Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Марк Касвинов о русско-японской войне

Из книги Марка Касвинова "Двадцать три ступени вниз".

На русскую политику на Дальнем Востоке сильно влияла безобразовская группа. Сын петербургского губернского предводителя дворянства Александр Михайлович Безобразов, в молодые годы окончивший Николаевское кавалерийское училище, дослужился в гвардии до звания полковника, затем, выйдя в отставку, подвизался по коммерческой части в Сибири и на Дальнем Востоке. В 90-х годах он появился в Петербурге, развернул в дворцовых и буржуазных кругах агитацию за более активное противодействие японским притязаниям на азиатском материке, при этом завоевал личное расположение Николая II. Человек он был малограмотный и тупой, о чем свидетельствуют его курьезные, в стиле щедринского помпадура, письма к царю.
У истоков безобразовской эпопеи стоял немецкий коммерсант фон Бриннер, уроженец Баден-Вюртемберга, при содействии русских властей получивший в 1896 году от корейского правительства концессию на эксплуатацию лесов по реке Ялу. В 1901 году концессия фон Бриннера с помощью русской правительственной субсидии в два миллиона рублей была преобразована в "Русское лесопромышленное товарищество", которое взяли под свое покровительство (негласно вступив в число его пайщиков) царь, Мария Федоровна, В. К. Плеве, контр-адмирал А. М. Абаза, адмирал Е. И.Алексеев. Правление общества обосновалось в Петербурге; главным ходатаем по его делам стал А. М. Безобразов, опиравшийся на свои связи с царской семьей и лично с Николаем.
[Читать далее]
Отстаивая интересы компании, основанной фон Бриннером, выдвигая проекты новых концессий и спекулятивных комбинаций, Безобразов убедил царя и правительство в необходимости ответить агрессией на японскую агрессию. Это было тем легче сделать, что участники сформировавшейся "безобразовской группы", а в их среде оказался и сам государь император, в большинстве своем были лично и непосредственно заинтересованы в обогащении на дальневосточных авантюрах, на отчуждениях и спекуляциях. (Крупнейшим пакетом акций концессии на Ялу завладели Николай и его мать.) Компанией Безобразова и инспирировалась в Петербурге резко отрицательная реакция на японские домогательства. Чувствуя расположение к ней царя, она все настойчивей требовала от правительства "остановить" японцев, вплоть до применения вооруженной силы.
Разоблачая политику царизма на Дальнем Востоке, В. И. Ленин писал:
"Несовместимость самодержавия с интересами всего общественного развития, с интересами всего народе (кроме кучки чиновников и тузов) выступила наружу, как только пришлось народу на деле, своей кровью, paсплачиваться за самодержавие".
Вместе с тем царь и его приближенные, видя, что в стране назревает революционная буря, рассчитывали отвратить ее от себя с помощью маленькой, веселенькой, легко закругляющейся войны. Из этого расчета и исходили, выступая за войну, фон Ламздорф, фон Плеве, фон Розен - люди, в общем "рассудительные, но с немецким мышлением" (Витте, II-279).
Что же касается самого Николая то он, по свидетельству Витте, был уверен, что "Япония, хоть может быть с некоторыми усилиями, будет разбита вдребезги". Придется, правда, на такую войну слегка потратиться, но, считает самодержец, и тут "бояться нечего, так как Япония все вернет посредством контрибуции". Он их знает, этих японцев, он их видел и разглядел. И нет у него другого для них прозвища, как "макаки".
На предвзятости Николая и пренебрежительном его отношении к японцам нетрудно было сыграть тем из приближенных, кто рассчитывал извлечь из этого выгоду.
Подлил масла в огонь и берлинский кузен Вильгельм. Николаю он наговаривал на японцев, а японцам - на Николая.
...

Возникновению войны предшествовали длительные русско-японские переговоры. Они велись в Петербурге с 1901 года. Русскую сторону представляли Витте и Ламздорф, японскую - маркиз Ито. (Последний искусственно затягивал дискуссию до последнего момента, когда японцы без объявления войны напали на Порт-Артур). В тот момент, когда переговоры резко осложнились и стало очевидно, что японцы, невзирая на уступчивость Петербурга, клонят к разрыву, царь и царица выезжают в гости к родственникам в Дармштадт. Не считаясь с тем, что обострилась опасность войны, Николай забирает с собой в Гессен руководителей военного и внешнеполитического ведомств (в том числе министра иностранных дел Ламздорфа), а также группу генералов из своей военно-походной канцелярии (нечто вроде передвижного филиала Главного штаба). Эту свиту он размещает во дворце великого герцога (брата царицы) и с ее помощью пытается из Германии руководить как делами империи вообще, так и в особенности действиями своего наместника на Дальнем Востоке Алексеева.
Для Вильгельма, напрягавшего в те дни все усилия, чтобы связать Россию вооруженным конфликтом на Дальнем Востоке, появление русского центра власти на германской территории было даром неба. На глазах у его разведки и генерального штаба ежедневно проходит поток русской секретной информации на восток и обратно.
В герцогском дворце, кишащем шпионами кайзера (и первым среди них был сам гостеприимный герцог), русские офицеры день за днем отрабатывают штабную документацию, шифруют приказы и директивы, расшифровывают доклады и донесения, поступающие из Петербурга, Харбина и Порт-Артура. Изо дня в день немецкие дешифровальщики кладут кайзеру на стол копии перехватов. Он в курсе всех замышляемых ходов и маневров царского правительства на Дальнем Востоке, включая передвижения и боевую подготовку вооруженных сил. Вся переписка милого кузена лежит перед кайзером, как открытая карта. Он уверенно играет на обе стороны, сталкивая их и подстрекая.
Установлено, что перехваченную в Дармштадте информацию кайзер (по крайней мере, частично) передавал японскому генеральному штабу. Витте ужаснулся, узнав об этой "вакханалии беспечности" в компании, разбившей свой табор во дворце Эрнста Людвига Гессенского. Министра двора Фредерикса, прибывшего из Дармштадта в Петербург, Витте спросил, как тот может равнодушно взирать на столь преступное отношение к интересам государственной безопасности. Фредерикс возразил: он уже обратил внимание государя императора на опасность утечки и перехвата сведений, но тот ничего не пожелал изменить. Осталось без результата такое же предостережение, сделанное Витте Ламздорфу.
Современники свидетельствуют, что горечь потерь, причиненных внезапным и вероломным нападением японских милитаристов, переживала в 1904 году вся Россия. Было в сердцах простых людей много гнева и обиды. Возмущались честные люди в России и поведением царского правительства - его "безобразовским" авантюризмом и хищничеством, его слепотой, косностью и бездарностью, обрекавшими страну на слабость перед лицом внешней угрозы. Вестью о катастрофе на рейде Порт-Артура население было подавлено. Тщетно пытались в те дни власти и черная сотня вызвать промонархические манифестации - почти никто не пошел. Не видно было воодушевления на улице, не очень-то заметно оно было и во дворце.
Предвидения бедствий не было настолько, что когда прибывший из Бессарабии предводитель тамошнего дворянства Крупенский встревоженно спросил царя: что же будет теперь, после ночного разгрома эскадры на рейде Порт-Артура, тот небрежно бросил: "Ну, знаете, я вообще смотрю на все это, как на укус блохи".
То, что Николай с таким веселым пренебрежением назвал укусом японской блохи, обернулось длительной и кровопролитной войной. Она продолжалась девятнадцать месяцев; она стоила России четыреста тысяч человек убитыми, ранеными, больными и попавшими в плен; она обошлась стране в два с половиной миллиарда золотых рублей прямых военных расходов, не считая пятисот миллионов рублей, потерянных в виде отошедшего к Японии имущества и потопленных противником кораблей.
...

В то время как администрация Николая II пренебрегла элементарной подготовкой отпора возможному японскому нападению, положившись на "авось", рассчитывая "шапками закидать" японцев, вероятный противник довольно отчетливо просматривал русский военный и экономический механизмы, заранее засек его бреши и слабые узлы и с первых дней конфликта оказался в состоянии наносить безошибочные удары.
Сыграли на руку японцам и некоторые другие обстоятельства.
При численности кадровой армии в один миллион сто тысяч человек и обученных резервов в три с половиной миллиона Россия к январю 1904 года имела на Дальнем Востоке всего лишь девяносто восемь тысяч солдат и офицеров (кроме двадцати четырех тысяч человек на охране КВЖД). Эти силы были разбросаны на пространстве от Читы до Владивостока и от Благовещенска до Порт-Артура. Подкрепления поступали медленно и неровно. Лишь к началу ляоянского сражения численность русской полевой армии в Маньчжурии достигла ста пятидесяти тысяч человек.
Ее вооружение было слабым и по количеству, и по качеству. Первоначально (к январю 1904 года) в дальневосточных войсках насчитывалось сто семьдесят четыре полевых орудия и восемь (!) пулеметов. По скорострельности русская пушка превосходила японскую, но батареи снабжались только шрапнелью, гранат не получали. Вовсе не было гаубиц; мортир были единицы, и те устарелой конструкции, малой дальнобойности. Стрельбы с закрытых позиций русская дальневосточная артиллерия в первые месяцы войны фактически не знала. На считанные пулеметы в русской армии приходились сотни пулеметов в японской. Отставал технически флот. Программа военно-морского строительства оставалась к 1904 году незавершенной. Эскадры большей частью состояли из устарелых кораблей: со слабой артиллерией, низкой быстроходности, недостаточного бронирования.
Сказалась в ходе войны и удаленность театра от центральной России-то, чего Николай II и его генералы заранее в расчет возможного столкновения не взяли. Дальневосточную армию связывала с внутренними губерниями нитка единственной колеи Симбирской магистрали; в районе Байкала дорога осталась недостроенной. Пропускная способность транссибирской магистрали составляла всего три пары воинских эшелонов в сутки. На месте действующая армия не имела ни резервов живой силы, ни военно-промышленной базы; у противника то и другое было под рукой.
Не отвечал требованиям времени и уровень боевой подготовки в русских вооруженных силах, сконцентрированных на Дальнем Востоке. По старинке царь и его генералитет заботились главным образом о внешнем виде построений, стремились к эффекту парадов и маневров, остальным интересовались мало. По старинке практиковался сомкнутый строй под огнем противника, велась на поле боя залповая стрельба; заботы об индивидуальной подготовке стрелка не было, применяться к местности солдата не учили. Запасные, доставленные на маньчжурский фронт, с ходу скученными массами шли в бой, не зная свойств тут же полученной магазинной винтовки. Офицеры были подготовлены слабо: действовали, как правило, безынициативно, боясь ответственности. Особо тяжелыми последствиями обернулись пороки высшего командного состава. Одни военачальники, типа Е. И. Алексеева, не подходили к решению поставленных этой войной проблем уже по личным своим способностям, вернее, неспособности; другие, как Эверт, Маннергейм, Стессель, Скоропадский, Фок, Рожественский, тесно связанные с Германией, были внутренне слишком далеки от России и русского народа, чтобы действительно сильно хотеть победы, проявить уверенность и воодушевление, необходимые для ее достижения; третьим, типа А. Н. Куропаткина, не хватало смелости, воображения и воли. Отсюда - цепь неудач и провалов даже там, где их вполне можно было избежать. В своих расчетах эти люди неизменно преувеличивали численность японских сил, посеяли в армии манию страха перед японскими обходами и охватами и, постоянно прижимая войска к железнодорожной нитке, действительно давали японцам возможность совершать обходы и охваты.
"Генералы и полководцы оказались бездарностями и ничтожествами... писал Ленин в январе 1905 года в статье "Падение Порт-Артура". - Бюрократия гражданская и военная оказалась такой же тунеядствующей и продажной, как и во времена крепостного права. Офицерство оказалось необразованным, неразвитым, неподготовленным, лишенным тесной связи с солдатами и не пользующимся их доверием... Военное могущество самодержавной России оказалось мишурным. Царизм оказался помехой современной, на высоте новейших требований стоящей, организации военного дела..." И Ленин делал вывод: "Не русский народ, а самодержавие пришло к позорному поражению".
Нельзя сказать, что Николаю безразличны были течение и исход русско-японской войны. Прервав чтение рапортов и отчетов, он колесит по дорогам империи, инспектируя войска...
Всюду он инспектирует и напутствует воинские части, отправляемые на Дальний Восток; раздает солдатам и офицерам образа и крестики; участвует в церемониях освящения новых военных кораблей, начатых строительством или сходящих со стапелей. Генерал М. И. Драгомиров тогда острил:
"Бьем японцев образами наших святых, а они лупят нас снарядами и гранатами. Мы их образами, а они нас - гранатами. Ты его евангелием, а он тебя - пулей. Ничего себе война, веселенькая!"
Им же, Драгомировым, пущена была в оборот лаконичная злая острота:
- Война кое-каков с макаками...
Весть о падении Порт-Артура застала Николая в пути, на станции Барановичи.
Вечером он записывает в дневнике:
"Потрясающее известие от Стесселя о сдаче Порт-Артура японцам, ввиду громадных потерь и болезненности среди гарнизона и полного израсходования снарядов. Тяжело и больно, хотя оно и предвиделось, но хотелось верить, что армия выручит крепость. Защитники все герои и сделали все, что можно было предполагать. На то, значит, воля божья".
"Тяжело и больно"... Есть у него разные средства для восстановления душевного равновесия. Одно из них: стрельба по воронам.
Стреляет он мастерски, почти из любого положения: стоя у дворцового окна, с коня, а то даже и с велосипеда. Каждую свою снайперскую удачу он отмечает в дневнике. Период главных дальневосточных событий почему-то совпал с особенной вспышкой этой его страсти - убивать ворон. Дневник пестрит записями: "Убил сегодня ворону"... "Убил двух ворон"... "Поехал на велосипеде, с ходу подстрелил ворону"... Еще у меня три расстрелянных вороны"... "Гуляли с мама, искали грибы, убил трех ворон"... "Гулял долго пять ворон"...
Быть может, эта страстишка, для истинного охотника постыдная, и в самом деле служила ему душевной опорой в трудные минуты...
Из Порт-Артура поступает в Петербург весть о гибели флагманского броненосца "Петропавловск". Доложить царю о катастрофе должен К. Н. Рыдзевский, замещающий министра двора. Аудиенция назначена на три часа дня. Не без тревоги Рыдзевский ждет этого часа. Но вдруг - курьер из Зимнего: прием отменен. Рыдзевский облегченно вздыхает - хоть временно, но пронесло. Вскоре опять курьер - прием состоится в назначенный час.
"Приезжаю, - рассказывал потом Рыдзевский. - Оказывается, государь на панихиде по Макарове. Ну, думаю, еще хуже вышло все. Но вот служба кончается. Царь в морской форме возвращается из церкви, весело здоровается со мной, тянет за руку в кабинет и говорит, указывая на окна, в которых порхали крупные снежинки:
- Какая погода! Хорошо бы поохотиться, давно мы с вами не были на охоте. Сегодня что у нас - пятница? Хотите, завтра поедем?"
Рыдзевский смущен, бормочет что-то невнятное, спешит уйти. А по дороге, спускаясь по дворцовой лестнице, видит с площадки: царь стоит у окна, вскинув ружье, и прицеливается в стаю ворон, крутящихся в сером зимнем небе...
Стрелял он и настоящую дичь. Летом 1904 года, в дни Вафангоу и Ляояна, его занимает тетеревиная охота. Он записывает; "Убил двух тетеревей". Хорошо вообще поболтаться запросто, без цели, в загородной глуши. В те дни, когда Куропаткин из Маньчжурии засыпает его шифровками, показывающими всю глубину бездарности и провалов на поле боя генералов Штакельберга и Фока, он отмечает в дневнике: "Баловался на речке, по которой ходил голыми ногами".
Тем же летом:
"У меня случилось небольшое, но чувствительное горе: я лишился своего верного пса Имама".
Из дневниковых записей дней Цусимы (сражение произошло 14/27. мая)
"17 мая. Тяжелые и противоречивые известия приходят относительно неудачного боя в Цусимском проливе Гуляли вдвоем. Погода была чудная жаркая. Пили чай и обедали на балконе".
"19 мая. Теперь окончательно подтвердились ужасные сведения о гибели почти всей эскадры в двухдневном бою. Сам Рожественский, раненый взят в плен. День стоял дивный, что прибавляло еще больше грусти в душе. Завтракал Петя. Ездили верхом".
"20 мая. Было очень жарко. Утром слышался гром вдали. Завтракала Е. А. Нарышкина. Принял Трепов, Гулял и катался на байдарке".
...
Местом переговоров был избран американский городок Портсмут.
Через Портсмут к удушению русской революции - таков был замысел. Но получилось у организаторов замирения нечто иное: через Портсмут - к дальнейшему ожесточению народных масс, возмущенных дальневосточной авантюрой, к новым революционным потрясениям. Особенность обстановки в России состояла еще в том, что в события все шире вовлекались вооруженные силы. С востока движется в центр страны армия, взбудораженная позором неудач, который навлекли на нее царские генералы. Солдаты заражают своими настроениями население; и наоборот - под влиянием подъема рабочего движения в стране нарастают революционные настроения в армии. Ее возвращения с Дальнего Востока власти и хотят, и боятся. Отношение к ней дворцовых верхов двойственное. Они хотели бы бросить возвращающуюся армию на народ, ее штыками подавить революцию. Из тех же кругов раздаются голоса, что армию в центр страны пускать нельзя. Многие из офицеров, кто вел воинские эшелоны с Дальнего Востока, не знали, что происходит в центре России. Князь Васильчиков, после заключения мира возвратившийся со своим полком в Петербург, рассказывал Николаю II, что он "до самого Челябинска не знал точно, что делается в стране"; он думал, что "уже не застанет в ней царскую семью, которая, по слухам, будто бы бежала за границу", а премьера Витте вместе с его коллегами по кабинету "ожидал увидеть на Марсовом поле висящими на виселицах" (Витте, III-148). Но для того и был заключен Портсмутский мир, чтобы подобного не случилось. "По моему глубочайшему убеждению, - писал Витте, - если бы не был заключен Портсмутский мир, то последовали бы такие внешние и внутренние катастрофы, при которых не удержался бы на престоле дом Романовых".
Для того, следовательно, чтобы удержался на престоле дом Романовых, и в особенности для того, чтобы ему, Сергею Юльевичу, не повиснуть на Марсовом поле на перекладине, он и поехал за океан во главе мирной делегации.
Спервоначалу, собственно говоря, ведено было ехать не ему. Но как-то так вышло, что пока стрелка компаса показывала на разжигание войны и подыгрывание провокаторским шашням Вильгельма - охотников участвовать в игре было в Петербурге хоть отбавляй; когда же подошел час сесть за стол с японцами, получить из их рук для оплаты счет и вступить в диалог с ними желающих терпеть стыд и срам не оказалось. Задание было хлопотное, даже опасное: легко предвидеть, что тот, кто подпишет с японцами договор, в котором будут зафиксированы для России потери, особенно территориальные, рискует многим и лично - чего доброго, не снесет головы.
Сначала пост главы мирной делегации был предложен Муравьеву, послу в Риме. Муравьев было согласился, рассчитывая получить за миссию по крайней мере сто тысяч рублей. Когда же выяснилось, что на поездку, включая суточные, гостиничные и проездные, ассигновано всего пятнадцать тысяч, он отказался, сославшись на нездоровье. Предложили миссию Извольскому, послу в Копенгагене, - тоже отказался. Предложили Нелидову, послу в Париже, - и тот уклонился. Тогда Витте велит ехать Ламздорфу, напомнив, что представительство на мирной конференции больше всего соответствует компетенции министра иностранных дел, "не говоря уже о том, что он (Ламздорф) был одним из главных виновников войны" (II-394). Но воспротивился и обычно исполнительный служака Ламздорф: не слишком утруждая себя аргументацией, он просто возразил, что "оставить свой пост не может". Витте явился во дворец с жалобой, что намеченные кандидаты один за другим отказались. Николай, не долго думая, велел на эти пятнадцать тысяч рублей ехать самому Витте.
Позднее Витте вспоминал: "Так как я получил на поездку пятнадцать тысяч рублей и потом дополучил пять тысяч, всего двадцать тысяч рублей, то я должен был приплатить несколько десятков тысяч из собственного кармана". Как могло хватить казенных командировочных, жаловался Витте, если только за номер в портсмутской гостинице взимали с него триста восемьдесят рублей в сутки, и лишь по заключении договора, когда он перешел на положение частного лица, эту плату американцы снизили ему до восьмидесяти двух рублей в сутки (II-448).
...
Анализируя сущность русско-японской войны, В. И. Ленин относил ее к числу главных исторических вех того периода империалистической эпохи, который предшествовал первой мировой войне.
Дальневосточный пожар 1904-1905 годов был своего рода прелюдией к мировому пожару 1914-1918 годов.



Tags: Николай II, Русско-японская война
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments