Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Эсер Колосов о белом терроре

Из книги Евгения Евгеньевича Колосова "Сибирь при Колчаке".

3-го апреля правительственные войска заняли Козловку и стояли в ней 5 дней. Обе деревни были сожжены, как и полагалось по приказу адмир. Колчака, повторенному ген. Розановым.
В этих деревнях было: в одной 135 дворов, в другой 200, в две улицы, и свыше 1000 чел. жителей. Это район переселенческий, но уже обжившийся; здесь приходится на 1 хоз. по две-три лошади, столько же крупного скота и по 8-9 голов мелкого; посева по 2- 3 дес. на хозяйство. Бросить на произвол судьбы такое имущество не всякий решится, и потому через некоторое время крестьяне стали собираться на пепелище, особенно те, кто не знал за собой никакой вины, чтобы спасти остатки от разгрома. Когда в Ольховке таким путем собралось достаточно народа, казаки созвали сход, согнали на него всех мужчин и расстреляли каждого десятого, а остальных выпороли. То же было сделано и в других деревнях этого района.
[Читать далее]Расстрелами и порками усмирение, однако, не ограничивалось, после них начинались еще грабежи. Крестьяне и без того сильно пострадали, так как при сожжении их деревень погибло много имущества, погибли также люди, старики и старухи, не успевшие уйти, сгорело много хлеба, особенно в дд. Лапшихе и Козловке, сгорел, наконец, рабочий скот. Все эти события происходили, как сказано, под самым Ачинском, в Покровской вол., отстоящей от города всего в нескольких часах езды на хорошей лошади (само с. Покровское отстоит от Ачинска в 16 в.). Остальные села – дальше.
При этом замечательна была такая деталь: казаки, усмирявшие крестьян, были той же, как и они, Покровской вол., но только из других деревень. Казачьи станицы от мест, где происходило усмирение, расположены в 18-20 вв., не более. Благодаря этому установился такой порядок, – когда казаки приходили в какую-нибудь деревню для экзекуции по правилам, предписанным ген. Розановым, то сзади их отрядов ехали обозы из их же станиц, и на эти обозы жены и отцы прибывших казаков нагружали крестьянское добро и увозили к себе домой, благо это не так далеко. Забиралось при этом все, что попадало под руку, не даром приказ ген. Розанова предусматривал вознаграждение лояльных подданных имуществом непокорных. Брали сельскохозяйственные машины, брали и мелкую домашнюю рухлядь, а скот угоняли гуртами. Тех, кто протестовал, обвиняли в сочувствии повстанцам и либо пороли, либо просто убивали, расстреливали.
Разумеется, крестьяне всячески старались избавиться от этих репрессий, от грабежей и реквизиций, пускались на всякие хитрости, а главным образом откупались взятками. Так в с. Ново-Еловском они заплатили 30.000 руб. (это было в начале 1919 г.) за то, чтобы их не жгли. Их помиловали: сожгли всего только 26 домов и 30 человек расстреляли. Жителей в Н.-Еловском около 800, число хозяйств 135-140.
В дер. Тимониной той же Покровской вол., в 170 домов, крестьяне выслали депутацию, в которой находился, между прочим, местный священник (в Тимониной есть церковь); этого священника крестьяне скрывали в подполье от большевиков. Благодаря его заступничеству, Тимонину пощадили, не стали жечь, но взыскали с нее все-таки 30.000 руб., как это было установлено по описи, и каждого десятого выпороли.
Таким образом усмиряли крестьян во всех деревнях Ачинского уезда в его северной части. Средствами усмирения являлись: контрибуции, расстрелы, убийства, массовые и одиночные, сожжение деревень общее или частичное, и порка – порка применялась повсеместно. От таких расправ пострадали Больше-Улуйская, Покровская, Ново-Еловская и Ново-Никольская волости.
Усмирители были обычно пьяны, водку привозили из Ачинска. Пьяные насиловали женщин. Награбленное добро, если не оставляли у себя, то продавали ачинским спекулянтам, налетевшим сюда, как воронье на падаль. Торговля шла с большим ажиотажем. Двое ачинских спекулянтов за незаконную скупку отнятого у крестьян скота были оштрафованы ген. Розановым приказом от 12 апр. 1919 г. на 10.000 руб. каждый. По-видимому, они чего-то на поделили с ним. Приказ был напечатан в официальном «Енисейском Вестнике» в пятницу на Пасхе. Сколько спекулянтов оставалось без наказания, об этом там не сообщалось.
Офицеры, по крайней мере, некоторые, тоже пробовали останавливать разгул усмирителей, но безуспешно, так как потеряли над ними власть.
Излишне добавлять, что своей непосредственной цели эти меры не достигли – у крестьян они вытравили всякое сочувствие к правительству, а повстанцев уничтожить все-таки не могли...
Перебирая теперь все эти факты, невольно спрашиваешь, – ради чего же по этой части губернии, так же, как потом и по другим ее частям, пронесся этот японский тайфун расстрелов, порки и конфискаций? Что от него выиграл адмир. Колчак?
Вторым по очереди применением приказов ген. Розанова было введение системы заложничества в красноярской тюрьме и в уездных тюрьмах по губернии. С 17-го апреля приказом ген. Розанова, в виду участившихся случаев нападений, убийств, порчи полотна железной дороги, казенного имущества, грабежа мирного населения, находящиеся в тюрьме большевики и разбойники, – как говорилось в приказе, – объявлены были заложниками. Ген. Розанов постановил, что за каждое преступление, совершенное в данном районе, из местных заложников должны расстреливаться от 3 до 20 человек. Кроме того, лиц, призывающих к ниспровержению существующей власти и так или иначе способствующих преступлениям и бесчинствам мятежников, приказано было предавать военно-полевому суду или расстреливать без суда, в зависимости от важности преступления.
Вскоре начались и самые расстрелы. Так, 29 апреля, «по приказанию Уполномоченного Верховного Правителя по охранению Государственного порядка и общественной безопасности в Енисейской губ. были расстреляны за зверски растерзанного бандами красных прапорщика Вавилова следующие лица: Семененко Александр, Маерчак Виктор, Саломатов Григорий, Бойчук Ян, Левальд Карл, Мариловцев Василий, Нитавский Алексей, Блинов Иван, Коростелев Геннадий, Пепсин Иоганн».
1-го мая снова расстреляны из числа заложников, содержащихся в губернской тюрьме: Петерсон Ольгерд, Менчук, Коншин Иван, Вейман Федор, Иоффе Семен, Боград Яков, Шульц Эрнест, Перенсон Адольф, Станислаус Ян.
Из числа этих лиц Семененко, Маерчак, Коростелев, Петерсон, Боград, Перенсон – являлись крупными деятелями местного большевистского движения, но к крестьянскому движению отношения не имели, да и арестованы они были задолго до того, как это движение началось.
Списки расстреливаемых составлялись в штабе ген. Розанова. На расстрел брали ночью. Обреченных к расстрелу везли связанными в телеге по окрайным улицам города на гору, к кладбищу. В телеге их заставляли ложиться и покрывали сверху брезентом. При расстрелах разыгрывались потрясающие сцены. Большинство умирало спокойно с героизмом. На утро на место казни, которое было всем известно, так просто все это делалось, приходили родственники казненных, разрывали наскоро закопанные могилы и искали трупы близких людей. Мне известны случаи, когда находили.
Почти одновременно с расстрелами заложников в Красноярске приказы ген. Розанова применялись в гор. Енисейске. Енисейск когда-то был столицей золотопромышленного района; теперь это захудалый провинциальный город, в котором насчитывается всего 7-8 тысяч жителей. В феврале 1919 г. Енисейск оказался захваченным повстанцами и оставался в их власти что-то около месяца, кажется, 26 дней, или больше, в точности не помню. Попытки правительственных войск взять город обратно терпели неудачи одна за другой: войска попадали в засады и гибли, жестоко истребляемые повстанцами. У крестьян, живших по тракту на Енисейск, в эту зиму народился особый промысел. «Туда мы возим войска, а оттуда – гробы», – объяснял мне этот вид, заработка один из крестьян.
После месяца или двух господства повстанцы была выбиты из Енисейска ушли в тайгу, откуда и пришли, и в городе снова стала функционировать культурная, а не «разбойничья» власть.
Начали подводить итоги. Оказалось, что за это время в Енисейске погибло около 20 чел. местных обывателей, «буржуев», и оставшихся там офицеров и казаков. Трупы их нашли в одном из подвалов в тюрьме. Трупы были обезображены. Эти итоги несколько всех разочаровали: по Красноярску ходили слухи о гораздо больших жестокостях, проявленных «разбойниками», как это и полагалось разбойникам, да еще не видевшим ничего в жизни, кроме тайги с ее зоологической правдой. Стали подыскивать объяснения, и сошлись на известии из Енисейска, что там найден список в несколько сот человек, предназначавшихся к уничтожению, но повстанцы своего намерения расстрелять не успели привести в исполнение, хотя времени на это у них, казалось бы, имелось достаточно.
Вскоре после этого в Красноярск стали приходить известия, как ведет себя в Енисейске культурная власть. Ген. Артемьевым был послан из Иркутска приказ с «повелениями» верховного правителя в виде выше цитированной телеграммы от 23 марта. Не важно, знал или не знал Колчак, как эта телеграмма применялась в Енисейске, а важно, что всё делалось там его именем и сообразно его указаниям, присланным через ген. Артемьева. Делалось же следующее: за первое же время число казненных в Енисейске дошло до 700, по официальным данным, имевшимся в моем распоряжении. Так как населения в Енисейске всего 7-8 тыс. (по данным статистики 7033 чел.), то, следовательно, число казненных составляло ровно 10%. Расстреливали, как требовалось «приказом» ген. Розанова, каждого десятого.
Правительственные войска не щадили никого: ни женщин, ни детей, ни тем более мужчин. При расправах сводились личные счеты, людей губили по личной ненависти или из корысти. Для того, чтобы не тратить пуль на расстрелы, придумали новый способ казни, без пролития крови, как во времена средневековой инквизиции, но по иному способу. Занят был Енисейск еще зимой (март в тех краях настоящий зимний месяц), расположен город прямо на реке; на льду – проруби. В эти проруби и сбрасывали людей либо живыми, либо недобитыми. Это называлось отправлять в Туруханск. Штыками и нагайками осужденных на казнь гнали к прорубям и там топили. Над всем городом повисла угроза страшного террора, и никто из самых мирных граждан не мог быть уверен, что не сделается жертвой какихлибо насилий.
Совершенно то же самое происходило в других местах по дороге в Енисейск. Напр., в селе Казачинском было убито свыше 60 чел. (жителей там 1200-1300 чел.), многих точно также сбрасывали под лед. Был случай, когда сбросили туда крестьянку, заподозренную в большевизме, с ребенком на руках. Так с ребенком и сбросили под лед. Это называлось выводить измену «с корнем».
Пускать под лед, это – старая сибирская традиция. В былое время так чаще всего расправлялись со своими жертвами сибирские разбойники на больших дорогах. Теперь эта традиция возродилась снова в Сибири. Она практиковалась в ту зиму не в одном Енисейске, далеком и захудалом городишке, расположенном у входа в тайгу и тундры, не имевшим за собой культурных традиций. Какие культурные традиции могли быть в этом царстве приискового разгула, среди пляски «приваловских миллионов?» Не удивительно, что в нем царили такие поистине жестокие нравы. Но замечательнее всего то, что и в больших сибирских городах, с университетами, музеями, библиотеками, с культурными традициями еще со времен декабристов, напр., в Иркутске, – городе, который не даром называют «Сибирскими Афинами», творилось совершенно тоже самое, что и в Енисейске. В Иркутске это практиковалось зимой 1918 – 1919 г. при ген. Волкове, посланном туда адмир. Колчаком на правах ген.-губернатора. Ген. Волков известен, как организатор убийства Новоселова в Омске и как один из активных деятелей колчаковского переворота 18 ноября. Он был окружен всегда настоящей бандой офицеров, не гнушавшейся прямыми уголовными разбоями. В Иркутске волковские офицеры просто грабили людей, у которых имелись деньги, и потом топили их на Ангаре подо льдом. Мне известно 11 случаев такого разбоя, установленных официальным расследованием.
Адмир. Колчак на допросе в Иркутске, характеризуя дальневосточную атаманщину, с которой у него отношения были обостренные, указывал между прочим на чисто уголовную деятельность атамана Калмыкова, – «Что касается того, что делал Калмыков, то это были совершенно фантастические истории», – говорил Колчак.
Действительно, там шла напр., правильная охота на торговцев опиумом. Под видом политического ареста выслеживали этих торговцев, захватывали, отбирали опиум, а затем убивали. В случае обнаружения ссылались на то, что это были большевистские агенты и шпионы.
По словам адмир. Колчака имел место, между прочим, такой случай: «Это случилось за несколько времени до моего отъезда, – сообщал Колчак, – Калмыков поймал тогда вблизи пограничной линии шведского или датского подданного, представителя Красного Креста. Он признал его большевистским агентом. Представитель Красного Креста был повешен. У него была отобрана большая сумма денег в несколько тысяч рублей. Требование Хорвата прислать арестованное лицо в Харбин и меры, принятые консулами, ни к чему не привели. Скандал был дикого свойства. Это был форменный случай разбоя».
Адмир. Колчак мог бы быть снисходительнее к Калмыкову. Таких случаев форменного разбоя и при нем самом было сколько угодно в Сибири. Этим занимались не только офицеры ген. Волкова в Иркутске, но и отряд Анненкова в Семипалатинске.
На Ангаре и на Енисее зимою спускали под лед, очень часто просто с целью грабежа. На третьей великой сибирской реке, на Оби, наблюдалась несколько иная картина. Здесь рубили головы. Считалось большим искусством одним ударом отрубить голову. Рубили – саблями. Летом 1919 г., в районе Усть-Чарышской пристани, на Оби, на пароходе, служившем карательному отряду, приговоренных ставили на самый край борта, заставляли нагибать голову над водой и срубали ее ударом сабли. Труп и голова падали в реку.
Иногда забавлялись, говорили, напр., приговоренному:
– Сними носки-то.
И когда он наклонялся, все было кончено.
Рубили головы, впрочем, и на Енисее. Так был казнен в том же Енисейске тем же летом 1919 г. некто Асинский, бывший политический ссыльный, много перенесший за время революции. Его судьба была исключительно печальна.
По дороге в тот же Енисейск, на тракту есть село Большая Мурта. Крестьяне из Большой Мурты рассказывали мне, как у них было расстреляно около 40 чел., как их сбросили в общую могилу и стали закапывать. Совсем уж закопали, но земля начала шевелиться: закопали еще живых.
Я не знаю, какая это казнь, с пролитием крови или без пролития.
Все эти репрессии уже к весне 1919 г. стали такими многочисленными, число пострадавших от них стало столь заметным, что даже среди власть имущих появилось желание каким-либо способом смягчить этот варварский режим. В этом отношении следует отметить «Приказ» по войскам сибирской армии от 6 мая 1919 г. за № 275, изданный ген. Гайдой в Екатеринбурге. В приказе между прочим читаем: «Официальные донесения и жалобы обиженных и пострадавших указывают, что самочинные расправы, порки, расстрелы и даже карательные экспедиции, чинимые представителями власти, к сожалению, не прекращаются». Далее ген. Гайда говорит: «Всех, кто будет самочинно производить экзекуции, расправы и расстрелы, я буду предавать военно-полевому суду как за истязание и обыкновенное убийство».
Приказ этот был издан в прифронтовой полосе. Лучше всего, что в тылу он был запрещен к опубликованию, хотя осуждал он только «самочинные» расправы – не больше. В Красноярске, напр., его не пропустила военная цензура.
Через полгода после ген. Гайды, когда самого ген. Гайды уже не было давно на фронте, с таким же совершенно официальным осуждением самочинных расправ и порок выступил ген. Дидерихс, назначенный тогда нач. штаба верховного главнокомандующего.
«Имеющиеся в моем распоряжении данные свидетельствуют о том, – говорит он, – что начальники отрядов, действующих на территории тыла по водворению государственного порядка, не всегда оказываются на высоте своего служебного долга по отношению к мирному населению; проявляемые чинами отрядов насилия, жестокости над мирными жителями, незаконное и несправедливое отношение к ним, постоянные нарушения их имущественных прав, некоторыми начальниками не только не пресекаются, но даже поощряются, при чем зачастую и сами начальники допускают такое же отношение к мирному населению, санкционируя этим преступления подчиненных».
Далее Дидерихс, между прочим, требует «не допускать намеренного в виде кары сжигания деревень, как меры, приносящей при условии непричастности к восстанию, хотя бы небольшой частя населения деревни, лишь вред общегосударственному делу». (Приказ за № 7437 от 12 окт. 1919 г.)
Необходимо опять-таки отметить здесь, что первая из приведенных цитат не была пропущена военной цензурой и приказ вышел с пробелами, с так называемой, цензурной плешью. Что касается второй цитаты о сжигании деревень и пр., то ген. Дидерихс, очевидно, в этом случае не знал, на кого он метил и в кого попадал своим осуждением. Если бы он это знал, то, вероятно, был бы в своих суждениях несколько осторожнее.
Но оба приведенные приказа в одном отношении одинаково характерны: они показывают, что в нарисованной нами выше картине правительственной борьбы с крестьянством нет ни одной капли преувеличения. Всё то, что мы видели выше, всё это никого не удивляло, и всё это было настоящим бытовым явлением. Это были те ежедневные, постоянно повторявшиеся истории, которые уже прискучили и мало кого волновали. Если уж генералы в приказах заговорили о них с осуждением, значит они набили оскомину. Нервы у всех притупились и плохо реагировали на эти ужасы жизни.
...
27-го декабря в гор. Канске, Енисейской губ., произошла попытка поднять восстание. Стояли праздники, третий день Рождества. В офицерском собрании происходил бал: гг. офицеры весело танцевали, было много публики, блистали красотой местные дамы. Когда бал находился в самом разгаре, в зал вдруг ворвалось несколько человек в солдатских шинелях и произвели ряд выстрелов, частью в толпу, частью вверх, чтобы вызвать панику. Когда потом все улеглось, ибо скоро оказалось, что ничего серьезного тут не было, что это только «путч», в танцевальном зале пришлось подобрать не одну пару погон, сброшенных в испуге гг. офицерами.
Одновременно с этим была произведена попытка поднять такое же восстание на ст. Иланской, находящейся в 30 вв. от Канска, но тоже безуспешная. Словом, это было одно из тех городских восстаний, базировавшихся на солдатской массе и железнодорожном пролетариате, которые спорадически возникали то тут, то там в Сибири, и почти всегда кончались неудачей.
После восстания в Канске начались аресты, расправы, обыски; власти мстили за пережитый испуг. Действовали они, правда, недостаточно энергично, и, когда в марте 1919 г. через Канск проезжал ген. Иванов-Ринов и принял от нач. гарнизона полк. Мартынова рапорт о ликвидации восстания, он остался недоволен. Ген. Иванов-Ринов разъяснил Мартынову, что в таких случаях должно быть расстреляно не менее 10% населения, как то и имело место в то самое время в Енисейске.
...
В числе арестованных за восстание был, между прочим, канский городской голова – Степанов, член партии с.-р. фракции центра. Я знал Степанова лично и могу сказать, что к организации данного восстания он не имел никакого отношения, хотя был вообще человеком достаточно лево настроенным. Дело по обвинению Степанова в участии в канском восстании разбирала специальная военноследственная комиссия, назначенная из Красноярска. Несмотря на все ее желание обвинить Степанова, она должна была признать, после тщательного следствия, что Степанов никакого отношения к восстанию не имеет. Кроме того, та же комиссия убедилась, что в деле некоторых лиц, привлеченных вместе со Степановым, напр., в деле Александрова, члена уездной земской (или, может быть, городской) управы, фигурировали подложные документы, едва не погубившие всех обвиняемых. В виду этого Степанова решено было освободить; тем не менее власти держали его в тюрьме.
В Канске в это время полным хозяином являлся атаман Красильников, присланный туда из Омска специально для борьбы с канскими повстанцами. Красильников – огромного роста мужчина, с внешностью тюремного Ивана, с широкой развевающейся бородой, вечно пьяный хулиган в генеральских погонах, – был воплощением сибирской атаманщины. Для Степанова не могло ничего быть хорошего от такого представителя власти в уезде, неограниченно в нем правившего. Еще в то время, когда Степанов находился за военно-следственной комиссией, некоторые офицеры из отряда Красильникова делали попытки взять его из тюрьмы, но тюрьма его не выдавала, да кроме того и военноследственная комиссия протестовала против расправы прежде времени. Но, когда непричастность Степанова к восстанию выяснилась окончательно и был поставлен вопрос о его освобождении, Красильников, не желая выпустить намеченной жертвы из своих рук, обратился в Красноярск к ген. Розанову с просьбой разрешить ему принять свои меры против Степанова. Об этой телеграмме я был тогда осведомлен из источника, не подлежавшего сомнению.
На просьбу Красильникова ген. Розанов прислал утвердительный ответ, и участь Степанова была решена. Красильников задумал повесить Степанова, и повесить публично; ген. Розанов впоследствии говорил в свое оправдание, что этого он Красильникову не разрешал. Место для казни выбрали наиболее людное, площадь около вокзала. Повели туда Степанова из тюрьмы днем, путь лежал через весь город. По случайности или, может быть, это было сделано сознательно, но идти пришлось мимо того дома, в котором жила семья Степанова, его жена и двое детей подростков, сын и дочь. И жена и дети увидели его и бросились за ним на вокзал. Там на глазах огромной толпы, в присутствии своей семьи, не знавшей что ей делать от ужаса и горя, Степанова повесили на фонарном столбе около водокачки, и труп его подтянули высоко на кронштейне. Так он висел 29 часов.
Около проходили поезда, пассажиры высовывались из окон и спрашивали, что это такое. Им отвечали, что это канский городской голова Степанов.
Перед тем как на Степанова набросили петлю, он крикнул: «Да здравствует Учредительное Собрание». Но людям, его убивавшим, едва ли было не безразличным, кто он и каковы его политические убеждения. Со Степановым сводили личные счеты разоблаченные им в начале 1917 г. старые охранники царского режима, снова призванные на службу министром Пепеляевым еще в бытность его директором департамента милиции (был такой департамент при Колчаке). И они через Красильникова добились казни Степанова.
...
...в тот вечер, когда Моисеенко вышел из Коммерческого клуба, на улице около подъезда его остановили военные, поджидавшие его в автомобиле, и заявили, что он арестован. «Это не был политический арест, - прибавил Шемякин, - это было уголовное дело». Офицеры, арестовавшие Моисеенко, знали, что у него на руках находится большая сумма денег (у него имелось около 3-х милл. рублей), как у секретаря съезда членов Учредит. Собрания. Думая овладеть этими деньгами, они арестовали Моисеенко. После ареста его отвезли на частную квартиру, при чем Шемякин прибавил, что он знает как имена этих офицеров, так и квартиру, на которую был отвезен Моисеенко. Привезенный туда Моисеенко на все вопросы о деньгах отвечать отказался. При нем денег не оказалось, где они хранятся и как их взять, он не сказал. Тогда его начали пытать. Но и под пытками ничего не добились. Пытали его всю ночь. Под утро его задушили. Труп выбросили в Иртыш.
Такие истории в тогдашнее время происходили постоянно (ср. главу «Что мы переживали» в 3-м очерке) и невероятного тут ничего не было. Да и рассказывал это начальник штаба Красильниковского отряда, которому сгущать краски не было никакой нужды.




Tags: Белые, Белый террор, Гражданская война, Казаки, Крестьяне
Subscribe

  • Материалы из сборника «Борьба за Казань»

    Из сборника материалов о чехо-учредиловской интервенции в 1918 г. «Борьба за Казань» . В. Трифонов: В деревне во время чехов Приход…

  • М. В. Подольский: Дни чехов в Бугульме

    Из сборника материалов о чехо-учредиловской интервенции в 1918 г. «Борьба за Казань» . Ясный, июльский день. На улицах разодетая…

  • Амурская Хатынь

    Взято отсюда. Трагедия в Ивановке по своей жестокости превосходит знаменитую белорусскую Хатынь, ставшую в Великую Отечественную символом…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments