Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Джон Уорд об интервенции и гражданской войне

Из книги начальника английского экспедиционного отряда Джона Уорда "Союзная интервенция в Сибири 1918-1919 гг.".

Колчака погубили не столько действия его врагов, сколько глупость и небрежность его союзных друзей.
...
...однажды утром, в ноябре 1917 г., я получил приказ приготовиться и подготовить людей для следования в неизвестном направлении. Во время совещаний обнаружилось, что батальон подлежит отправке в очень холодный климат, а затем выяснилось, что мы едем во Владивосток.
/От себя: выходит, интервенция планировалась сразу же, как только свершилась революция./
...
Японцы никогда не совещались со своими союзниками и никогда не сообщали им о каком нибудь своем передвижении, пока оно не совершилось. С чешскими командирами они обращались недостаточно вежливо, а вагоны английских офицеров наводнялись их рядовыми, которые дерзко спрашивали, что нам нужно в Сибири и когда мы предполагаем отправиться домой; но наивысшее презрение они питали к русскому народу. Этих несчастных людей они сбрасывали с железнодорожных платформ, пуская в ход приклады своих винтовок как против женщин, так и мужчин, обращаясь с ними точь-в-точь, как с племенем покоренных готтентотов. Я не понимал такого поведения со стороны нашего восточного союзника и чувствовал, что это могло быть только безответственным буянством и озорством нескольких солдат и офицеров. Позже оказалось, что это было общей политикой японской армии обращаться с каждым свысока; они превосходно усвоили эти уроки у современных гуннов.
Я приведу два примера, не ярких и не единственных, но о которых без сомнения имеются официальные протоколы. Я стоял в Никольске на платформе, ожидая поезда; кругом была толпа русских; недалеко находился японский часовой. Вдруг он бросился вперед и ударил прикладом своей винтовки в спину русского офицера; последний упал плашмя, катаясь от боли по полу, между тем как японец, скаля зубы, взял ружье «на караул». Хотя кругом стояло не мало народа, ни у одного из русских не хватило духу пристрелить японца; не желая вмешиваться, я ничего не предпринял, но наблюдал, что будет дальше. Десять минут спустя другой японский часовой повторил то же самое, но на этот раз жертвой была хорошо одетая русская дама. Русские были так запуганы, что даже ее друзья побоялись помочь ей. Я подошел, чтобы помочь; японец отстранился, но продолжал смеяться, точно все (это было милой шуткой. К нам подошло несколько английских солдат, и японец заметил, что дело начинает принимать серьезный оборот. Я отправился в японскую-главную квартиру, находившуюся недалеко в вагоне, и донес о происшедшем. Офицер казался удивленным, что я вступился за каких-то русских, которые, как он сказал, могли быть большевиками,- кто их знает, - и осведомился, не испытал ли я какой нибудь неприятности от часового. Я отвечал, что первый же японец, который дотронется в моем присутствии до английского офицера или солдата, будет убит на месте. Это повидимому удивило японского офицера, который указал на то, что они оккупировали Сибирь и имеют право делать все, что им угодно.
[Читать далее]
...
Я постарался внушить своим солдатам отдавать честь каждому японскому офицеру и быть как можно вежливее с каждым японским солдатом, что они буквально и выполняли. Скоро я обратил внимание на то, что только в редких случаях японский офицер брал на себя труд отдать ответную честь моим солдатам и еще реже японский солдат приветствовал английского офицера; всего чаще он отвечал презрительной гримасой. Скажу вполне откровенно, что я восхищался преданностью японцев своим воинским обязанностям, но невозможно пройти мимо их упорной дерзости по отношению к тем, кто стремится сохранить с ними мир и дружбу. К сожалению, правда, что они были введены в заблуждение своей уверенностью, что Германия предназначена управлять миром, поверив чему они стали брать пример с этого ужасного образца. Они совершенно открыто бахвалятся, что они «германцы востока».
...
Интимная сторона русской семейной жизни обнажалась передо мною сверху до низу со всем ее романтизмом, средневековым укладом и грязной подкладкой насилия и суеверия.
...
Безошибочно можно сказать, что большевизм существовал по милости старого режима. У мужика была земля, но русский рабочий не имел ничего. Ни один из тысячи человек не мог бы отличить одну букву азбуки от другой. Рабочий был в полном пренебрежении у государства. Во всем своде русских законов не было ни одного существенного закона, регулирующего условия труда или жизни рабочего.
...
Невозможно и ожидать, чтобы результаты сотен лет тирании и скверного управления могли быть сразу же устранены по мановению дипломатического жезла. Сибирское правительство состояло из людей «старого закала», революционеров и монархистов, и находило свою поддержку в желании народа избежать дальнейшего кровопролития; оно находилось под охраной казаков-монархистов, настолько же непризнающих никаких законову насколько они храбры. Напротив, Уфимская Директория вела свою власть от умеренной партии социалистов- революционеров и состояла из «интеллигенции» - республиканцев, визионеров, непрактичных людей. Керенский является во всех отношениях лучшим экземпляром этого класса, многоречивого, но бесполезного, как только дело касается практической строительной работы. Эти люди обвиняли казаков за их безотчетную лояльность, а офицеров армии за все преступления, в которых виноваты цари, и в худшие дни Второй Революции они травили их, подобно крысам, в подвалах и на улицах. Офицеры и казаки в свою очередь проклинали Керенского и социалистов-революционеров за расстройство старой армии, за то, что именно они развели в стране анархию и большевизм.
Не может быть никаких сомнений, к кому надлежит отнести порицание. Керенский в глазах всех слоев русского общества является причиной всех бедствий. Они думают, правильно или нет, - другое дело, что в высший момент, когда судьбы нации и страны были вверены ему, он изменил общественному доверию; что если бы он обладал десятою частью смелости Ленина или Троцкого, миллионы русского народа были бы избавлены от положения худшего, чем смерть.
...
...говорил генерал Болдырев, главнокомандующий новой русской армией и военный член Уфимской Директории. У него был вид грузного, бравого и глупого русского офицера; он не особенно мозговат; хитер, но не ловок. Впрочем, я мог поверить ему больше чем обычно-честному человеку. Последним говорил адмирал Колчак, высказавший несколько коротких сентенций. Его слова были покрыты очень немногочисленными возгласами одобрения... Теперь я был вполне удовлетворен, что новое русское правительство было комбинацией, которая не имела устойчивости, и принял строжайшие меры, чтобы моя часть не была увлечена при его неожиданном падении.
...
Союзники двинули вперед военные запасы, предназначенные для новых армий, сражающихся с террористами вдоль уральского фронта, но скоро стало известно, что вооружение не дошло до своего прямого назначения. Линия фронта оказалась без оружия и снаряжения, в которых ощущалась огромнейшая нужда, а милиция в тылу, под наблюдением социалистов-революционеров, была укомплектована в полки и снабжена всем необходимым. Призывы с фронта к генералу Болдыреву, социал-революционному главнокомандующему, не достигали цели, и дела приняли серьезный оборот. Адмирал Колчак, как военный министр, представлял требования генералу Болдыреву, подкрепляя их самым определенным образом. Болдырев много распространялся на этот счет, заявляя, что требования с фронта фиктивны. После одного из таких споров он известил адмирала, что это вовсе не его дело, добавив, что группа социалистов-революционеров была принуждена одной союзной державой включить адмирала в состав правительства, что они согласились на это только для того, чтобы обеспечить за собой признание союзников и их помощь, и что он останется членом правительства, поскольку не будет вмешиваться в дела, от которых он нарочито отстранен решением Директории. Адмирал Колчак в ответ на это пытался добиться отставки, но в конце концов согласился взять ее обратно для того, чтобы сохранить видимость гармонии перед союзными державами.
...
Ни один русский чиновник не подумает сделать что-нибудь прямо, если существует какой нибудь извилистый путь, который приведет его к цели.
...
Мне не хотелось верить рассказам о несказанных ужасах, которым подверглись женщины царской семьи, но об этом говорили категорически. Лучше всего не верить ничему, о чем слышишь в России, и даже то, что видишь, в действительности не всегда таково, каким оно кажется.
...
...какой-то рабочий, возвратившийся эмигрант, заговорил с Мурманом на хорошем английском языке. Он спросил, кто все эти офицеры и о чем все они говорят, и когда мой слуга ответил ему, что он не знает, эмигрант сказал: «Все это, конечно, хорошо, если только они не собираются восстановить старого режима; но если таковы их намерения, я могу сказать им, что Россия никогда не согласится снова жить при старом режиме».
Я подумал и думаю теперь, что в словах этого рабочего мне слышался подлинный голос России.
...
Адмирал спросил меня, является ли в Англии военный министр ответственным за снабжение армии одеждой, экипировкой и за общее положение британской армии. Я ответил, что в Англии военный министр несет ответственность перед кабинетом, а через парламент перед страной за снабжение британской армии всем необходимым. Он ответил: «Что подумали бы вы в Англии, если бы Главнокомандующий сказал военному министру, что все эти вещи вовсе его не касаются, что он может иметь при себе небольшое управление из двух чиновников, а не штаб; что Директория (а в вашем случае Кабинет) нуждается только в титуле военного министра и что чем меньше он будет вмешиваться в дела своего департамента, тем будет лучше для всего остального».
...
Положение в Омске в это время было просто неописуемое. Каждую ночь, как только темнело, начинали раздаваться ружейные и револьверные выстрелы, крики по всем направлениям. Наутро санитарные двуколки поднимали от пяти до двадцати мертвых офицеров. Не было ни полиции, ни судов, ни закона, ни чего-нибудь подобного. В отчаянии офицеры группировались вместе и без разбора мстили населению, которое считали ответственным за убийство своих сотоварищей.
...
Верховный правитель издал ряд приказов к различным частям русских войск, разбросанных по всей стране. Все командующие в большей или меньшей степени повиновались этим приказам, исключая одного, генерала Семенова, главная квартира которого представляла собой второе издание японского штаба в Чите, откуда он послал нахальный отказ признать власть Колчака. Колчак приготовился разделаться с этим мятежным и разбойничьим офицером. Тогда Япония просто сообщила Омскому правительству, что генерал Семенов находится под ее покровительством и что она не позволит русскому правительству столкнуться с ним.
Под японским покровительством этот молодец продолжал производить всевозможные экзекуции, как порку рабочих, пока, наконец, вся область не обезлюдела...
...
Около этого времени группа казаков, с офицером во главе, зашла однажды ночью в тюрьму и предъявила смотрителю соответствующий ордер для выдачи девяти политических заключенных. Ничего не подозревающий смотритель выдал заключенных, которые были уведены и на следующее утро найдены расстрелянными Кого-то должны были повесить, но никого не нашли для того, чтобы исполнить экзекуцию. Начальник штаба Колчака мог бы раскрыть некоторые факты относительно преступления, но он отказался сделать это. Действительно, он даже не сообщал адмиралу о преступлении в течение четырех дней, пока это не сделалось достоянием общественной гласности. Колчак был ошеломлен сначала от бешенства из-за самого преступления, затем от своего бессилия предотвратить его. Но Омск продолжал однообразный темп своей жизни: замечательно, какие ужасы приучается народ встречать без содрогания...
...
Колчак имел людей, но не имел бы никаких средств сделать их боеспособными, если бы не получал припасов извне.
...
Русские офицеры почти все до одного монархисты и останутся таковыми, так как они совершенно похожи на детей в своей преданности этому принципу.
...
Всякая, возможная или невозможная, личность под солнцем представляется ему в виде желанного спасителя его родины; никогда он не думал, что именно он и его сотоварищи могут спасти ее. Русский офицер действительно - «большое, толстое, бравое, балованное дитё и ничего более».
...
Русские офицеры стали приобретать свои старые характерные привычки, начали заполнять увеселительные дома и рестораны города, и очень мало вспоминали о своих полуодетых сотоварищах, продолжавших тяжелую борьбу вдоль Уральских гор.
...
У меня существует полное доверие к характеру адмирала, но пигмеи, которыми он окружен, то и дело вставляют палки в колесницу государства. Тут нет ни одного, которому бы я доверил управление мелочной лавкой, а не только государством. У них нет никакого представления о долге государственного человека. Мелкие кляузы личного соперничества и прибыльных делишек занимают все их время, если только они не заняты свойственным им делом поступать назло верховному правителю.
...
Все знали, что все эти незаконные порки, убийства и грабежи, совершенные со ссылкой на власть полковника Семенова, не остались бы безнаказанными, если бы он не находился под защитой одного из самых сильных союзников.

Tags: Белые, Белый террор, Гражданская война, Интервенция, Колчак, Рабочие, Япония
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments