде, чем они успели что-либо сказать, пули красногвардейских наганов оборвали жизнь коронованного разбойника и тех, кто был ему близок.
 На следующий день я получил в президиуме Областного Совета для газеты текст официального сообщения о расстреле Романовых.
 — Никому пока не показывай,— сказали мне,— необходимо согласовать текст сообщения о расстреле с центром.
 Я был обескуражен: кто был когда-нибудь газетным работником, тот поймет, как мне хотелось немедленно, не откладывая, козырнуть в своей газете такой редкой сенсационной новостью: не каждый день ведь случаются такие события, как казнь царя!
 Я поминутно звонил по телефону — узнавал, не получено ли уже согласие Москвы на опубликование извещения о расстреле Романова.
 Терпению моему суждено было подвергнуться тягчайшему испытанию: лишь на другой день утром, т.-е. 18 июля, удалось добиться к прямому проводу Я.М. Свердлова. На телеграф для разговора с ним поехали Белобородов и еще кто-то из членов президиума Областного Совета. Я не утерпел и поехал тоже.
 Помню, товарищам моим было очень не по себе, когда они подошли к аппарату: бывший царь был расстрелян постановлением президиума Областного Совета, и было неизвестно, как на это "самоуправство" будет реагировать центральная власть, Я.М. Свердлов, сам Ильич...
 — Попадет нам, или не попадет?
 К аппарату сел сам комиссар телеграфа. Белобородов начал диктовать ему то, что надо было передать Москве.
 Затаив дыхание, мы все нагнулись к выползавшей из аппарата телеграфной ленте, на которой точками и черточками замаскировались чеканные, почти металлические звуки свердловского голоса.
 — Сегодня же я доложу о вашем решении президиуму ВЦИК. Нет сомнения, что оно будет одобрено,— говорил Свердлов. — Извещение о расстреле должно будет последовать от центральной власти. До получения его от опубликования сообщения воздержитесь...
 Мы вздохнули свободнее: вопрос о "самоуправстве" можно было считать исчерпанным...
 В тот же самый день, т.-е. 18 июля, вечером, происходило в Москве заседание Совнаркома. Председательствовал Владимир Ильич.
 — При обсуждении проектов о здравоохранении,— рассказывает об этом заседании тов. В. Милютин, — во время доклада тов. Семашко вошел Свердлов и сел на свое место, на стул позади Ильича. Семашко кончил. Свердлов подошел, наклонился к Ильичу, и что-то сказал.
 — Тов. Свердлов просит слово для сообщения.
 — Я должен сказать,— начал Свердлов обычным своим ровным тоном,— получено сообщение, что в Екатеринбурге по постановлению Областного Совета расстрелян Николай. Николай хотел бежать. Чехословаки подступали. Президиум ВЦИК постановил одобрить...
 Молчание всех.
 — Перейдем теперь к постатейному чтению проектов,— предложил Ильич.
 Началось постатейное чтение...
 И так же точно, как встретили Ильич и Совнарком весть о казни последнего русского царя, встретила эту весть вся революционная страна: она молча перешла к очередным делам.
 Конец императора всероссийского был жалким, обыденным и ничуть не героическим концом заурядного, самого обыкновенного преступника.



Tags: Александра Фёдоровна, Николай II, Романовы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment