Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Category:

Г. З. Иоффе о Колчаке

Из книги Генриха Зиновьевича Иоффе "Колчаковская авантюра и её крах".

В белоэмигрантской литературе Колчаку даются различные, порой противоречивые характеристики. Некоторые авторы отрицают стремление Колчака вернуть монархию. Другие не столь категоричны. О Колчаке они пишут как о человеке, далеком от политики, военном профессионале, готовом принять любую форму правления после достижения главной цели — победы над большевизмом. Собственно, источником этой версии являются показания самого Колчака на допросе в Иркутске (январь — февраль 1920 г.). Третьи (как, например, генерал М.А. Иностранцев, состоявший при «верховном правителе» в должности генерала для поручений) не сомневались, что Колчака не пленяет слава ни Вашингтона, ни Наполеона — строителей государств «на новых началах», что он — «русский Джордж Монк», генерал времен английской революции, генерал-реставратор, восстановивший на престоле династию Стюартов.
Но имеются другие источники, способствующие более полному выяснению истины. В архиве сохранились черновики писем Колчака, главным образом близкой ему А.В. Тимиревой и некоторым другим лицам, изложенные в форме дневника-исповеди: адмирал, по-видимому, был склонен к самонаблюдению и самоанализу, результаты которых считал нужным заносить на бумагу. Эти «дневниковые письма» позволяют внести существенные коррективы в мемуары белоэмигрантов и в показания Колчака на допросе. Так, из данных допроса следует, что крушение монархии в 1917 г. Колчак — тогда командовавший Черноморским флотом — «приветствовал всецело», «приветствовал революцию» и считал, что «будет установлен какой-нибудь республиканский образ правления», отвечающий «потребностям страны».
[Читать далее]
Утверждение о приверженности Колчака к республиканскому строю, конечно, является позднейшим преувеличением, но слова о готовности принять какой-нибудь «иной образ правления», вероятно, выражают его настроение. Интересно, что в своей автобиографии, сохранившейся в его личных бумагах периода «верховного правления», Колчак счел необходимым особо отметить следующее обстоятельство. Он пишет, что в конце 1916 г., когда в Крыму на лечении находился начальник штаба верховного главнокомандующего генерал М.В. Алексеев, они часто виделись и беседовали «о государственных вопросах, относящихся к периоду, непосредственно предшествующему революции». Определенная оппозиционность Алексеева к распутинскому «образу правления» последних Романовых является установленным фактом. Весьма вероятно, что оппозиционность такого рода разделял и Колчак, но она никак не шла дальше предположений о возможной смене одного монарха другим. Когда же обнаружилось, что Февральская революция пошла гораздо дальше платонических замыслов либералов, от былого генеральского фрондерства мало что осталось. Уже в мартовских письмах 1917 г., написанных в Севастополе или на крейсере «Императрица Екатерина» (как замечает Колчак, «по ходу в море»), он отмечал, что дни Февральской революции кажутся ему «кошмаром», что они стоили ему «невероятных усилий, особенно тяжелых, так как пришлось бороться с самим собою...». Он, привыкший иметь дело с массой, «организованной и приводимой в механическое состояние», чувствовал острую неприязнь к «истерической толпе» с ее «дешевыми восторгами», стремлением к «первобытной анархии». Такие чувства не оставляли Колчака и в дальнейшем; они усиливались по мере развития революционных событий во всей стране и на Черноморском флоте. Происходившее вокруг представлялось ему «политическим сумбуром и бедламом».
В середине апреля 1917 г. премьер-министр Г.Е. Львов вызвал Колчака для доклада. Он прибыл в Петроград как раз в канун Апрельской демонстрации, приведшей Временное правительство к глубокому кризису. Принял его военный министр А.И. Гучков. Колчаку был предложен перевод на Балтику на пост командующего (вместо вице-адмирала А.С. Максимова) с задачей «подтянуть» этот флот как наиболее революционно распропагандированный.
Во время пребывания в Петрограде Колчак посетил М.В. Родзянко и... Г.В. Плеханова. Последнее несколько неожиданно, но возможное недоумение рассеивается, когда мы узнаем, что адмирал просил Плеханова содействовать посылке на флот «хороших агитаторов», способных противостоять большевистской пропаганде. Затем Колчак побывал в Пскове, на совещании высшего командования, а после возвращения в столицу выяснилось, что его назначение на Балтику отпало, нужно возвращаться в Севастополь. Как следует из дневниковых записей, сделанных в начале мая, событием, которое больше всего потрясло его в петроградской поездке, стала Апрельская демонстрация. «Этого было достаточно, — писал Колчак, — чтобы прийти в отчаяние. Интересно отметить такую подробность. Во время апрельских событий на одном из правительственных совещаний Колчак впервые встретился с Корниловым, командовавшим тогда Петроградским военным округом. Корнилов заявил, что у него достаточно средств для вооруженного подавления революционного выступления в столице, и настоятельно просил правительство санкционировать такую меру. Как позднее признал Колчак, он полностью разделял точку зрения Корнилова.
Все это — важные свидетельства, раскрывающие февральские и послефевральские настроения отнюдь не только Колчака, но, пожалуй, большинства армейской верхушки: она еще готова была признать смену монарха, но выход на политическую арену революционной демократии, Советов, солдатских комитетов, разрушавших многовековой уклад жизни страны и армии, потряс и в какой-то мере деморализовал ее. В одном из писем, датированном серединой мая 1917 г., Колчак писал:
«...я солдат (не имеющий ничего общего с теми, кто носит звание солдатских депутатов), вся деятельность которого и жизнь определяются военными целями и идеалами. Мне приходится переживать трагедию падения этих идеалов, по моему убеждению, неизбежно связанную с государственной катастрофой...»
Нам нет необходимости сколько-нибудь подробно останавливаться на деятельности Колчака на посту командующего Черноморским флотом в мае — начале июня 1917 г. Весь смысл ее заключался в попытках парализовать неуклонно развивавшийся процесс революционизирования, большевизации черноморских моряков и портовиков, максимально ограничить функции избранных демократических организаций. Позднее, на допросе в Иркутске, Колчак выражал недоумение по поводу того, что такие его действия на флоте связывались с угрозой военной контрреволюции. Он доказывал матросам, что «вообще какой бы то ни было контрреволюции не существует в природе», потому что все старшие офицеры «лояльны в отношении правительства».
На этом пути его ждал неминуемый провал, и дело кончилось тем, что под угрозой ареста он вынужден был передать свой пост контр-адмиралу В.К. Лукину. Вольно или невольно спасая Колчака и его начальника штаба М.И. Смирнова от еще более худшего, Временное правительство потребовало их прибытия в Петроград, и в двадцатых числах июня они покинули Севастополь. Уезжал Колчак вместе с американским адмиралом Дж. Гленноном, входившим в состав специальной миссии Э. Рута, которая прибыла в Россию по указанию президента США В. Вильсона. Гленнона направили на Черноморский флот главным образом потому, что он считался «спокойным», в меньшей степени затронутым «беспорядками», чем флот Балтийский. Но события развивались столь стремительно, что, когда в середине июня Гленнон и его небольшой «штаб» прибыли в Севастополь, оказалось, что командующий флотом Колчак только что покинул свой пост в результате этих самых «беспорядков»... И вот теперь американский и русский адмиралы находились в одном вагоне поезда, увозившего их в Петроград. Имеются любопытные воспоминания лейтенанта Д. Федотова, прикомандированного морским ведомством к Гленнону, об этой поездке. «Колчак, — пишет он, — был в нервном состоянии и кипел негодованием как против Совета, так и против Временного правительства... Он был убежден, что Керенский постарается сделать из него козла отпущения, обвинив в том, что он не сумел сохранить дисциплину на флоте...»
Колчак и Смирнов проявили интерес к американской морской миссии, и Федотов предложил обратиться к Гленнону. На американского адмирала большое впечатление произвел план русского морского десанта на Босфор, о котором ему рассказал Колчак. Члену «команды» Гленнона капитану Кросли дали понять, что неплохо бы пригласить русского адмирала в США. Гленнон со своей стороны решил, что такое приглашение помимо возможности изучения и дальнейшей разработки секретного «босфорского плана» будет и «дружеским жестом» по отношению к правительству Керенского.
По прибытии в Петроград Колчак писал А.В. Тимиревой: «В субботу 17(30) июня я имел совершенно секретный и важный разговор с послом США Рутом и адмиралом Гленноном, результатом которого было решение мое принять участие в предполагаемых операциях американского флота. Делу был придан сразу весьма решительный характер, и я ухожу в ближайшем будущем в Нью-Йорк. Итак, я оказался в положении, близком к кондотьеру...»

...
В Шанхае пришлось задержаться из-за чумного карантина. Колчак по-прежнему жил замкнуто. Постоянным его собеседником стал японский полковник Хизахиде, знакомство с которым он свел еще в Иокогаме. Хизахиде служил военным атташе на Западном фронте, а затем вернулся в Японию через Скандинавию и Россию. Самурай, ярый последователь той самой воинствующей буддистской секты Зен, учение которой так привлекло Колчака, член «секретного пан-монгольского общества», Хизахиде оказал на русского адмирала большое влияние.
Японец, по словам Колчака, прибыл в Шанхай по делам, «связанным с восстанием против существующего правительства Небесной республики». Японский империалист проповедовал Колчаку то, что находило в его сердце самый горячий отклик: «Единственная форма государственного управления, отвечающая самому понятию о государстве, есть то, что принято называть милитаризмом... Ему противополагают понятие либерализма и демократии... Текущая война есть борьба демократического начала с милитаризмом, точнее, с аристократическим началом... Опасность — в моральном разложении, вызванном демократической идеологией и связанными с ней учениями пацифизма, социализма и интернационализма».
«Что такое демократия? — вещал японец. — Это развращенная народная масса, желающая власти, но власть не может принадлежать массам, большому числу в силу закона глупости числа... Государственный деятель во время войны должен быть военным по духу и направлению».
Комментируя эту фашистско-милитаристскую проповедь, Колчак писал, что ему нечего было возразить «японскому фанатику», «тяжелой справедливости его слов». «Революционная демократия захлебнется в собственной грязи, — пророчествовал Колчак, — или ее утопят в ее же крови. Другой будущности у нее нет. Нет возрождения нации помимо войны, и оно мыслимо только через войну. Будем ждать новой войны как единственного светлого будущего».
Милитаристский угар, в котором пребывал Колчак под влиянием книг «воинствующего буддизма» и разглагольствований фанатичного самурая, ввергал его в мистическое состояние. Еще тогда он стал поклоняться «культу холодной стали» сверкающего японского клинка. В мрачные для себя часы он доставал «клинок Котейсу» и долго смотрел на него, сидя в полутьме у камина. Слабый свет потухающих углей отражался на блестящей полосе клинка, и Колчаку казалось, что на его поверхности появляются какие-то тени, какие-то образы, «непрерывно сменяющиеся друг другом, точно струившаяся полоса дыма и тумана...».

Tags: Колчак
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments