Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

П. С. Парфёнов о колчаковщине. Часть I

Из книги Петра Семёновича Парфёнова "Гражданская война в Сибири, 1918-1920".

За границей, в Париже и Лондоне, сначала некогда было заниматься «сибирскими делами».

Иностранные капиталисты разрешали более важный вопрос: они делили имущество побежденных центральных государств и «заботились о малых народах».

Поэтому все надоедания и мольбы омских агентов: Сазонова, Щербачева, Маклакова и других, «заняться русским вопросом» долго не имели успеха.

И только в феврале 1919 г. иностранные хозяева удосужились приступить к рассмотрению «вопроса о Российском государстве», хотя американское правительство, в лице Вильсона, перед этим делало неудачную попытку «сговорить русских на Принцевых островах».

К этому времени Париж и Лондон уже были заполнены декларациями, грамотами и нотами омского, архангельского, деникинского, петлюровского и др. правительств, но больше всего капиталистической «загранице» понравилось «демократическое лицо» омского правительства, и она всячески старалась доказать русской оппозиции несостоятельность ее убеждения, что из Сибири движется самая черная реакция.

Ведь в Париже и Лондоне было так много доказательств омской демократичности: обещание созвать Учредительное Собрание, охрана личности и жилища, свобода совести, «честное слово гражданина» и неподкупность адмирала и т. д. и т. д. — целая копна таких, самых революционных и демократических омских «грамот».

И даже часть английских рабочих поверила политической чистоте омских «всенародных заявлений» и увидела в них не только вполне демократический тон, но и «революционную порядочность» омского правительства.

И за границей заговорили о «признании».

[Читать далее]

«Лучшего для России правительства нельзя и желать; за него стоят не только известные общественные деятели, но и лучшие старые русские революционеры», — так, жонглерски демонстрируя оттененными словами омских дипломатических заверений, заявлял с парламентской трибуны военный министр Англии Черчилль. «Оно даже больше, чем демократично: в составе совета министров большинство — убежденные социалисты».

И, казалось, все складывалось в пользу омского правительства.

Но в это же время в Париж приехал чехо-словацкий министр Стефаник и заявил, что чехо-словацкие войска не только больше не могут поддерживать омское правительство, но они должны быть немедленно эвакуированы на родину, так как «сибирские политические условия их очень скоро могут сделать большевиками».

Далеко не лестную оценку омским условиям дали и приехавшие во Францию социалисты-революционеры из сибирской директории.

Не в пользу сибирских атаманов писал в своих отчетах вашингтонскому правительству и командующий американскими войсками в Сибири генерал Гревс.

Таким образом вопрос о «признании омского правительства в качестве всероссийского» затянулся.

Но омским атаманам было достаточно и того, что о них заговорили «за границей». Обрадованные ласками некоторых отдельных своих заграничных хозяев и уверовав в свои «несомненные дальнейшие дипломатические успехи», они почувствовали уже более крепкую почву под собою и еще более разъярённо стали «ликвидировать внутренних врагов», которые, по их мнению, мешали их окончательному признанию.

Что ни приказ, циркуляр или секретное распоряжение, то верх атамановской мудрости и палаческой изобретательности.

В Енисейской губернии генерал Розанов изобрел мудрую систему «заложничества».

В Иркутской генерал Волков приказал «большевиствующих крестьян для острастки расстреливать через десятого».

В Семиречье атаман Анненков открыл «государственную целесообразность» в растлении малолетних детей бежавших большевиков.

В Забайкальской области атаман Семенов «нашел нужным» нагайкой и шомполами «крестить в православие».

В Омском военном округе генерал Матковский «признал полезным» вешать большевиков на телеграфных столбах Сибирской железной дороги.

В Уссурийском крае атаман Калмыков «нашел государственно необходимым карать на месте».

В Приморской области атаман Иванов-Ринов выдумал систему предания «огню и мечу» большевистских гнезд, хотя эти «гнезда» были — постоянные жилища русских рабочих и крестьян.

Наконец, и сам «энергичный и полный энтузиазма», как о нем писали парижские газеты, уже товарищ министра — Пепеляев оказался не только хорошим архивариусом, но и умелым реставратором: в откопанный им «законопроект о государственной охране» он удачно и кстати внес гениальные «поправки»:

«Восстановить в правах, как наиболее подготовленных и государственно-достойных, офицерских и классных чинов бывших жандармских управлений и использовать опыт бывших жандармских унтер-офицеров.

По его настоянию, штабом верховного главнокомандующего 28 декабря было отдано даже по армии соответствующее распоряжение об откомандировании «нужных» министерству внутренних дел людей.

«Нужные» люди нашлись, и даже в большем количестве, чем требовалось, так что Пепеляеву пришлось создать новые должности и увеличивать «на случай роста территории» штаты охранных (отделений) управлений, дабы все же не упустить из виду «государственных» людей и в будущем использовать их несомненный «практический опыт».

По его докладу, на усиление средств и увеличение штатов департамента государственной охраны «социалистический» кабинет министров единовременно ассигновывает 15.000.000 рублей.

А второй секретный циркуляр нового директора департамента гласит:

«Для наиболее успешного розыска укрывающихся государственных преступников необходимо профильтровать все местное население соответствующего возраста, прибывшее в данную местность после февраля 1917 года.

Для поощрения агентов охраны и частных сотрудников назначить премии от тысячи рублей и выше, в зависимости от персональной важности разыскиваемых противоправительственных элементов...»

И даже сам штаб главковерха издает не менее «мудрый» приказ от 21 февраля за №143, карающий смертной казнью солдат и новобранцев «добровольческой сибирской армии» только за попытку последних запастись удостоверениями от соответствующих земств и начальников, что они насильственно мобилизованы, а не добровольцы.

Еще более кошмарно-гениальными и бесчеловечно-изобретательными, нежели само высокое начальство, оказались вновь появившиеся на государственной арене жандармы, охранники и др. «мелкие сошки», обиженные еще с февральской революции и опять получившие «законное право».

Нет слов, нет определений, нет красок для фиксации их «государственных дел». Каратели Каменского уезда, поручик Гольдович и атаман Бессмертный, за долгую практику научились весьма успешно и умело «приводить большевиков в христианскую веру». Тысячи расстрелянных, замученных и просто убитых ими крестьян они перед «актом» заставляли, стоя на коленях, петь свою же отходную, а молодых девушек и женщин отдавали в «распоряжение» своих добровольцев, почти всегда насилуя их первыми.

«Хозяин» Барнаульского уезда, поручик Ракин, умел очень «мило» всыпать шомполами. После «только пятнадцати» ударов тело превращалось в ком кровавого мяса, и далее самый рьяный большевик, при виде такого «превращения», забывал «утопическую дурь» и приносил искреннее покаяние... Начальство всегда ставило деятельность Ракина «примером для других», и не только по военному району, но и по омскому военному округу ему неоднократно объявлялась «искренняя благодарность русского народа» и «русское спасибо».

«Царь» Даурии и даурских застенков, барон Унгерн, лишался аппетита и сна, если долго не видел «ломки живых человеческих черепов».

«Наш философ», как любили называть его офицеры, и, в то же время, «бородатый атаман без атаманства» Красильников на своем новом карательном поприще очень любил «поговорить по душам» с пленными большевиками, и, захватив в плен крестьян, он целыми часами говорил им о сладостях равенства, свободы и братства, а затем, собственноручно, «из уважения к ним и революции», делал «маленькие отверстия в их славных головках»... Население Тайшетского и Канского районов Енисейской губернии долго будет помнить эти революционные беседы «товарища» Красильникова.

Прапорщик Носковский, «знаменитость» западного фронта, мог одним выстрелом из нагана расстрелять пятнадцать большевиков. За такие «геройские подвиги» он был не только награжден георгиевским крестом, но и скоро произведен в полковники.

Штабс-ротмистр Враштель «особенно изучил характер казацкой нагайки», за что вскоре же не только стал полковником, но и командиром никольско-уссурийского кавалерийского полка.

Начальник участковой милиции Славгородского уезда, Закревский, очень «любил попороть перед выпивкой». В минуты же хорошего расположения духа даже «сам удостаивал прикасаться к преступному телу». Не меньше любил он и плач испуганных женщин и детей, при виде «большевика в расправе»...

Бывший жандармский унтер-офицер, «особый агент» томского губернского охранного управления, Сивков, скоро и ловко умел «выбивать большевистскую дурь» из головы своей жертвы вместе с мозгами. Невозможно найти красок для описания издевательств его над арестованными женщинами, в особенности молодыми, от которых, по его выражению, «пахло невинностью».

И так без конца...

И все это проделывалось на «точном законном основании, во исполнение нескольких параграфов положения о государственной охране в местностях, объявленных на военном положении», дополненного за министра внутренних дел Пепеляевым и «поясненного» приказами по военным округам и районам.

Какой насмешкой, жестоким и злобным издевательством, после таких «дел» омских атаманов, являлись «слова верховного правителя русскому народу», отпечатанные на реквизированной у рабочих организаций бумаге и трактующие о «максимуме свобод».

Рабоче-крестьянская Сибирь, уже с гришино-алмазовских «революционных» времен, знала настоящую цену этим плакатным свободам и, схоронив сотни тысяч самых передовых своих сынов, за «выбытием в расход по подозрению в большевизме», практически, на своей спине «ощущала» значение всех этих «всенародных заявлений об Учредительном Собрании, всеобщем праве, охране труда, личности, жилища» и т. п. слов, пышно демонстрируемых всеми омскими народоправческими правительствами.

Теперь очередь «практически ощущать народоправство» наступила за теми, кто в советские времена был наиболее рьяным, смелым и решительным его последователем. И они начинают убегать в восставшие районы, в армии рабоче-крестьянских партизан, где даже наиболее упрямым из них не припоминается их работа по «возрождению России», совместно с атаманами, и они встречаются здесь, как свои, как братья.

К лагерю «большевиков» причисляются и некоторые иностранные войска, отказавшиеся идти за сибирскими атаманами.

Канадские и американские войсковые части, приехавшие карать, а вынужденные спасать сибирское население от атамановских самосудов, переименовываются атаманами из «заграничных дружеских войск» в «жидов и предателей».

Чехо-словацкие войска, ушедшие с непосредственного противосоветского фронта и расположившиеся в качестве железнодорожной охраны по линии Омск — Иркутск, Ново-Николаевск — Семипалатинск, получили от омских атаманов, взамен — «братья чехи», новое наименование — «чехо-сволочь», хотя их генералы и на новом поприще всячески старались быть «солидарными с Омском».

Не меньшая метаморфоза произошла и с некоторыми иностранными дипломатами. В Сретенске датский консул вступается в защиту нескольких десятков осужденных к повешению рабочих и спасает их от расправы семеновцев.

В Ново-Николаевске американский консул делает то же самое в отношении предназначенных к «ликвидации» крестьян.

Во Владивостоке американский консул берет под свою защиту бывшего советского комиссара на Д. В. А. В. Сержникова и переотправляет его через Омск и Пермь в Москву.

В Иркутске чехо-словацкий дипломат выступает в новой роли главноуговаривающего сибирских атаманов в «нецелесообразности незаконных и безвинных расстрелов».

И хотя сам главнокомандующий иностранными войсками генерал Жанен, французский чрезвычайный комиссар граф де-Мартель и английский уполномоченный сэр Эллиот по просьбе омского правительства напоминают заграничным войскам, что они «прибыли в Сибирь не для поощрения большевизма, а для борьбы с ним», — на местах эти войска все больше и больше начинают сознавать преступность того дела, во имя которого их прислали в Сибирь их капиталистические правительства.

Но, хотя уже почти вся территория сельской Сибири находилась под властью рабоче-крестьянских отрядов, хотя поезда со снабжением и с генералами, даже вблизи столиц сибирских атаманов, сопровождались броневиками и броневыми поездами, хотя уже существовали и еще формировались регулярные и дисциплинированные войсковые части, объявившие войну омскому народоправству, — чтобы ускорить «признание Омска» за границею, член английского парламента полковник Джон Воард, по просьбе Колчака и Михайлова, 28 февраля из Омска телеграфирует:

«В это критическое время, когда союзные правительства обсуждают свою политику по отношению к России, я хочу заявить, как представитель рабочего класса, имеющий возможность наблюдать положение в этой стране, что британское рабочее движение, а также и отдельные рабочие сделают ошибку всей своей жизни, если позволят себе почувствовать малейшую симпатию к большевикам или вообразят их достойными поддержки британского или другого правительства…».

И в то же время в Париже русские капиталисты и агенты омских атаманов — Бурцев, Милюков, Третьяков, Сазонов, Савинков и др., получив дополнительную порцию омской «демократической» литературы и вдохновленные такой увесистой поддержкой, как телеграмма «английского рабочего депутата», вновь, раболепно обращаясь к верховному совету 12 апреля, взывают:

«Союзники хотели иметь доказательство в прочности демократических воззрений правительства адмирала Колчака и отложили на неопределенное время вопрос об его международном признании.

Напоминая уже о неоднократных заверениях Колчака и его совета министров о целях всероссийского правительства и армии, мы можем представить новые верные доказательства, насколько стала тесна связь между правительством и народом.

Создана вполне боеспособная, демократическая добровольческая армия, на основе строгой аполитичности и братской дисциплины между офицерами и солдатами. Узаконен вопрос о передаче всей земли крестьянству, и в освобожденных от большевиков местностях этот принцип уже проводится в жизнь»...

И за границей, после таких «несомненных доказательств демократичности Омска», в принципе решили «признать Колчака», но только по настоянию рабочих кругов предварительно запросили омское правительство, может ли оно теперь же созвать Учредительное Собрание, хотя бы в качестве законосовещательного органа.

Но это «предварительно» испортило все дело и «русских людей» в Париже и омских атаманов.

Тут надо было уже действовать весьма дипломатично, так как оказалось, что нужные «союзникам» члены Учредительного Собрания были или «выписаны в расход», или находились «в преступном отсутствии»; от атаманов же требовались уже не обещания, которые они свободно могли давать сколько угодно, а возможности частичного выполнения этих обещаний.

И омское министерство иностранных дел усиленно начинает выдумывать «ответную ноту союзным правительствам», стараясь всячески выпутаться из этого неожиданного и весьма неприятного положения.

Вскоре «нота союзникам» была составлена. Обещая и вновь подтверждая свое непреклонное решение созвать Учредительное Собрание, как только «союзники помогут взять Москву», правительство Колчака, до того рекламировавшее, что оно владеет уже большей частью российской территории, указало заграничным хозяевам на «невозможность в данное время созвать старый состав Учредительного Собрания ввиду незначительности территории и отсутствия искренне преданных русскому делу членов Учредительного Собрания».

И заграница, не замечая воплей и адских мук терроризованного атамановским народоправчеством русского народа, как будто согласилась с «разъяснениями» Омска и, все еще не решаясь признать Колчака в качестве всероссийского правителя, тем не менее, начала усиленно сбывать омским атаманам свои громадные «излишки» военного обмундирования, вооружения и снаряжения, в надежде пока что хорошо заработать на «этом деле» и еще более запутать рабоче-крестьянскую Сибирь в «тенетах омского владычества».

А услужливое «беспристрастное» омское российское телеграфное агентство, Рта, в заграничных транспортах с ненужными кальсонами уже видело «розовое признание» и при помощи «своей прессы», печатавшей «официальные признания» жирными буквами с адресами: «всем, всем, всем», окончательно затемняло умы даже городской интеллигенции, начавшей и без того «чувствовать» тяжесть шомполов омского народоправства.

И для омских атаманов наступила дни радужных надежд, когда даже нестроевому ефрейтору снятся наполеоновские «удачные моменты», а для рабочих и крестьян — времена неслыханных издевательств, времена всеобщей Голгофы и превышающие человеческий разум страдания.

Но в то время, когда омские атаманы праздновали свои «дипломатические успехи», приветствовали «примирение» Колчака с Семеновым (после неудачной попытки «убрать» последнего) и торжественно праздновали годовщину мартовского выступления японских войск против благовещенского совета депутатов, — «дружеская союзная поддержка» стала заметно идти на убыль.

Иностранные солдаты, присланные для разгрома русской революции, стали постепенно отрезвляться и поворачивать штыки в сторону сибирского народоправчества.

К маю 1919 года верными омским атаманам остались только японские штыки да бряцающие блестящими шпорами и эполетами незначительные отряды бывших в Сибири польских, румынских и сербских военнопленных.

Английское правительство из-за боязни «обольшевичить» своих солдат вынуждено было убрать их к себе в Канаду, а отдельные чехо-словацкие солдаты уже боролись на стороне с рабоче-крестьянскими партизанами и, наравне с русскими рабочими, расстреливались и отправлялись на «отсидку» в концентрационные лагери.

Разочаровался в народоправческих убеждениях сибирских атаманов даже сам главнокомандующий английскими войсками генерал Нокс и неожиданно увидел, что они «имеют очень мало сходства с нормальными людьми, а, тем более, с народными представителями». И хотя атаманы — Семенов, Калмыков, Шендриков, Дутов, Анненков, Красильников и другие всячески старались доказать «великобританскому его превосходительству» ошибочность его выводов, он остался при своем мнении и при новом звании «косвенного большевистского агитатора».

Но омское правительство, не желая «срывать скорого признания», начинает «демократизировать» персональный состав местных начальников и вновь заполняет сибирские города сотнями тысяч «демократических грамот».
...
Но на местах проводится «еще более прямая и национально-русская политика».
Не веря не только во «всероссийские масштабы», но и в продолжительное свое сибирское бытие, местные атаманы, до начальников гарнизонов и управляющих уездами включительно, всячески стараются «сколотить себе лишнюю копейку на черный день».
И если раньше большевиком был тот, кто был плохо одет и имел «пролетарскую физиономию», то, начиная с июня 1919 г., «заподозренными в большевизме» становятся все, в зависимости от состояния их кошелька.




Tags: Белые, Белый террор, Гражданская война
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments