Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Марк Касвинов о Николае II

Из книги Марка Касвинова "Двадцать три ступени вниз".

Вопреки мнению некоторых из его помощников, Николай Второй не был ни единственной, ни главной причиной краха династии. Истинно, однако, и то, что он внес в историю этого краха свой посильный вклад.
Предки его с отцовской стороны ничего генетически блистательного ему не передали, зато обременили его вполне. Немногие из них кончили как нормальные люди: из семнадцати царей Романовых, занимавших трон до Николая II, более или менее естественной смертью умерли двое-трое. Отец последнего царя Александр III умер сравнительно молодым (49 лет), то ли от ушибов, вынесенных из железнодорожной аварии под Харьковом, то ли от нефрита следствия неумеренных горячительных возлияний. Тяга к спиртному, унаследованная от отца, усугубила, по словам современника, "притаившуюся в душевных глубинах Николая Александровича жестокость и равнодушие к чужому страданию, столь свойственные роду Романовых вообще". Кое-что досталось ему и от матери, датской принцессы Дагмары: малый рост, стойкая скрытность, способность взирать на предмет ненависти любезными, доброжелательными, иногда почти влюбленными глазами.
Девяти лет от роду престолонаследник увидел себя в организованном для него университете на дому. Преподаватели были подобраны в соответствии с традицией, сложившейся в роду. В педагогический синклит, укомплектованный для наследника, вошли Н. X. Бунге, Г. А. Леер, О. Э. Штубендорф, А. В. Пузыревский, Е. Е. Замысловский, Н. Н. Бекетов, Ц. А. Кюи, а также генерал Г. Г. Данилович. Прежде Данилович состоял начальником пехотного училища. На каком-то смотру он понравился Александру III, был назначен "заведующим учебными занятиями цесаревича Николая" (при закреплении за К. П. Победоносцевым общего руководства).
Двенадцать лет трудилась эта коллегия над развитием интеллекта и вкусов наследника Николая, потом к курсу обучения был прибавлен тринадцатый год. Главным был на протяжении курса предмет, излагавшийся Победоносцевым: догма о божественном происхождении самодержавия, о неограниченности и неприкосновенности царской власти. Такие взгляды на воспитание развивал сам Александр III.
[Читать далее]
Первые восемь лет престолонаследник проходил почти нормальный гимназический курс, если не считать исключения из программы классических языков (латыни, греческого), усиленных занятий английским, французским и немецким, а также занятий по так называемой политической истории. Последние же пять лет были отданы "высшим наукам", с упором на военные: стратегию и тактику, топографию и геодезию. Леер читал ему историю войн; Бекетов преподавал химию; Кюи - фортификацию; Штубендорф - топографию; Бунге статистику и политическую экономию.
Особое место занимал в победоносцевской школе мистер Хит, или, как его называли во дворце, Карл Осипович, фактически не столько преподаватель, сколько гувернер. Он с ранних лет привил своему воспитаннику привычку пользоваться английским языком вместо русского, почему Николаю изъясняться по-английски было сподручней, чем по-русски, и родная его речь зачастую походила на подстрочный перевод с английского. Забота о развитии его вкусов и познаний в области родной литературы была также более чем скромной.
По всем предметам профессорам запрещено было задавать вопросы ученику, ему же самому спрашивать не хотелось; поэтому степень усвоения наук так до конца и осталась загадкой даже для Победоносцева. Видно только было, что на занятиях августейший школяр частенько мучается скукой, в моменты наивысшего вдохновения очередного лектора следит не столько за его изложением, сколько за сутолокой у аптеки напротив, за толчеей у Аничкова моста. В чем сам себе признавался в дневниках тех лет: "Был изведен Пузыревским..."; "Занимался с Леером, чуть не заснул..."; "Встал поздно, чем урезал Лееру его два часа..." Занятия действовали на него, как снотворное: "У меня сделалась своего рода болезнь - спячка, так что никакими средствами добудиться меня не могут..." Но нет ничего вечного, и мучительство спячкой не бесконечно, и однажды наступает дивный день, день его светлого пробуждения - со страниц его дневника звучит ликующий, триумфальный возглас: "Сегодня я закончил свое образование - окончательно и навсегда!"
Точнее, он "закончил окончательно" не образовательную программу в целом, а ее лекционный цикл. Ибо оставалась еще познавательная практика за пределами класса. Она наследнику нравилась больше и длилась дольше. Несколько лагерных периодов он провел в расположении войск близ столицы (большей частью под Красным Селом): два лета - в Преображенском полку, сначала субалтерн - офицером, затем командиром роты и еще два сезона - в гусарском полку командиром взвода, командиром эскадрона; и еще лето - в расположении артиллерийских частей. Пределом достигнутого было командование батальоном в звании полковника.
Зато часы досуга провел в гвардии преславно. Под руководством дяди своего Сергея Александровича, командовавшего Преображенским полком в обществе Нейгардта, фон дер Палена и братьев Витгенштейнов познал прелесть попоек и амурных похождений, каковые и составили нечто вроде параллельного университетского курса. Коронными пунктами этой просветительной программы дубль были: игра в волков и питье "аршинами" и "лестницами".
Из дыма и шума пикников вышли некоторые из его будущих приближенных сенаторы, губернаторы, архиепископы; в числе последних - святые отцы из кавалергардских ротмистров Серафим и Гермоген.
В довершение образования отец выделил в его распоряжение балтийский крейсер и велел совершить путешествие на Дальний Восток. Много месяцев плавал он по морям и океанам, набираясь впечатлений, пока в Японии не прервал его турне некий Сандзо Цуда, вооруженный саблей.
К осени 1894 года, когда стал отходить в мир иной измотанный нефритом Александр Александрович, пред миром и Россией предстал его преемник - сильно энглизированный молодой человек, на вид скромный до застенчивости, со сдержанно-вежливыми манерами, с беглой английской и несколько натужной русской речью (плюс странный, так называемый гвардейский акцент), с общим уровнем развития гусарского офицера средней руки.
Ростом и надутым видом контрастировала с ним его невеста, той же осенью вызванная из Дармштадта.
Мнения тех, кто мог приглядеться к Николаю с ближнего расстояния, были различны. Одни говорили: это штык-юнкер. Другие: зауряд - прапорщик. Третьи: новый вариант Павла I. Четвертые: благовоспитанный, но опасный двуличием и самомнением молодой человек.
...
17 января 1895 года. Собраны в Большом зале депутации от дворянства, земств и городов. Николаю и здесь предстоит сказать слово. Победоносцев подготовил для него речь, которая должна прозвучать отповедью либеральствующим земцам, возмечтавшим о некоторых буржуазных свободах. Бумажка с крупно написанным текстом положена в барашковую шапку оратора. В два часа дня он поднимается на тронное возвышение, обводит испуганным взглядом зал и, собравшись с духом, как бы с разбегу кидается вплавь по шпаргалке. "Я видел явственно, - рассказывал потом один из земских деятелей, - как он после каждой фразы опускал глаза книзу, в шапку, как это делали, бывало, мы в школе, когда нетвердо знали урок". Косясь на шапку, оратор произнес: "Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекающихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления... Пусть же все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель".
В шпаргалке было слово "беспочвенные". Молодой царь, несясь вскачь по тексту, произнес "бессмысленные", что и сделало эту речь "исторической". Когда Николай в повышенном тоне выкрикнул насчет бессмысленных мечтаний, его супруга, в то время еще совсем слабо понимавшая по-русски, встревоженно спросила у стоявшей рядом фрейлины: "Не случилось ли что-нибудь? Почему он кричит?" На что фрейлина по-немецки ответила внятно и достаточно громко, чтобы услышали в депутациях: "Он объясняет им, что они идиоты".
Через неделю молодой император появляется в Государственном совете. "Члены совета, - описывал сцену английский корреспондент, - приготовились к зрелищу императорского величия. Каково же было их грустное удивление, когда они увидели инфантильную легковесность, шаркающую трусливую походку, бросаемые исподлобья беспокойные взгляды. Маленький тщедушный юноша пробрался бочком на председательское место, скосил глаза и, подняв голосок до фальцета, выдавил из себя одну-единственную фразу: "Господа, от имени моего покойного отца благодарю вас за вашу службу"".
Немного потоптался, как будто хотел еще что-то сказать, но не решился, повернулся и вышел, сопровождаемый суетящимися Фришем (старейшиной совета), Бенкендорфом и Фредериксом. Молчаливо, как писал тот же корреспондент, стали выходить остальные. У подъездов на Исаакиевской площади, не разговаривая друг с другом и не прощаясь, расселись по экипажам и разъехались по домам.
...
Он сидит в Зимнем в кабинете отца за столом, заваленным непрочитанными бумагами. Заводится механизм распоряжений и деяний, которому предстоит функционировать почти четверть века. Он чувствует себя за этим столом непривычно, неловко, он даже как будто немного пуглив. Когда гурьбой вваливаются в кабинет и шумно рассаживаются где попало дядья, люди разнузданные и горластые, он ежится в кресле. Пока стоит у стола секретарь или дежурный офицер, он еще может сказать дядьям что-нибудь веское, и сказанное принимается с должным почтением. Но как только он остается наедине с дядьями, тяжелый кулак Владимира или Сергея ударяет по столу, и начинающий самодержец жмется в глубине кресла.
Пройдет немного времени, он освоится, тогда они поутихнут и в кабинете будут вести себя смирней, дабы он, чего доброго, не показал им на дверь.
Физически он крепок и подвижен - натренировался в гонках яхтных, велосипедных, на скачках, в пеших переходах и ружейных стрельбах.
Человек без кругозора и воображения, с побуждениями мелкими, большей частью сугубо личными, он принял правление империей, как чиновник принимает конторскую должность.
Приходит на службу в 9.30. Заканчивает занятия в 2 часа дня. Дает аудиенции, вызывает министров, выслушивает доклады, иногда председательствует на совещаниях. Слушая доклады или председательствуя, обычно молчалив, замкнут, себе на уме; не торопится высказываться, от оценок или выражения своего мнения уклоняется, все как будто чего-то выжидает; по ходу аудиенции на удрученность министра этим молчанием не обращает внимания.
Родзянко много позднее жаловался своим сотрудникам, что царь, принимая его, "скуп на слова", в беседах большей частью "отделывается молчанием", ответов на неотложные вопросы не дает; встречи с ним - своего рода пытка, ибо связаны с необходимостью "говорить без всякого отклика". Чтобы оживить его, Родзянко во время разговора старался сверлить его взглядом, фиксировать на себе его внимание; но тот по-прежнему бесстрастно глядел в сторону, в выражении его лица "не улавливалось ничего". И все же, по наблюдениям бывшего председателя Государственной думы, это безмолвие не было равнодушием. Как только по ходу беседы "что-нибудь задевало его за живое", то есть обнаруживалось лично и непосредственно его касающееся, как он преображался: "глаза его загорались, он вскакивал и начинал ходить по комнате". В таких случаях Родзянко принимался расхаживать по кабинету вместе с ним, "пытаясь на ходу доказать ему то, что несколько минут назад он почти не слушал".
Бумаг прочитывает множество. Читает и по вечерам. Читает аккуратно и до одурения. Обязанность эту считает самой скучной из всех и тяготится ею с самого начала; поглядывая на очередную стопку представленных ему документов, старается поскорей сбыть ее с плеч. С первых шагов дневник его отражает тягостное, унылое единоборство с бумагами: "Читал до обеда, одолевая отчет Государственного совета..."; "Много пришлось читать: одно утешение, что кончились заседания Совета министров..."; "Читал без конца губернаторские рапорты...";
"Вечером кончил чтение отчета военного министерства - в некотором роде одолел слона..."; "Безжалостно много бумаг для прочтения..."; "Опять мерзостные телеграммы одолевали целый день..."; "Опять начинает расти кипа бумаг для прочтения..." Заслушав в один день три устных доклада министров, записывает: "Вышел походить поглупевшим".
Прочитать бумагу мало. Надо, чтобы видели, что ее прочитал. И хотя он никому не подчинен и никого не боится, неудобно как-то оставить нижестоящих в неведении насчет того, что он думает о бумаге. Поэтому он усеивает документы пометками и резолюциями. Приносят донесений много, мыслей и слов на все не напасешься. Спасают трафареты. Односложные, монотонные, глядят они с полей тех бумаг, что побывали в его руках: "верно"; "согласен"; "очевидно"; " утешительно "; "вполне справедливо"; "и я то же думаю"; "и я в этом убежден"; "надеюсь, так и будет"; "но почему"; "весьма полезно"; "грустно"; "вот так так"; "это здорово"; "важный вопрос"; "что-нибудь должно быть сделано"; "надо рассмотреть".
Среди штампов проскальзывает импровизация.
На докладе о злоупотреблениях земских начальников он пишет: "В семье не без урода".
На докладе о непорядках в Керченском порту: "У семи нянек дитя без глаза".
На сообщении, что от продажи водки поступило в казну восемь миллионов рублей: "Однако!"
На докладе о забастовке железнодорожников на участке Петергоф Петербург: "Хоть вплавь добирайся".
На сообщении о забастовке в Одессе: "Милые времена".
Но что в действительности чувства юмора он был лишен, показал его анкетный лист, заполненный во время всероссийской переписи населения в 1897 году. На вопрос о звании он ответил: "Первый дворянин". В графе "род занятий" записал: "Хозяин земли русской".
Насколько банальны его резолюции на официальных документах, настолько же серы и лишены оригинальности его личные дневники.
Уже самый вид их: педантичная гладкопись, невозмутимая нанизанность слов по веревочке, тщательная орнаментальная выписанность завитушек и загогулин в каждом слове - все говорит о том, что здесь не встретить ни своеобразия мысли, ни индивидуальности выражения. Как ровны и однообразны строки, так ровен и однообразен их смысл. Равнинность и одноцветность пустыни. С первых дней царствования, изобилующего потрясениями, - почти никакого отклика на общественные явления или события. Ни одного упоминания значительных имен эпохи: писателей, мыслителей, общественных или политических лидеров. Ничего о содержании или смысле своей работы. Фиксируется только сугубо личное и мелко-бытовое: обед, чаепитие, прогулка, вечеринка, цвет новых обоев или диванов, приход гостей или отправление в гости. С редким постоянством и тщательностью ведется регистрация погоды: изо дня в день записываются дождь, снег, мороз, ветер, солнцепек, зной, словно самодержец забрался на самодельную метеорологическую вышку и оттуда, с затратой большей части своих умственных и душевных сил, следит за движением тучек в небесах, там же отмечает положение барометрической стрелки.
Носит он обычно офицерскую форму, но не прочь иногда удивить посетителей пестрым экзотическим нарядом. К министрам выходит в черкеске с газырями и кинжалом или в малиновой косоворотке с пояском и в широких шароварах, заправленных в сапоги гармошкой. Перед офицерами, депутациями, на закрытых банкетах произносит иногда краткие речи; собранные воедино, эти речи производят такое впечатление, что власти считают себя вынужденными вмешаться с целью оградить достоинство царя.
/В 1906 году в Петербурге вышла в свет книга "Полное собрание речей императора Николая II". Речи большей частью представляли тосты, начинались или кончались словами: "Пью за здоровье...", "пью за преуспеяние...", "пью за благоденствие" и т. д. Впечатление от книги было такое, что оратор непрерывно пьет. По указанию свыше книга была конфискована полицией./
Считает себя интеллигентным человеком, но не переносит слова "интеллигент". Читает газеты "Новое время" и "Гражданин", сборники легких, увеселительных рассказов, уснащенных картинками и карикатурками, - Горбунова, Лейкина, Аверченко и Тэффи; с произведениями Толстого, Тургенева и Лескова познакомится много лет спустя в тобольской ссылке.
Пригласил однажды Горбунова во дворец, для чтения в семье рассказов вслух, - тот пришел, чтение его показалось "очень забавным". Позднее посылал такое же приглашение Аркадию Аверченко, но тот уклонился.
Любит, отделавшись от трудов дневных, государственных, расклеивать по альбомам фотокарточки, играть в домино, пилить дрова. Еще доставляет ему удовольствие перебираться на жительство из дворца во дворец: из Зимнего в Большой Петергофский, из Петергофа в Павловск, из Павловска в Царское, из Царского в Ливадию, из Ливадии в Аничков; в таких случаях хлопочет по хозяйству лично, укладывает чемоданы собственноручно, сам составляет инвентарные описи, дабы где чего не потерялось; на новом месте сам и разбирает чемоданы, развешивает картинки и иконки, расставляет по своему вкусу кресла и кушетки.
Считает себя профессиональным военным (хотя званием недоволен: пожаловался как-то жене, что застрял в звании полковника, а по восшествии на престол продвижение в звании не положено по закону). Любит войсковые смотры и парады, иногда посещает полковые праздники. По воцарении одну из первых государственных проблем узрел в армейской униформе, особо - в пуговицах. Как должны застегиваться шинели, кители и гимнастерки - на пуговицы или крючки? Через посредство супруги в консультацию по крючкам вовлекается потсдамский кузен Вильгельм. Тот шлет телеграмму: "Ники, неужели ты действительно собираешься перейти на пуговицы? Хорошенько подумай. Как следует взвесь". Да, отвечает новатор, все взвешено. Вопрос решен в пользу пуговиц. Но какими должны быть пуговицы - темными или светлыми? По здравом размышлении решена и эта головоломка: пуговицы должны быть светлыми, то есть блестящими.
Обои должны быть пестренькими, книжки веселенькими, пуговицы блестящими. Ну, а памятник отцу? Он одновременно должен внушать и благоговение перед недосягаемой верховной властью, и трепет перед обыкновенным городовым. Сам Николай как бы олицетворял эту недосягаемость и обыкновенность. Он весь был, по выражению современника, необыкновенная обыкновенность.
Воздвигнутый на Знаменской площади в Петербурге монумент Александра III - редчайший образец монументальной скульптурной карикатуры. То был памятник и государственно-политическому уровню отца и духовно-эстетическому уровню сына.
...
Царь-чиновник. Язык чиновника. Ход мыслей - чиновничий. И все же это лишь одна из сторон его личности.
Сдваиваются наплывают одна на другую черты его портрета тех ранних лет правления, оставленные современниками - очевидцами и приближенными: внешняя скромность, даже застенчивость - и припадки самодурства и своеволия; наружная уравновешенность - и затаившийся в глазах невротический страх; чадолюбие - и равнодушие к чужой жизни; домоседство - и позывы к кутежам с гусарами; любезность, светская обходительность - и заглазно крайняя резкость суждений; подозрительность - и готовность довериться проходимцу, шарлатану; поклонение православию, щепетильность в исполнении церковных обрядов - и колдовское столоверчение, языческий фетишизм.
В мышлении и поступках личные мотивы довлеют над всем. Люди вообще, а министры и приближенные в особенности, делятся для него на две четко разграниченные категории: плохих и хороших. Первые - это те, в личной полезности и преданности которых он не уверен. Вторые - те, кто лично полезен, верен и, кроме того, может развлечь и позабавить.
Через любезное посредство его бывшего премьер-министра Витте можно узнать, кто и в каком качестве его пленил: морской министр адмирал Бирилев "забавник, всегда очень милый императору и императрице своими шутками и анекдотами"; министр юстиции Муравьев - "был очень забавный шут и анекдотист"; военный министр генерал Куропаткин - "рассказчик и комедиант"; дворцовый комендант генерал-адъютант Черевин - "крайний забавник"; князь Лобанов-Ростовский - "всегда очень забавен"; князь Оболенский - "забавник и балагур"; военный министр Сухомлинов "был презабавный балагур".
Впрочем, когда последнего, много позже, довелось представить президенту Пуанкаре, Николай шутовские его достоинства осторожно обошел, сказав лишь: "Он, как видите, не подкупает своей наружностью, зато из него вышел у меня превосходный министр, и он пользуется полным моим доверием". Комментарий президента к представлению: "Это тот самый Сухомлинов, на которого падает самая тяжелая ответственность за беспорядочность и развращенность военного управления в России... Счастье, что он оставил пост военного министра, на котором причинил столько зла" (там же).
Немного перепадало от душевных щедрот его величества и самым усердным балагурам и комедиантам. Никого, кроме себя и нескольких домочадцев, он не любил, мало кого - кроме нескольких Нейгардтов и Шванебахов - жаловал, холопствовавшим перед ним платил презрением. Приласкав, мог через час уволить. Получив к Новому году множество поздравлений, отмечает в дневнике:
"Весь вечер отписывался от пакостных телеграмм". Неприятности запоминал прочно, мстил за них (как после скандального дела Лидваля - Гурко долго.
/После одного из сильных неурожаев начала века правительство решило произвести закупки хлеба, чтобы располагать резервами для маневрирования на случай голода. Дело было поручено фавориту царя, товарищу министра внутренних дел. В. И. Гурко. В нарушение закона Гурко переуступил (за мзду) свои полномочия по закупкам зерна иностранцу Лидвалю. Последний, умышленно или по неспособности, не выполнил контракт, сорвав подготовку к борьбе с голодом. Поднялся шум. Сенатор В. Н. Варварин провел следствие. По его требованию Гурко был предан суду сената, приговорен к изгнанию с государственной службы. Следователь недоучел отношение царя к Гурко. Когда спустя некоторое время министр юстиции И. Г. Щегловитов представил Николаю имена сенаторов, рекомендуемых к назначению членами Государственного совета, в их числе и Варварина, Николай II (по словам Витте) "на назначение последнего не согласился, сказав, что он никогда не забудет действии Варварина по преданию суду Гурко"./
Особым поручением выказав доверие одному министру, тут же, в порядке недоверия, то же поручение давал для параллельного выполнения другому, чем неоднократно вызывал у лучших своих помощников тихое бешенство. Назначал и смещал министров с легким сердцем, иногда извлекая из своих ходов полубуффонадное развлечение, жонглируя прозвищами и эпитетами...
...
...кой-кто из помощников, по словам Витте, спрашивал себя: "Ну кто же на такого императора, как Николай II, может покуситься?" Похоже было, что бомбометатели личностью его, и в самом деле, не очень-то интересуются. Признаков какой-нибудь охоты за ним, как за его дедом и отцом, никто не замечал ни тогда, ни после.
...
Пока он сидит во дворце, это не слишком сложно. Иное дело, когда он хочет перебраться из Зимнего в Ливадию или вообще вздумает поездить по империи. Колесят и его родственники, никто из них не может заранее сказать, где и какой случится конфуз.
На тысячеверстных железнодорожных и шоссейных магистралях объявляется военное (или "третье") положение. Выдвигаются на линии путей полки и дивизии, приведенные в боевую готовность. Солдатам выдают боевые патроны, маршевый продовольственный рацион. Станции наводняются жандармами, сыщиками и добровольцами от черной сотни. Приостанавливается всякое другое движение по путям и под мостами. Отдается приказ: в зоне прохождения царского поезда или проезда царского кортежа стрелять в подозрительных без предупреждения. Почти ни одно дальнее путешествие царя не обходится без нескольких убийств. Стреляют в железнодорожных обходчиков, направляющихся к своим сторожкам на разъездах, в ремонтных рабочих, в стрелочников, телеграфистов, в крестьян, которые, не зная, что объявлено "третье" положение, или не разобравшись, что оно означает, едут, как обычно, на телегах к переездам. Особенно круто приходится плотогонам, если в момент прохождения царского поезда они оказываются под железнодорожными мостами. Обычно они плывут издалека, предупреждений никаких не получают, останавливать плоты, особенно на быстром течении, не могут, поэтому с мостов жандармерия расстреливает их в упор...
Как охранялась в путешествии особа Николая - это запечатлел обращенный к населению приказ генерал-лейтенанта Иоахима фон Унтерберга по случаю высочайшего проезда через Тамбовскую губернию в Саровскую пустынь (на богомолье).
"I. Все строения, жилые и холодные, как на самом пути, так и на расстоянии десяти саженей в обе стороны от дороги, за двое суток до высочайшего проезда тщательно осматриваются комиссией, состоящей из полицейского и жандармского офицера, местного сельского старосты и двух понятых. Те строения, в которых нет особой надобности, опечатываются комиссией.
2. За сутки до проезда в каждый дом, находящийся по пути следования, помещаются два охранника.
3. Все выходящие на улицу окна или отверстия на чердаках заколачиваются.
4. При расстановке жителей на местах во время проезда все котомки, как посторонних лиц, так и охранников, относятся на несколько десятков саженей в тыл охраны и там складываются, а разбираются лишь после высочайшего проезда.
5. Расходиться жители могут лишь с разрешения старшего полицейского офицера, когда последний экипаж скроется из виду. С раннего утра высочайшего проезда в попутных селениях все собаки должны быть на привязи, а весь скот загнан".
Генерал Гершельман обеспечивал такой же порядок в Москве. Об этом можно судить по его приказу, расклеенному по городу:
"Домовладельцам и управляющие домами вменяю в обязанность:
а) Ворота домов держать запертыми на замок с утра до проезда их величеств;
б) Ключ от ворот передавать старшему дворнику, занимающему место у ворот со стороны улицы;
в) В ворота пропускать исключительно живущих в домах, получивших право входа в квартиру, согласно особого списка, каковой надлежит представить заранее в 2-х экземплярах, оплаченных гербовым сбором;
г) Запереть на ключ в нижних этажах двери; выходящие на улицу окна иметь в нижних этажах закрытыми. В верхних этажах открытые окна разрешить только под личную ответственность владельца помещения
д) Преградить доступ на чердаки и крыши, для достижения каковой цели вход на чердак, по предварительном осмотре членом особой комиссии, должен быть заперт и опечатан".
...
Витте... делал немало тонких наблюдений над своим августейшим шефом, но не учел одной его черты: способности, в силу двойственности натуры, предать любого из своих помощников. Самое ревностное служение ему не давало ассистентам ни устойчивости, ни безопасности.
Самое пылкое верноподданническое усердие никому из сановников не гарантировало неприкосновенности с того момента, как выяснилось, что этот сановник царю надоел, или вызвал его раздражение, или - что почти то же самое - навлек на себя гнев близкой царскому сердцу черной сотни.
В таких случаях любой из обласканных прислужников мог внезапно очутиться на плахе, которую сам помогал устанавливать, и попасть под топор, который сам точил.
Окончательное падение оказавшегося в немилости Столыпина предотвратила только его гибель от пули агента-провокатора из им же выпестованной и натренированной на подобных операциях охранки.
...
Когда британский посол Бьюкенен пришел поздравить царя с новым, 1917 годом, прибавив к поздравлению несколько приличествующих слов о доверии народа, Николай сказал:
- Вы говорите мне, дорогой посол, о доверии народа ко мне. Не следовало ли бы скорее моему народу позаботиться о моем к нему доверии?
Tags: Николай II, Рокомпот
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments