Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Г. З. Иоффе о колчаковской внутренней политике

Из книги Генриха Зиновьевича Иоффе "Колчаковская авантюра и её крах".

Переворот 18 ноября ликвидировал «уфимскую конституцию» 23 сентября 1918 г., по которой законодательная власть вручалась пятичленной Директории, долженствующей передать ее к началу 1919 г. съезду членов Учредительного собрания, избранного в ноябре 1917 г. Сразу после переворота Совет министров, осуществлявший при Директории исполнительную власть, утвердил новую «конституцию» — «Положение о временном устройстве государственной власти в России». В соответствии с ним верховная государственная власть «во всем ее объеме» передавалась «верховному правителю»; ему также подчинялись все вооруженные силы.
Правда, титул «верховный правитель» сопровождался эпитетом «временный»; это означало, что по установлении в стране «законности и порядка» (т.е. после свержения Советской власти в общероссийском масштабе) власть должна быть передана некоему «представительному собранию», которое учредит форму государственного строя и примет основные законы страны. Вскоре после прихода к власти Колчак создал «Подготовительную комиссию по разработке вопросов всероссийского представительного собрания учредительного характера» (председателем ее был назначен кадет А. С. Белецкий (Белоруссов)). Это длинное, бюрократическое название, с одной стороны, порывало с самим термином «Учредительное собрание», вызывавшим ненависть у Колчака и его окружения, а с другой — по политическим и дипломатическим соображениям все же включало нечто отдаленно напоминающее его. В некоторых документах «подготовительной комиссии» иногда использовалось другое название — «национальное учредительное собрание». Такая неопределенность, конечно, не была случайной; она, так сказать, юридически давала военно-монархической верхушке возможность для политических махинаций с будущим «представительным органом». Некоторые члены комиссии неоднократно указывали Совету министров на то, что в этой неопределенности многие «ищут заднюю мысль». Материалы, сохранившиеся от «подготовительной комиссии», наглядно свидетельствуют о ее подлинной роли. Члены комиссии где-то на задворках добросовестно писали бумаги с проектами положения о будущем «представительном собрании учредительного характера», которыми мало кто интересовался. Все же небезынтересно посмотреть на то, в каком виде мыслился «хозяин земли русской» колчаковскими учредиловцами. Разработанные комиссией «общие положения» и многочисленные докладные записки на имя председателя Совета министров дают такую возможность.
Избирательное право предполагалось предоставить лицам не моложе 25 лет, поскольку-де «молодежь наименее государственна». Военнослужащие, по приказу Колчака от 21 ноября 1918 г. объявлявшиеся «вне политики», лишались права выборов; сформированной лично «верховным правителем» «национальной гвардии» вменялась лишь «почетная обязанность» охраны «национального учредительного собрания». Только населению крупных городов, согласно проектам, следовало дать право прямых выборов; остальному населению (т. е. подавляющему большинству) предлагалась двухстепенная система: сначала избирались выборщики, а затем члены «собрания».
[Читать далее]
...
Партийно-политическое лицо колчаковского Совета министров довольно метко охарактеризовал генерал А. Будберг, одно время занимавший пост управляющего военным министерством. Даже его, закоренелого монархиста, поражала «реакционность, неискренность и умышленная недоговоренность некоторых речей», произносимых министрами-кадетами и «социалистами». «Общее заключение из того, что я сегодня слышал,— записал Будберг в дневнике в июне 1919 г.,— сводится к выводу, что большинство Совета настроено враждебно против всяких общественных организаций... но в то же время боится поставить точки над «i» и получить упрек в недемократичности». Впрочем, дело даже не в партийности Совета министров, составлявшегося по принципу безусловной лояльности «верховному правителю».
Г. Гинс (о нем говорили, что у него никогда не узнаешь: то ли он тебя поцеловать хочет, то ли яду подсыпать) отмечал, что в послепереворотном статусе Совета министров заключалась некая неопределенность. С одной стороны, он сам явился источником власти «верховного правителя» и разделял с ним эту власть, так как участвовал в рассмотрении и обсуждении законов, а с другой — при концентрации всей власти в руках «правителя» фактически превращался в орган, «не ответственный за внутреннюю и внешнюю политику».
Это противоречие являлось неизбежным следствием не ограниченной законами единоличной диктаторской власти. Делами все больше и больше вершило не официальное правительство — Совет министров, а правительство, так сказать, неофициальное, в известной мере закулисное. Такую роль играл учрежденный в начале 1919 г. «Совет верховного правителя». В эту, по характеристике того же Гинса, «звездную палату» в разное время входили такие проходимцы, как «Ванька Каин» — Михайлов, черносотенцы Д. Лебедев, Г. Тельберг и др. Но помимо некоторых министров в заседаниях «Совета верховного правителя» участвовали и «политические деятели» вроде начальника личной канцелярии Колчака генерала Мартьянова, начальника личной охраны Колчака ротмистра Удинцова и др.
Главнокомандующий союзными войсками в Сибири французский генерал М. Жаннен писал в своем дневнике: «...давление на правительство оказывает группа министров во главе с Михайловым, Гинсом, Тельбергом; эта группа служит ширмой для синдиката спекулянтов и финансистов... Этот синдикат имеет чисто реакционную тенденцию. В нем, как и среди офицеров, наряду с монархистами или людьми, озлобленными потерями и страданиями, причиненными революцией, встречаются также и барышники». Генерал Будберг констатировал, что Колчак был «пленен ставочной и омской камарильей». Именно она и делала «большую политику», которая на практике оказывалась глубоко противоречивой.
С одной стороны, Колчак в своих официальных заявлениях клялся и божился, что не помышляет о полной реставрации. Но с другой стороны, стремясь осуществить свою главную цель — искоренить большевизм и ликвидировать Советскую власть. Колчак и его правительство последовательно и неотвратимо шли по пути реставрации режима, сокрушенного еще в Феврале 1917 г. Логика классовой борьбы не позволяла остановиться на «промежуточных станциях».
Перейдем теперь к характеристике той политики, которую проводили «верховный правитель» и его Совет министров.
...
Позднее, уже в эмиграции, когда бывшие военные и политические руководители «белой борьбы» искали объяснение своим поражениям, кадет Н. И. Астров в письме А. И. Деникину напомнил о «трагической шутке» А. В. Кривошеина — бывшего сподвижника П. А. Столыпина по аграрной реформе. Рассуждая о том, как в условиях гражданской войны белые могут решить «мучительный» для них земельный вопрос, Кривошеий говорил: «В этом вопросе нужно поступить так, как ответил Кутузов Александру I на вопрос последнего: может ли он победить Наполеона? На этот вопрос Кутузов ответил: победить не могу, а обмануть постараюсь».
Кривошеинская шутка указывала главный путь, по которому должна была идти аграрная политика контрреволюции: попытаться нейтрализовать эффект Октября не на прямых, а на глубоко обходных, фланговых путях.
...
Аграрные акты Советской власти объявлялись незаконными. В каком же случае тогда решение земельного вопроса, по мнению колчаковского правительства, могло считаться законным, кто мог придать ему законную силу? Некий «хозяин земли русской» — «Национальное российское собрание», которое будет созвано лишь после восстановления «порядка». Следовательно, кардинальное решение аграрной проблемы во всероссийском масштабе откладывалось на неопределенное будущее. Это обстоятельство имело важное значение: оно должно было дать колчаков-скому режиму столь необходимый для него выигрыш времени. В этом смысле Колчак (как «верховный правитель») инструктировал и другие белогвардейские правительства. Так, например, в телеграмме А. И. Деникину он особо подчеркивал, что из-за «сложности земельного вопроса» представляется «невозможным его разрешение до окончания гражданской войны».
...
Фактически (да и юридически) новые «пользователи» земли переводились на положение ее арендаторов. В «Объяснительной записке к законопроекту» отмечалось, что временный перевод «захватчиков» в арендаторы определенно укажет им, что «право собственности на эти земли им не принадлежит». Правда, тут же делалась прямо рассчитанная на крестьян оговорка: чтобы у них создавалась «уверенность для спокойной работы», за ними в будущем признавалось преимущественное право на приобретение находящейся в их пользовании земли.
Две цели преследовал этот шаг, пожалуй, наиболее «радикальный» в колчаковском подходе к аграрному вопросу. Прежде всего — политическую: правительство всеми силами стремилось показать, что оно «не думает о реставрации старого положения вещей». Но была в этом шаге и вынужденная экономическая необходимость: в условиях военных действий Колчаку нужно было максимально использовать сельскохозяйственные угодья для обеспечения нужд армии.
...
Когда рассмотренные нами аграрные законопроекты были переданы в юрисконсульскую часть министерства земледелия, она без особого труда усмотрела их глубокую внутреннюю противоречивость. С одной стороны, указывали авторы юридического заключения, окончательное решение аграрного вопроса правительство передает будущему «Национальному собранию», а с другой — в ряде документов вообще ничего не говорит об этом и не оговаривает предлагаемые им мероприятия как временные. Документы эти, делала вывод юрисконсульская часть, «являются совершенно отдельными проектами, построенными на разных основных началах, частью существенно противоречащих друг другу. И Совет министров, не впадая ни в какое противоречие, может принять один и отвергнуть другой».
...
Напрасно Колчак, действуя по законам бонапартистской демагогии, взывал к «крестьянам-сибирякам». В сентябре 1919 г. он «повелел» собрать в Омске съезд «выборных от народа» (по два человека от каждой волости), чтобы дать на нем крестьянам указания, как им «жить и работать спокойно, по правде божьей, на пользу себе, и ближнему, и всему государству».
Никто не обращал внимания на эти «обращения». Сохранились весьма ценные для историка обзоры сводок отдела печати управления делами «верховного правителя», характеризующие политические настроения в «колча-кии». Согласно этим обзорам, массы крестьян были настроены «оппозиционно и антигосударственно». В их среде неуклонно росло недовольство, причинами которого были бесчинства карателей, расправлявшихся и с правым, и с виноватым, «беспощадное взыскивание податей и недоимок», бесчисленные поборы, а проще сказать, грабежи, учиняемые белогвардейцами, и т. п. Все это свидетельствует о том, что на деле колчаковцы вели себя в деревне отнюдь не по правилам, выработанным в их же министерстве земледелия. Бывшие владельцы «огнем и мечом» возвращали свое, невзирая ни на какие законы.
В силу ряда причин (прежде всего недовольства продразверсткой) среднее крестьянство, в том числе и Сибири, весной и летом 1918 г. колебнулось в сторону контрреволюции. Но как указывал В. И. Ленин, сравнение колчаков-ского режима с Советской властью быстро отрезвило крестьянские массы. Уже к концу 1918 — началу 1919 г. обозначился их поворот на сторону Советской власти, что проявилось в антиколчаковском партизанском движении, охватившем огромные районы Урала, Сибири и Дальнего Востока.
Если на аграрной политике колчаковского режима явственно видны следы растерянности и неуверенности в эффективности ее результатов, то на «рабочей политике» «верховного правителя» лежит четкая печать безнадежности.
Еще в октябре 1918 г., т.е. примерно за месяц до колчаковского переворота, докладная записка Иркутского комиссариата труда, направленная в «центр», в таких непроглядно пессимистических тонах рисовала положение пролетариата Сибири: «В настоящее время в промышленных предприятиях наблюдается такой хаос, рабочие находятся в таком положении, что если бы руководствоваться хотя бы законами о промышленном труде дореволюционного времени, то пришлось бы ответственных управителей громаднейшего большинства фабрик и заводов предать суду за нарушение этих законов». Записка констатировала, что санитарные условия на предприятиях «ниже всякой критики», полностью отсутствуют меры предохранения от несчастных случаев, законы о женском и детском труде «находятся в полном забвении», а в отношениях между «нанимателем и нанимаемыми» господствует полнейший произвол. Таким был результат хозяйничанья «демократической контрреволюции» в сфере промышленного производства и в рабочем вопросе.
В «верхах» «колчакии» отлично понимали, что завоевать на свою сторону пролетарскую массу — дело бесконечно трудное, если не невозможное. В сводках управления делами «верховного правителя» за 1919 г. неоднократно констатировалось: рабочие не скрывают своих симпатий к большевикам, ждут их, «как светлого дня»; «являются наиболее революционно настроенной группой населения», с готовностью откликающейся на большевистскую пропаганду.
...
По свидетельству многих мемуаристов, министерство труда «так и осталось в эмбриональном состоянии», влачило жалкое существование: все оно в полном составе размещалось в одной комнате, где-то в бывших торговых рядах. Другие ведомства мало считались с ним, и на груды бумаг, исходивших из его отделов, далеко не всегда считали нужным отвечать. Министерство быстро превратилось в насквозь бюрократическое учреждение, в сущности работавшее на холостом ходу.
В справке, составленной для премьер-министра Вологодского, указывалось, что социальная политика министерства труда определяется двумя основными принципами. Во-первых, признанием того, что положение рабочего класса может быть улучшено только тогда, когда «в стране будет развиваться промышленность, дающая должный простор применению наемного труда». Во-вторых, безусловным требованием того, что «все рабочее движение должно протекать в рамках строго организованной государственности». Практически это означало, что берется курс на всемерную поддержку буржуазии, предпринимателей и на подчинение требований рабочего класса их интересам.
В осуществление первого принципа министерство, как указывалось в справке, «резко отрицательно относится к многообразным и непродуманным поборам с буржуазии, которые во времена Советской власти были так заманчивы для пролетариата...». Отменялись взносы на содержание профсоюзов, органов рабочего контроля (система которого «безусловно отрицалась»); предполагалось значительно уменьшить вклады на больничные кассы и т. д.
Но особое внимание министерство уделяло реализации второго принципа. Как неоднократно заявлял Шумиловский, основная задача министерства и его представителей на местах — инспекторов труда состояла в том, чтобы искоренить большевизм, парализовать «противогосударственные тенденции» в рабочем движении и перевести его в русло чисто «деловой», «практической» работы, ничего общего не имеющей с политикой. Эта линия опиралась, с одной стороны, на беспощадное искоренение октябрьских завоеваний пролетариата, начатое еще эсеровскими правительствами (денационализация, ликвидация революционных рабочих организаций), а с другой — на использование рабочего законодательства, доставшегося Временному Сибирскому правительству, Директории и Колчаку от царизма и в большей степени — от послефевральского буржуазного Временного правительства. В это «рабочее законодательство» вносились лишь некоторые «технические» поправки.
Еще перед самым переворотом, 14 ноября 1918 г., «директоральный» Совет министров утвердил закон о биржах труда, который вошел в силу уже при Колчаке. Их основная функция сводилась к учету непрерывно возраставшего числа безработных и содействию в найме рабочей силы. Советы бирж, как правило, состояли из двух представителей от профсоюзов, двух — от «торгово-промышленного класса» и по одному — от городской думы, земства и министерства труда. Таким образом, в этих «пролетарских органах» явно преобладали непролетарские элементы (пять против двух).
8 января 1919 г. Совет министров (уже колчаковский) утвердил закон о больничных кассах — органах страхования рабочих. Министерство труда вынуждено было признать, что после свержения Советской власти больничные кассы «оказались в крайне тяжелых условиях»: большинство предпринимателей резко снизили свои вклады в кассы, а многие вообще перестали их вносить. Не помогали даже «принудительные меры», хотя предпринимательские взносы официально были снижены до 5%. Закон 8 января пытался вернуть больничные кассы к состоянию, «бывшему при Керенском». В соответствии с ним значительную часть средств в кассы должны были вносить сами рабочие; предприниматели по-прежнему уклонялись от внесения своей урезанной доли. Но это не помешало им настойчиво требовать введения в правление касс своих представителей и представителей властей, и тут они находили полную поддержку министерства труда.
Для разбора постоянно возникавших конфликтов между рабочими и предпринимателями создавались примирительные камеры, третейские суды и т. п., также обычно бравшие сторону капиталистов. Не посмело посягнуть колчаковское «верховное правление» и на одно из важнейших послефевральских завоеваний пролетариата — 8-часовой рабочий день. Было объявлено, что министерство труда готовит соответствующий проект закона, но принят он так и не был. Фактически же предприниматели, поддержанные властями, под разными предлогами ликвидировали 8-часовой рабочий день.
...
...внешний декорум «демократичности» колчаковского правительства в «рабочем вопросе» был как будто налицо. На первый взгляд могло сложиться впечатление, что в рабочем вопросе Колчак продолжал линию буржуазного Временного правительства. Но только на первый взгляд. В делах министерства труда сохранилась масса интереснейших документов, проливающих яркий свет на то, что творилось в действительности.
В январе 1919 г. Шумиловский обратился с письмом в министерство внутренних дел, в котором в общем виде характеризовал работу профсоюзов и еще раз высказывал свою точку зрения относительно желательной политики по отношению к ним. Министр утверждал, что «оздоровление» рабочего класса, несомненно, уже началось, что большинство профсоюзов лояльно сотрудничают с министерством труда, его органами на местах, а также с больничными кассами, биржами труда и т. п. И тем не менее, констатировал Шумиловский далее, они нередко подвергаются «репрессиям и терроризированию» со стороны властей, прежде всего военных.
...
Однако даже эти профсоюзы, руководимые «лояльнооппозиционными» меньшевиками и контролируемые пепеляевскими чиновниками, вызывали сильнейшее раздражение и злобу у монархически настроенной военщины. В материалах министерства труда имеются поразительные по своей откровенности «отношения» Шумиловского, направленные им в разное время в военное министерство по вопросу о положении сибирских профсоюзов. Первое письмо отправлено еще при Директории (2 ноября 1918 г.). В нем Шумиловский сообщал, что к нему отовсюду поступают сведения о «значительных стеснениях» профессиональных организаций со стороны военных властей. Да, конечно, он знает, что некоторые из профсоюзов являются «легальным убежищем большевизма» и с ними должна вестись «беспощадная борьба», но другие (а их большинство) преследуют исключительно экономические цели и потому «отводят рабочее движение от бесплодных политических прений в русло деловой работы». Ввиду этого «рабочий министр» просил «более осторожно (!) применять репрессивные меры к профессиональным союзам». Никакого ответа, по-видимому, не последовало, так как в начале января 1919 г. (уже при Колчаке) Шумиловский вновь обратился в военное министерство с раболепной просьбой «более осторожного применения репрессий».
Но «осторожных репрессий» у колчаковщины не получалось. В том же январе исполком Совета профессиональных союзов Сибири сообщал в министерство труда, что повсюду от Урала и до Владивостока идет «усиленное преследование профсоюзов», выражающееся в арестах и избиениях профсоюзных работников, закрытии и ограблении профсоюзных помещений и т. п. Весной 1919 г. (в апреле), а затем летом (в июне) исполком Совета профсоюзов вновь сообщал министерству труда о «бесчинствах, насилии и преследовании как в отношении профессиональных союзов и их руководителей, так и в отношении отдельных рабочих, творимых властями на местах». Губернские, областные и уездные инспекторы труда, призванные осуществлять надзор за исполнением законов о труде, оказывались полностью бессильными что-либо сделать, чтобы остановить разгул бесчинств. При этом, как особо подчеркивалось в обращениях исполкома, «борьба идет не с большевизмом, а с профессиональными союзами... независимо от того, какую работу ведет профсоюз».
Бесчисленные протоколы и жалобы, свидетельствующие о полном произволе администрации, военных и милицейских отрядов, прилагались к этим обращениям. При ведем только одно, весьма типичное и характерное. Некий Узюмов, как он именует себя,— председатель рудничного отдела Союза рабочих металлистов — в марте 1919 г. слезно жаловался в окружное правление союза Златоустов-ского горного округа (оттуда его жалоба, видимо, и была переправлена в министерство труда): на рудник явился отряд во главе с поручиком Кузьминым и, узнав, что Узюмов — «профсоюзный деятель», приказал «всыпать» ему 25 плетей, после чего «солдаты мигом приступили к наказанию». Узюмов не столько переживал факт избиения, сколько, по его мнению, необоснованность наказания. В своем заявлении он клялся и божился, что всегда «боролся с игом большевизма».
Бедный Узюмов не хотел понять, что для монархических офицеров из армии «верховного правителя» слова «рабочий» и «профсоюз» были идентичны слову «большевик». Состоишь в профсоюзе да еще ходишь в каких-то «председателях» — получай плети — таков был прямолинейный ход их мысли.
Исполком Совета профессиональных союзов Сибири прямо писал Шумиловскому, что «все военные и гражданские учреждения и инстанции на местах выработали себе по отношению к профессиональным организациям рабочего класса вполне определенный отрицательно-боевой взгляд». Что мог ответить Шумиловский? Его реляции в военное министерство не получали ответа. И он успокаивал профсоюзных деятелей из Совета жалким обещанием создать междуведомственную комиссию, которая «ставит своей задачей выработку единообразной политики по отношению к рабочим организациям». Поручики Кузьмины плевать хотели на эту комиссию, даже если бы она и была создана.
Осенью 1919 г. в докладной записке Вологодскому Шумиловский фактически признавал полный крах своей рабочей политики. «...Я должен,— писал он,— констатировать полное крушение моих прежних надежд... Министерство труда оказалось в положении инородного тела, с которым не может сжиться общественный организм, взятый в его целом». И далее Шумиловский сообщал о гонениях и преследованиях его «агентов», на которых смотрят как на «сохранившихся по какому-то недоразумению пережитков советских порядков». Их арестовывают, предают военно-полевому суду; «систематически отвергаются даже самые скромные попытки... внести частичные улучшения в социальную обстановку». Излагая все это, Шумиловский вновь просил об отставке. И снова взял ее обратно, продолжая покорно плестись в колчаковском обозе.
Между тем положение пролетариата после свержения Советской власти в Сибири и на Дальнем Востоке неуклонно ухудшалось. Экономическая разруха, рост безработицы приводили к падению реальной заработной платы рабочих. Денежная реформа сибирского «финансового гения» Михайлова привела к невероятной инфляции. Введенные им новые денежные знаки на сумму 4 млрд. рублей быстро превратились, как говорили в Сибири, в «запачканные бумажки». Цены катастрофически росли. Даже колчаковский «Правительственный вестник» вынужден был признать, что «далеко не всегда заработная плата поспевает за прожиточным минимумом... Существуют категории рабочих, которые должны перебиваться на так называемом полуголодном или голодном минимуме».
Результатом были восстания (в большинстве случаев руководимые большевиками), сотрясавшие «империю» Колчака. Мы уже писали об омском восстании в двадцатых числах декабря 1918 г. Вслед за ним произошли Канско-Иланское (27 декабря 1918 г.), Бодайбинское (26 января 1919 г.), Тюменское (13 марта), Кольчугинское (7 апреля), Красноярское (12 августа 1919 г.) и другие восстания.
Для краткой характеристики колчаковского режима следует сказать еще несколько слов о его национальной политике. В ней таилось такое же глубокое внутреннее противоречие, как и в политике аграрной и рабочей. Действуя под лозунгом «единой и неделимой России», Колчак в то же время не мог не учитывать разбуженного революцией стремления народов бывшей Российской империи к свободе и независимости. Сразу же после переворота министр иностранных дел Ю. Ключников сделал заявление, в котором «самоопределение народов» не отвергалось «как идеал», но тут же подчеркивалось, что «крайние выводы из него» (образование самостоятельных государств на территории бывшей Российской империи.— Г. И.) «не привлекают уже больше общественного внимания России».
Выходом из создавшейся коллизии была все та же знакомая нам «спасительная» отсылка к «Национальному (или Учредительному) собранию», которое Колчак обещал собрать после того, как в стране будут установлены «законность и порядок». В этом духе по его поручению действовало и «Русское политическое совещание» в Париже. В начале марта оно изложило общую точку зрения в вопросе о национальных окраинах. Затем в течение апреля—мая последовали его декларации о русско-польских и русско-финских отношениях, о прибалтийских «провинциях» и др. Но все эти декларации и разъяснения не находили отклика у делегаций буржуазных правительств «окраинных народов» на Версальской мирной конференции. В июне делегации Азербайджана, Эстонии, Грузии, Латвии, Северного Кавказа, Белоруссии и Украины выступили с заявлением о немедленном признании их независимости. Одна из главных причин этого, по мнению Чайковского, состояла в том, что белые правительства и их представитель Сазонов продолжали «понимать задачу собирания русского государства в смысле приемов 16 и 17 веков, что ставит все дело... на мертвую точку».
Пожалуй, полнее всего колчаковское правительство очертило свою национальную политику в ответе на союзническую ноту летом 1919 г. (подробнее о ней речь пойдет ниже). В нем было еще раз подчеркнуто, что решение всех кардинальных вопросов «послереволюционного бытия» России будет принадлежать Учредительному или «национальному» собранию. Не составит исключения и национальная проблема. Будучи вынужденным продемонстрировать перед союзниками антиреставрационный характер своего правления, Колчак по сути дела проводил весьма двусмысленную политику в отношении народов бывшей Российской империи. Омское правительство готово было признать фактически существующее финляндское правительство и обеспечить ему полную независимость во внутренних вопросах; однако окончательное решение о Финляндии будет принадлежать Учредительному собранию.
Спустя некоторое время Колчак наглядно показал, что стоят его двусмысленные обещания в отношении Финляндии.
Во время подготовки второго наступления генерала Юденича на Петроград Маннергейм довел до сведения Колчака, что он согласен двинуть в поддержку Юденичу 100-тысячную армию. Единственным условием он ставил официальную декларацию «верховного правителя» о признании независимости Финляндии. Напрасно сам Юденич, члены «Русского политического совещания» в Париже и дипломатические советники в Омске доказывали ему, что такое заявление ровным счетом ничего не будет значить, что от него под благовидным предлогом можно будет отказаться и т. п. Ничего не помогло. Колчак твердо стоял на своем, заявляя, что идеей единой и неделимой России он не поступится ни при каких обстоятельствах и ни за какие «минутные выгоды». Военный министр генерал Будберг с негодованием записал в своем дневнике: «Какой ужас и какой идиотизм».
...
В том же самом ответе на союзническую ноту Колчак в самом общем виде разъяснял позицию своего правительства в вопросе местного самоуправления. Он заявлял, что его режим не ставит каких-либо препятствий городским думам и земским управлениям; напротив, оказывает им широкую поддержку. Но это было сказано главным образом для «внешнего употребления». Реальная же политика в сфере самоуправления, проводившаяся министерством внутренних дел (министры-кадеты Гаттенбергер, затем В. Пепеляев), направлялась к всемерному ограничению деятельности органов местного самоуправления. Всевозможные цензы были значительно повышены, с тем чтобы оградить городские думы и земские управы от «наплыва» представителей трудовых слоев. Выступая 16 февраля 1919 г. перед «общественностью» Екатеринбурга, Колчак заявил, что новые выборы в органы самоуправления предусматривают повышение возрастного ценза, введение «условия оседлости», отмену пропорциональной избирательной системы.
Как писала 21 марта 1919 г. мариинская газета «Звено», при царе власти имели право «пресекать преступления» органов местного самоуправления; теперь же они получили право не только «пресекать», но и «предупреждать» их. Результатом явился почти полный абсентеизм населения в ходе выборов, проводившихся летом 1919 г. там, где их удалось провести. Думы и земства оказались в руках преимущественно буржуазно-кадетских элементов.
...
...даже такие органы местного самоуправления, где большинство принадлежало кадетам и кадетствующим, «разбавленным» «умеренными социалистами», изображавшими «оппозицию» режиму за его отход от «демократизма», не устраивали колчаковские власти. Они постоянно ужесточали административный и полицейский контроль на местах. Став в декабре 1918 г. директором департамента милиции, а затем и министром внутренних дел, Пепеляев развил бурную деятельность, показывая, что и из кадетов могут получиться охранники не хуже царских. В феврале 1919 г. он провел указ о формировании «отрядов особого назначения» при МВД. Они могли создаваться в губерниях и областях численностью до 1000 человек. Их задача формулировалась достаточно широко — «борьба с мятежниками». В марте были учреждены органы «государственной охраны», подчинявшиеся управляющим губерний или областей и имевшие целью борьбу с лицами, совершающими политические преступления.
Еще через месяц последовал закон, разрешавший набирать «милицейские команды» на частные средства, оплачиваемые отдельными предприятиями и учреждениями, желающими иметь собственную, «дополнительную» охрану. Наконец, в мае Совет министров принял закон о структуре и функциях городской и уездной милиции. Термин «полиция» был изъят, чтобы не возникало прямых ассоциаций с царским прошлым, но в инструкции о формировании милицейских команд специально подчеркивалось, что доступ в них бывшим полицейским чинам должен быть практически беспрепятственным. Такова была двойная или даже тройная система, направленная на охранение режима от «посягательств и покушений». И это — не считая карательных воинских частей, действовавших по всей Сибири, и так называемых отделов военного контроля, т. е. контрразведки.
О характере деятельности всех этих охранительных органов свидетельствуют бесчисленные донесения с мест. Архивные папки департамента милиции МВД и других «подлежащих учреждений» просто пухли от прошений, жалоб, донесений и т. п., рассказывающих о насилиях, грабежах, издевательствах, чинимых милицией, отрядами особого назначения, военным контролем. 30 сентября 1919 г. министр внутренних дел В. Пепеляев подписал циркулярное письмо управляющим губерний и областей. В нем признавалось, что «преступные деяния милиционеров (насилия до убийства включительно, присвоение чужого имущества, вымогательство и т. д.) вооружают население против милиции, подрывают в нем вообще доверие к правительственной власти...».



Tags: Белые, Гражданская война, Колчак, Крестьяне, Рабочие
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments