Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Category:

Джон Уилер-Беннет о Брестском мире. Часть VI

Из книги Джона Уилер-Беннета "Брестский мир. Победы и поражения советской дипломатии".

Советская делегация возвратилась в столицу с тем же восторженным оптимизмом, с которым она покинула Брест. Лейтмотивом этого оптимизма было простое убеждение: «Немцы не смогут напасть на нас, после того как мы объявили об окончании войны». И надо сказать, такая точка зрения имела под собой некоторые основания. Перед отъездом делегации из Бреста Крите заверил Иоффе, с которым у него были очень хорошие отношения, что в настоящих условиях о немецком наступлении не может быть и речи; по прибытии делегации в Петроград аналогичные заверения делал граф Мирбах, который с момента подписания соглашения о перемирии находился в столице, ведя переговоры о возобновлении торгово-экономических отношений и обмене пленными, и теперь собирался вернуться в Берлин. Более того, весть о решении Кюльмана и Чернина считать, что между сторонами фактически установлен мир, быстро достигла Смольного.
Одновременно происходило восстановление отношений между большевиками и правыми эсерами, которое сопровождалось чуть ли не объятиями. Правые эсеры всячески превозносили стратегию Троцкого, подчеркивая, что благодаря его уму и проницательности удалось не допустить, чтобы страна оказалась в совершенно неприемлемой и нетерпимой ситуации. Большевистская печать продолжала перепевать старый миф о рабочей солидарности германского и австрийского пролетариата. «Центральные державы оказались в сложном положении, — ликовала «Правда». — Они не могут продолжить агрессию, не обнажая при этом свои людоедские клыки, с которых стекает человеческая кровь. Ради интересов социализма, а также и ради их собственных интересов австро-германские трудящиеся массы не позволят совершить насилие над революцией». Но Центральные державы меньше всего возражали против того, чтобы «обнажить свои людоедские клыки», а австро-германские трудящиеся массы оставались пассивны.
[Читать далее]
Троцкий и сам не был полностью уверен, что военные действия не возобновятся. 1 февраля 1918 г., выступая на заседании ЦИК с подробным докладом о работе делегации в Брест-Литовске, он рассказал о ходе переговоров, а также подробно обосновал ту линию, которой он придерживался. В заключение он сказал: «...я не могу утверждать, что вероятность нового наступления немцев полностью исключена. Такое заявление было бы слишком рискованно с учетом того, какое влияние имеет в Германии империалистическая партия. Но я думаю, что при той позиции, которую мы заняли, наступление поставило бы германских милитаристов в очень сложное и неудобное положение».
Это заявление было далеким от истины, но гораздо менее далеким, нежели безудержный оптимизм остальных членов делегации в Брест-Литовске, который передался и членам ЦИК. По предложению Свердлова была принята единогласно резолюция, которая одобряла «деятельность нашей делегации в Брест-Литовске»; такое настроение было характерно для всех политических партий и местных Советов.
Однако среди всего этого общего стихийного энтузиазма один человек не был им охвачен и оставался настроенным весьма скептически. Ленин считал всю ситуацию довольно искусственной, это была мечта, фантазия, сон, за которыми должно было последовать ркасное пробуждение. Да, внешне все выглядело в пользу Троцкого, но Ленин внутренне ощущал, что на самом деле все не так. Он голосовал на заседании ЦИК за резолюцию Свердлова, но явно ощущал всю нереальность происходящего. Он не верил, что немецкие рабочие смогут воздействовать на правительство, а тем более на настоящих правителей Германии — Верховное командование и заставить его отказаться от того плана действий, который им уже намечен. И никто его не мог убедить, что этот план не будет реализован в форме демонстрации силы по отношению к беззащитному противнику.
Надежды большевиков на мир рухнули резко и неожиданно. 16 февраля Ленин и Троцкий встречались в Кремле с Карелиным и еще одним представителем левых эсеров. Ленину принесли сложенное письмо, и, не прекращая беседы, он прочитал его. Это была телеграмма от генерала Самойло, оставшегося в Бресте. В ней говорилось:
«Сегодня генерал Гофман официально уведомил меня, что перемирие с Российской Республикой прекращается 18 февраля в 12 часов дня, после чего в тот же день будут возобновлены военные действия. В связи с этим он попросил меня покинуть Брест-Литовск. Генерал Самойло».
Лицо Ленина было неподвижно. Ни один мускул на лице его не дрогнул. По нему совершенно невозможно было видеть, что он получил плохие новости. Ленин передал бумагу Троцкому, ничего не сказав, но показав взглядом, что она очень важна. Он, правда, постарался побыстрее закончить встречу, а когда все ушли и они остались с Троцким наедине, Ленин не мог уже сохранять спокойствие.
«Итак, они обманули нас! — вскричал он. — Обманули и выиграли целых пять дней. Этот хищник своего не упустит. Остается немедленно подписать мир на старых условиях, если немцы все еще на это согласны».
«Надо подождать, пока Гофман действительно начнет наступление», — сказал Троцкий.
«Но это будет означать потерю Двинска и множества артиллерийских орудий».
«Конечно, придется чем-то пожертвовать, но нам необходимо, чтобы немецкие войска вторглись на нашу территорию, для того чтобы рабочие Германии и Антанты смогли понять, в какой ситуации мы оказались».
Опять тот же старый миф, в который Ленин не верил и который ему приходилось столько раз выслушивать за последние недели. Опять эта старая сказка, из которой он сам давно уже вырос. Он позволил им пойти своим путем, позволил поиграть в революцию, и это закончилось катастрофой. Теперь эти сволочи должны и будут слушать и делать то, что скажет он.
(Сразу после того, как Троцкий огласил в Бресте свою формулу «ни войны, ни мира», В.И. Ленин сказал: «Эта неопределенность нам обойдется дорого»).
«Нет, — объявил он свое решение, — нельзя больше терять ни минуты. У вас была возможность испробовать ваш подход, и он не сработал. Гофман может и будет наступать. Речь идет не о Двинске, а о судьбе революции. Медлить больше нельзя. Нужно подписывать немедленно. Этот хищник прыгает быстро».
Фикция под названием «ни войны, ни мира» прекратила свое существование.
Вечером 17 февраля 1918 г. в Европе не было более удовлетворенного и довольного человека, чем находившийся в цитадели Брест-Литовска генерал-майор Макс Гофман…
«Завтра мы возобновляем боевые действия против большевиков, — записал он в дневнике. — Другого пути нет; иначе эти звери сожрут украинцев, финнов и прибалтов, потихоньку создадут новую революционную армию и превратят всю Европу в свинарник... Вся Россия сейчас — это одна грязная помойная куча, кишащая червями и паразитами».
Так Гофман «обосновывал» начало германского наступления. На самом деле надо было просто завершить разработанную и намеченную программу территориальных захватов и обеспечить осуществление тех уступок, которые удалось получить по договору с Украиной; но для всего мира следовало показать, что речь идет о защите нерусских областей от разрушительной угрозы большевизма.
Было выпущено обращение к русскому народу принца Леопольда Баварского, который разъяснял, что германские армии ведут наступление в интересах цивилизации и что оно направлено против правительства большевиков. Они идут как спасители, а не как завоеватели для того, чтобы уничтожить
тиранию, «которая держит в своих покрытых кровью руках лучших сынов как вашего народа, так и поляков, литовцев, латышей и эстонцев».
/От себя: как видим, риторика мало отличается от той, что использовалась немцами в 30-40-х годах. Кстати, несколько ниже автор пишет в примечании, посвящённом условиям мира: «Статья об обмене военнопленными вызвала недовольство и в Германии. После опубликования мирного договора газеты были буквально завалены письмами от юнкеров-землевладельцев, в которых выражалось резкое несогласие с решением об обмене военнопленными, поскольку отъезд русских военнопленных нанес бы непоправимый ущерб сельскому хозяйству Германии и привел бы к катастрофе. Некоторые предлагали отложить реализацию этого пункта договора до сентября, пока не будет собран урожай; другие предлагали вывезти в Германию все взрослое население отнятых у России территорий для использования в качестве дешевой рабочей силы на сельскохозяйственных работах». Разве не напоминает отношение немцев к советским гражданам во время Великой Отечественной?/
18 февраля немецкие солдаты, одетые в серую полевую форму, перешли в наступление; на северном направлении был взят Двинск, на южном — Луцк. Это продвижение нельзя было назвать наступлением в строго военном смысле слова, поскольку русские войска не оказывали никакого сопротивления. Они были еще в большей степени деморализованы, чем предполагали немцы. Большая часть солдат уже разошлась по домам. Оставшиеся части находились в состоянии полного разложения; происходило либо массовое бегство, либо массовая сдача в плен; был случай, когда 600 казаков сдались одному лейтенанту и шести солдатам. Старая русская армия, которая была уже давно смертельно ранена, распадалась на части; железные дороги и вокзалы, дороги и проселки были буквально наводнены солдатами. Красная армия еще не была создана и только начинала формироваться в этой ужасной обстановке хаоса и разложения.
19 февраля германское командование получило телеграмму за подписью Ленина и Троцкого, в которой говорилось о согласии с мирными условиями, выдвинутыми в Бресте. Но Германия не хотела слишком быстро возобновлять переговоры; до этого она хотела занять территории в районе Чудского озера. Гофман, в соответствии с полученными из Крейцнаха инструкциями, стал затягивать время. Он уведомил Петроград, что согласие большевиков на мирные условия, выдвинутые в Бресте, должно быть выражено в письменной форме и передано «германскому коменданту Дюнабурга (Двинска)». К вечеру 20 февраля из Петрограда пришло сообщение, что курьер с этим документом уже выехал.
«Троцкий, судя по всему, дьявольски спешил, ну а мы — нет», — записал Гофман в тот вечер в своем дневнике. Несмотря на отсутствие сопротивления, германские войска продвигались не так быстро, как рассчитывало командование, что было вызвано отсутствием транспорта В то же время определенный результат был достигнут. Хотя Гофман и не рассчитывал «победно прибыть в Петроград со скоростью курьерского поезда», за 124 часа наступления его войска продвинулись на 240 километров практически по бездорожью и в суровых условиях русской зимы. Было захвачено 2 тысячи артиллерийских орудий, тысячи пленных, а также большое количество автомобилей, паровозов и грузовиков. Помимо всего прочего, генерал имел возможность и откровенно повеселиться. «Это была самая комичная война, с которой мне когда-либо приходилось сталкиваться, — записал он. — Мы сажали на поезд небольшое количество пехотинцев с пулеметами, устанавливали орудие и отправляли поезд до ближайшей станции. Там мы брали в плен находившихся в данном месте большевиков, брали на поезд еще небольшое количество пехоты и ехали дальше. Так и осуществлялось продвижение вперед; при этом удовольствие доставляло определенное чувство новизны».
Согласие большевиков на условия мира достигло Берлина 21 февраля, а к 23 февраля в Смольном был получен ответ; Ленин увидел перед собой ультиматум, причем теперешние условия были гораздо хуже предыдущих. То, что происходило вокруг, можно было сравнить лишь с Горлицким прорывом летом 1915 г., когда русская армия практически обратилась в бегство, а укрепленные пункты падали как карточный домик.
В ходе наступления немцы заняли города, с которыми были связаны исторические события русской революции: Псков, где Николай II отрекся от престола в специальном поезде, не проявив при этом никаких эмоций и продемонстрировав столь странное и удивившее окружающих безразличие к происходящему; Могилев, где генерал Духонин был растерзан за попытку оставаться верным делу союзников. В Ливонии и Эстонии немецкие войска радостно встречали представители высших и средних классов, которые рассматривали их как спасителей от большевистского террора; причем это были не только прибалтийские немцы, но даже латыши и эстонцы. Крестьяне и рабочие, вкусившие радость неограниченной власти, были молчаливы и подавлены.
24 февраля большевики сообщили о принятии условий ультиматума, и Крыленко запросил Гофмана по радио, будут ли условия перемирия такими же, как и до 18 февраля, и вступает ли перемирие сейчас же в силу. На это Гофман ответил следующее:
«Старое соглашение о перемирии прекратило свое действие и не может быть возобновлено. В соответствии с пунктом 10 германских условий мира, переданных 21 февраля, мир должен быть заключен в течение 3 дней со дня прибытия русских представителей в Брест-Литовск. До этого времени война будет продолжаться... в целях защиты Финляндии, Эстонии, Ливонии и Украины».
Два дня спустя наступавшие немецкие войска достигли Чудского озера и Нарвы, где были остановлены. Русским сообщили, что они могут присылать своих представителей в Брест-Литовск для заключения мира.
Приедет ли подписывать мир лично Троцкий, или «идти в Каноссу» придется кому-то другому, пока не ясно, писал Гофман, но в любом случае «товарищам теперь придется проглотить то, что мы перед ними поставим».
На юге австро- германские войска продолжали продвигаться в глубь Украины по направлению к Киеву.
А в это время Ленин в одиночку вел свою исторически важную борьбу. С его точки зрения, в создавшейся ситуации не было ничего хорошего, поскольку на смену неуемному и необоснованному оптимизму пришло не стремление к миру, а желание немедленно начать революционную войну. Рабочие кварталы Москвы и Петрограда буквально бурлили от негодования в связи с наступлением немцев, однако их гнев был направлен вовсе не против тех, кто обещал им, что подобное развитие событий невозможно. В те трагические дни и ночи после 17 февраля десятки тысяч людей выразили готовность встать на защиту революции, однако никто не вел среди них организационной работы, чтобы воспользоваться этим порывом.
Ленин оставался совершенно спокоен среди всей этой революционной истерии. Кризис разразился, как он это и предполагал, и теперь он пытался сделать все возможное, чтобы этот кризис преодолеть и взять сложившуюся чрезвычайную ситуацию под контроль. Никогда за всю свою политическую жизнь ему не приходилось проявить столько мужества, как теперь, и никогда он настолько не возвышался над остальными соратниками в части глубокого проникновения в ситуацию и понимания всех последствий, которые могли бы иметь место.
Первым делом он напомнил Троцкому об их договоренности 9 января. Троцкий тогда согласился, что в обмен на поддержку Лениным его формулы «ни войны, ни мира» он ни при каких обстоятельствах не будет выступать за революционную войну. Троцкий и теперь не был согласен, что его формула была ошибочна, он также не разделял точку зрения Ленина о необходимости немедленно заявить о готовности заключить мир, полагая, что этого не следует сделать до тех пор, пока наступление немцев действительно не начнется и не станет свершившимся фактом. На заседании ЦК партии 17 февраля 1918 г. предложение Ленина о немедленном принятии германских мирных условий не прошло: 5 голосов было подано за и 6 — против. В то же время предложение Троцкого сейчас мирных условий не принимать, а дождаться того, какой будет реакция трудящихся масс России, Центральных держав и Антанты на наступление немцев, было поддержано 6 голосами против 5. Тогда Ленин поставил вопрос ребром, сформулировав его следующим образом: «Если мы будем иметь как факт немецкое наступление, а революционного подъема в Германии и Австрии не наступит, заключаем ли мы мир?» Бухарин и другие сторонники революционной войны, включая Крестинского, при голосовании по этому важнейшему вопросу воздержались; Иоффе голосовал против. Большинство вместе с Лениным проголосовало за это предложение.
Как голосовал по этому вопросу Троцкий, стало одной из загадок, связанных с этой необычной и таинственной личностью. Согласно протоколу заседания, составленного во время его проведения, он голосовал вместе с большинством за заключение мира. Однако, когда эти протоколы были вновь опубликованы в 1928 г., из них уже следовало, что он при голосовании воздержался. Это стало одним из пунктов обвинений против него, на основании которых он был выслан из страны.
Независимо от того, как он в действительности проголосовал, Троцкий в то время по-прежнему продолжал выдавать желаемое за действительное. Он не мог отказаться от надежды, что все-таки в последний момент немецкие солдаты откажутся наступать, а немецкие трудящиеся поднимутся на борьбу, протестуя против войны. Поэтому он вновь обратился к ним с отчаянными призывами.
В течение 16 и 17 февраля Бюро революционной пропаганды при Наркоминделе работало с удвоенной энергией. Троцкий и Радек отчаянно бились над этой безнадежной затеей. Были выпущены тысячи листовок и специальный номер газеты ≪Факел≫ для немедленного распространения в немецких окопах. Троцкий был уверен, что простые солдаты откликнутся на этот страстный последний призыв.
Наступил серый и сумрачный рассвет 18 февраля. Самые худшие опасения Ленина оправдались. Были взяты Двинск и Луцк; велось наступление на Украину. Последние слабые надежды на солдатский мятеж и революцию рухнули окончательно. Вопрос теперь стал ребром: мир или война.
Вновь ЦК партии собрался на заседание. Ленин повторил свое предложение о немедленном принятии предложенных условий мира. Троцкий вновь выступил против, подчеркнув, что следует обратиться к Центральным державам, чтобы они вновь сформулировали свои условия. Сталин на этот раз начал склоняться на сторону Троцкого. «Подписывать мир необходимо, — сказал он, — но мы можем и начать переговоры».
Слово взял Ленин:
«Шутить с войной нельзя... раз война, так нельзя было демобилизовать... крах революции неизбежен, если дальше занимать политику среднюю... Теперь нет возможности ждать. Это значит сдавать русскую революцию на слом... Если запросить немцев, то это будет только бумажка... Бумажки мы пишем, а они пока берут склады, вагоны... История скажет, что революцию вы отдали. Мы могли подписать мир, который не грозил нисколько революции... Теперь поздно «прощупывать»... Революция в Германии еще не началась, а мы знаем, что и у нас наша революция не сразу победила. Здесь говорили, что они возьмут Лифляндию и Эстляндию, но мы можем их отдать во имя революции. Если они потребуют вывода войск из Финляндии — пожалуйста, пусть они возьмут революционную Финляндию. Если мы отдадим Финляндию, Лифляндию и Эстляндию — революция не потеряна... немцы хотят хлеба [с Украины] — они его возьмут и пойдут назад... Я предлагаю заявить, что мы подписываем мир, который вчера нам предлагали немцы...»
Однако здравые аргументы Ленина не сразу возымели воздействие на присутствующих. Яростные споры продолжались в течение трех часов. Но разум в конце концов восторжествовал. Уже поздним вечером Троцкий склонился к поддержке ленинского предложения, и оно было принято 7 голосами против 6. За голосовали Ленин, Троцкий, Сталин, Свердлов, Сокольников, Зиновьев и Смилга; против — Бухарин, Иоффе, Ломов, Крестинский, Дзержинский и Урицкий. Около полуночи Гофману была направлена радиограмма, уведомляющая германское правительство, что, решительно и до конца выражая свой протест, «Совет народных комиссаров видит себя вынужденным, при создавшемся положении, заявить о своей готовности формально подписать тот мир на тех условиях, которых требовало в Брест-Литовске германское правительство».
В течение четырех дней большевики не получали ответа — принимается их капитуляция или нет. Первой реакцией на их радиограмму было безапелляционное требование Гофмана, чтобы они подтвердили свое согласие в письменном виде и доставили его «германскому коменданту Дюнабурга». Курьер с этим документом был отправлен из Петрограда немедленно, но после его отбытия никаких сообщений от немцев более не последовало.
А вот Петроград не молчал — он весь буквально бурлил, причем не только политически. Здесь теперь поняли, что немцы будут неумолимо наступать, пока не возьмут Петроград. Буржуазия этому очень радовалась и открыто заявляла о поддержке Гогенцоллернов. Посольства стран Антанты спешно готовились к эвакуации из Петрограда.
Меньшевистские и эсеровские газеты резко критиковали большевиков за их пассивную и трусливую политику. Влиятельная группа московских большевиков ушла со своих партийных постов, выражая таким образом несогласие с линией Центрального комитета, и заявила, что будет открыто вести агитацию за революционную войну. Даже союзники большевиков, левые эсеры, подвергли критике большевистскую политику в своих газетах. Никогда в России с такой яркостью не проявлялась свобода слова, как в те дни.



Tags: Брестский мир, Бухарин, Ленин, Немцы, Сталин, Троцкий
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments