Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Генерал Сахаров о белочехах. Часть I

Из книги белого генерала Константина Вячеславовича Сахарова "Белая Сибирь (Внутренняя война 1918-1920 г.г.)".

Крестьяне Бузулуцкаго большого села Марьевки, гдѣ мы остановились на ночлегъ изъ-за поломки автомобиля, жаловались мнѣ на чеховъ и на новое правительство учредителей за то, что тѣ произвели жестокую экзекуцію этого села... Пришли… двѣ роты чеховъ и всѣхъ перепороли безъ разбору, праваго и виноватаго.

[Читать далее]

Гайда сталъ очень искусно затушевывать и преуменьшать сдѣланное Западной арміей, восхваляя ловко въ то же время общій стратегическій планъ, вспоминая и разсказывая операціи и эпизоды изъ своей арміи, набрасывая широкія перспективы занятія имъ Казани, Вятки, соединенія съ Архангельскомъ, легкой подачѣ оттуда англійскаго снабженія и товаровъ. Нарисовалъ положеніе Москвы, которая легко и скоро будетъ занята тогда Гайдой. Все это онъ пропитывалъ струйкой тонкой, умѣлой лести, вплетая увѣренія о своей безпредѣльной преданности Верховному Правителю, и дѣлалъ это такъ искусно, что только постороннее вниманіе могло замѣтить неискренность и затаенную мысль.

Разговоръ все дѣлался интимнѣе и ближе. Часовая стрѣлка подходила ко времени отхода поѣзда Гайды. Передъ самымъ отъѣздомъ адмиралъ Колчакъ обнялъ его, расцѣловалъ и, обращаясь къ остальнымъ, сказалъ слова, совершенно неожиданныя и глубоко насъ поразившія:

— «Вотъ что, слушайте,» онъ обратился, называя Д. А. Лебедева и меня, — «я вѣрю въ Гайду и въ то, что онъ многое можетъ сдѣлать. Если меня не будетъ, если бы я умеръ, то пусть Гайда замѣнитъ меня».

Было больно слышать и видѣть, какъ послѣ этого Гайда, этотъ очень хитрый и очень волевой человѣкъ, склонился къ плечу адмирала, чтобы скрыть выраженіе своего лица, — торжествующая улыбка змѣилась на его тонкихъ губахъ; тихимъ, неслышнымъ намъ шопотомъ что-то нашептывалъ онъ въ самое ухо Верховному Правителю.

Въ Томскѣ же я впервые увидѣлъ наглядно безграничную наглость чехо-словацкихъ руководителей, поощряемыхъ нѣкоторыми изъ интервентовъ. Сюда пришла на постой 2-я чешская дивизія; остальныя дивизіи распредѣлены были по квартирамъ въ городахъ по линіи желѣзной дороги между Омскомъ и Владивостокомъ. А мѣсяца полтора передъ тѣмъ по всей Сибири разъѣзжала междусоюзная квартирная комиссія въ составѣ по одному представителю отъ англичанъ, французовъ, итальянцевъ, румынъ, чеховъ и американцевъ; былъ прикомандированъ къ комиссіи и одинъ русскій офицеръ. Эта комиссія въ нашей странѣ распоряжалась по своему, всѣ лучшія помѣщенія отводили для иностранныхъ войскъ, состоявшихъ главнымъ образомъ изъ нашихъ бывшихъ военноплѣнныхъ; притомъ русскіе интересы въ разсчетъ совсѣмъ не принимались.

Намъ были необходимы тогда же казармы для вновь формируемаго въ Томскѣ егерскаго батальона и для военно-училищныхъ курсовъ, подготовлявшихъ въ дѣйствующую армію портупей-юнкеровъ. Подходящія зданія были выбраны и отведены. Но оказалось, что они были раньше предназначены междусоюзной комиссіей для чеховъ. Я приказалъ тогда, на основаніи имѣвшихся у меня полномочій высшаго Русскаго командованія, отвести чехамъ другія казармы, а эти, такъ необходимыя для насъ самихъ, занимать. Объяснилъ это при личномъ свиданіи начальнику 2-ой чехо-словацкой дивизіи; причемъ затрудненій не было, такъ какъ чехо-словаки еще не выгружались изъ своихъ вагоновъ. Надо сказать, что они вообще не желали разставаться съ вагонами, полными всякаго скарба и имущества, пріобрѣтеннаго ими за время пути ихъ отъ Волги до Сибири, и цѣлыми мѣсяцами держали десятки тысячъ вагоновъ. Чехъ-полковникъ на словахъ согласился, но только я уѣхалъ изъ Томска, вслѣдъ телеграмма, что чехи силой хотятъ занять епархіальное училище, назначенное для военно-училищныхъ курсовъ. Понятно, на силу отвѣтить силой мы въ то время не могли, хотя такое движеніе имѣло бы успѣхъ, и было бы встрѣчено населеніемъ восторженно, — въ массахъ русскихъ солдатъ и среди населенія накопилось много озлобленія противъ наглыхъ «освободителей»; когда еще въ мартѣ я былъ въ Иркутскѣ съ Ноксомъ, во многихъ мѣстахъ города мы видѣли надписи на стѣнахъ, сдѣланныя полуграмотной рукой простого человѣка: «Бей жида и чеха. Спасай Россію. Чехи убирайтесь домой въ ...» и т. д.

Попытались дѣйствовать черезъ чешскаго главнокомандующаго, французскаго генерала Жанэна. И вотъ потянулась исторія на цѣлые полтора мѣсяца. Французскій генералъ на словахъ соглашался съ нами, обѣщалъ, издали грозилъ даже чехамъ, а на дѣлѣ выходило другое: онъ писалъ имъ, что «ихъ справедливыя желанія столкнулись съ желаніями русскихъ, и онъ, Жанэнъ, проситъ чеховъ уступить». Тѣ отказывали; тогда Жанэнъ писалъ намъ, что не можетъ ничего сдѣлать, надо намъ уступить чехамъ. Только, когда Верховный Правитель вышелъ изъ терпѣнія и заявилъ, что вредъ, приносимый арміи проволочкой времени, заставитъ его пойти на крайнія мѣры, до примѣненія силы оружія включительно, — чехи и ихъ французскіе руководители пошли сразу на уступки. Видно, нужно было говорить съ ними съ самаго начала другимъ языкомъ...

Иначе, какъ наглымъ, отношеніе массы чехо-словацкихъ войскъ назвать было нельзя. Представьте себѣ цѣлыя толпы этихъ людей съ славянскимъ говоромъ, одѣтыхъ въ новенькія и щеголевато сшитые русскія шинели и мундиры, въ новыхъ нашихъ же сапогахъ и фуражкахъ, безъ погонъ, но съ русскимъ оружіемъ, почти всѣ съ длинными всклокоченными волосами-космами; они бродили цѣлыми стаями по улицамъ всѣхъ сибирскихъ городовъ, толпились на станціяхъ, ничего не дѣлая и не желая дѣлать. Когда возникалъ вопросъ о несеніи ими караульной службы въ гарнизонахъ, они отвѣчали, — это не ихъ дѣло, пусть несутъ русскіе, или кто хочетъ. Они захватывали большіе склады продовольствія и фуража, питаясь лучше любой русской части. Они сидѣли, здоровые и сытые тунеядцы, за спиной многострадальнаго русскаго фронта, гдѣ офицеры и солдаты были въ рубищѣ, терпѣли во всемъ недостатокъ. И въ то же время взглядами, жестами и всѣмъ внѣшнимъ видомъ большинство чеховъ выражало какое-то непонятное презрѣніе и нескрытую радость нашему горю и неудачамъ.

Война, которую съ 1914 года велъ великій Русскій народъ во главѣ съ Царемъ-Мученикомъ Николаемъ II, имѣла, — въ числѣ многихъ другихъ благотворительныхъ цѣлей, — и задачу — освободить отъ австрійскаго владычества Богемію, возстановить самостоятельность древней державы св. Вячеслава. /От себя: а сам-то царь-мученик был в курсе, что он ввязался в мировую бойню ради восстановления чешской государственности?/

Чешскіе патріоты возлагали всѣ свои надежды на Россійскую Имперію; въ теченіе 1914, 1915 и 1916 г. г. центръ всей ихъ работы былъ въ Петроградѣ. Въ 1916 году создана на русскія средства и русскими властями первая чехо-словацкая дивизія, состоявшая изъ добровольцевъ-чеховъ, жившихъ въ Россіи, или бѣжавшихъ туда для активнаго участія въ борьбѣ. Въ 1917 году начали формировать вторую дивизію, на этотъ разъ уже изъ военно-плѣнныхъ чеховъ и словаковъ, захваченныхъ русской арміей въ бояхъ, прнэтомъ брали въ полки изъ концентраціонныхъ лагерей только лучшихъ, испытанныхъ людей.

Забитые и полуголые бѣдняки чехи стали богатѣть отъ русской щедрости, аппетиты у нихъ разожглись, и очень скоро у чеховъ вошло въ обычай — тотчасъ по занятіи города, — нашими ли бѣлогвардейцами или ими, — приступать уже просто къ реквизиціи русскихъ казенныхъ складовъ, налагая руку иногда и на частное имущество. И на это вначалѣ махали рукой наши: «Все бери, наплевать, — только помоги съ большевиками покончить».

Бронштейнъ и Ленинъ, напуганные успѣшными дѣйствіями бѣлыхъ на Волгѣ, начали собирать всѣ возможныя силы и направлять ихъ на Казань; сюда шли лучшія и наиболѣе надежныя красноармейскія части во главѣ съ латышскими полками. Вначалѣ чехи, подъ командой отличнаго офицера, полковника Швеца, сдерживали здѣсь натискъ красныхъ и отбивали ихъ атаки. Но съ каждымъ днемъ боеспособность чеховъ понижалась, — они привыкли за первый періодъ къ легкимъ побѣдамъ, къ веселой службѣ быстрыхъ налетовъ, тріумфальныхъ занятій пустыхъ городовъ; теперь приходилось имѣть дѣло съ многочисленнымъ и упорнымъ противникомъ, нужно было вести серьезные и трудные оборонительные бои съ безсонными ночами, съ тяжелыми потерями.

Въ то же время падали, выбывали изъ строя лучшія силы, тѣ чехи-герои, имена и память которыхъ для Россіи будутъ всегда священны. А на ихъ мѣсто шли худшіе элементы: брались пополненія изъ числа военноплѣнныхъ, изъ концентраціонныхъ лагерей Сибири. Этими людьми начали заполнять небольшіе кадры уже безъ всякой мѣры, довели составъ чехо-словацкаго корпуса свыше пятидесяти тысячъ человѣкъ. Большинство изъ этихъ новыхъ людей мѣняло убогую жизнь военноплѣннаго концентраціоннаго лагеря на почетное званіе стрѣлка для того, чтобы получить новую нарядную одежду и сытую привольную жизнь; драться же, а тѣмъ болѣе подвергать риску въ бояхъ свою жизнь они не желали. Только желѣзная дисциплина и хорошіе начальники могли бы сдѣлать эту массу боеспособной, сумѣли бы добиться хорошихъ результатовъ.

А на мѣсто этого пришло вотъ что. Чехо-войскомъ руководилъ теперь чешскій національный комитетъ, члены котораго состояли къ концу лѣта 1918 года почти сплошь изъ соціалистовъ, вродѣ Богдана Павлу, Гирса, Патейдль, Краль, Моденъ, Клофачъ, Благошъ (предавшій въ декабрѣ 1919 года адмирала Колчака) и др. Всѣ они были нашими военноплѣнными и отсиживались въ лагеряхъ, ожидая конца міровой войны. Теперь, когда Америка, Франція и Англія взяли чеховъ подъ покровительство, эти милостивые государи выползли на свѣтъ и, чтобы попасть къ власти, пользоваться большимъ вліяніемъ на солдатскую массу, пустили въ ходъ самую беззастѣнчивую демогогію.

Повторилась печальная исторія лѣта 1917 года, развала русской арміи Керенскимъ и его партійными соратниками. Со всѣхъ угловъ Россіи полѣзли русскіе соціалисты, главнымъ образомъ, эсъ-эры, и устремились на Волгу къ своимъ «товарищамъ-чехамъ»; приплылъ въ Самару на пароходѣ «Дѣдъ» одинъ изъ главныхъ разрушителей и предателей Россіи В. Черновъ, цѣлый рядъ «отвѣтственныхъ» партійныхъ работниковъ и много рядовой мелкоты. Всѣ они были приняты чешскимъ національнымъ совѣтомъ, какъ свои люди, съ распростертыми объятіями. Закипѣла общая работа, зачадила политическая кухня. Совмѣстными усиліями и ловкими вольтами было образовано Самарское правительство — комитетъ членовъ учредиловки (по сокращенному Комучъ).

Опираясь на чешскіе штыки, центральный комитетъ партіи соціалнстовъ-революціонеровъ захватилъ власть въ Волжскомъ районѣ, чтобы продолжать свой преступный и кровавый опытъ насажденія въ Россіи соціализма.

Понятно, чешскіе дѣльцы, политиканы-соціалисты изъ національнаго комитета, получили за это свою плату; уже съ самой Самары они повели сначала осторожныя комерческія дѣла, затѣмъ открытую и беззастѣнчивую спекуляцію и наконецъ чистый грабежъ.

Этотъ примѣръ вдохновителей и политическихъ вожаковъ чешскаго воинства подѣйствовалъ заразительно на ихъ массы. Ихъ руководящими стимулами скоро стали: обогащеніе и борьба «противъ русской реакціи». На этой почвѣ шелъ быстро развалъ чешскихъ полковъ. Политиканы чешско-русскаго соціалистическаго блока поспѣшили удалить съ чешской службы, съ отвѣтственныхъ постовъ всѣхъ русскихъ офицеровъ, замѣняя ихъ своими людьми.

Удержаніе Казани, для насъ, русскихъ, было крайне важно; поэтому сюда были направлены изъ подъ Симбирска отряды полковника Каппеля, его чудо-богатыри, Волжскіе добровольцы. Каппель обрушился на большевиковъ съ фланга и готовъ былъ нанести имъ сокрушительный ударъ, но въ самую рѣшительную минуту чехи не поддержали его, отказались выполнить боевой приказъ, очистили свой участокъ. Вслѣдствіе этого наши части понесли большія потери и, продержавшись нѣсколько дней на оборонительныхъ позиціяхъ, должны были отступить. 9-го сентября Казань пала и подверглась еще большимъ ужасамъ краснаго террора.

Черезъ два дня большевики заняли Симбирскъ, затѣмъ Сызрань и Самару. Чехи перестали сражаться. Они уходили при первомъ натискѣ красныхъ, увозя на подводахъ и въ поѣздахъ все, что могли забрать изъ богатыхъ войсковыхъ складовъ — русское казенное добро.

Совершенно ошибочное мнѣніе, что чехо-словацкій корпусъ выступилъ въ борьбу съ большевиками идейно, для освобожденія Россіи, для возрожденія великой славянской страны, потрясенной до основанія безсмысленной, ужасной революціей. Первыя ихъ дѣйствія, какъ уже было сказано, диктовались интересами личнаго спасенія отъ возмездія за ихъ измѣну тогдашнему отечеству, Австро-Венгерской Имперіи. Нельзя требовать отъ людей и ожидать больше того, что они могутъ дать, но недопустимо, съ другой стороны, считать героями тѣхъ, которые представляли массу, состоявшую изъ средняго и худшаго элемента. Это было сборище вооруженныхъ людей, бывшихъ нашихъ военноплѣнныхъ, правда сдавшихся частью добровольно, — но опять таки не изъ за идейныхъ причинъ, какъ то привыкли считать, а изъ за того же мелкаго и низкаго желанія спасти свою драгоцѣнную жизнь, которое доминировало у нихъ и въ описываемый періодъ.

Помню, какое чувство омерзѣнія вызывали подобные случаи на фронтѣ великой войны. Среди многихъ эпизодовъ галиційскаго наступленія 1916 года былъ въ нашей днвизіи (3-й Финляндской стрѣлковой) 27 іюля упорный бой за дер. Лязарувку, у Золотой Липы. Послѣ горячихъ атакъ съ жестокимъ напряженіемъ съ обѣихъ сторонъ мы заняли эту деревню, захватили свыше двухъ тысячъ плѣнныхъ; германскій егерскій батальонъ съ австро-венгерскими частями были выдвинуты изъ резерва противника и перешли въ контръ-атаку. Мы удачно справились тогда и съ этимъ; ликвидація контръ-атаки происходила у меня на глазахъ, — нашъ 9-й полкъ удачно охватилъ флангъ и вышелъ въ тылъ непріятельской позиціи. Благодаря умѣлому маневру, мы захватили снова много плѣнныхъ, хотя всѣ они дрались и упорно, и хорошо. И вотъ, когда участь боя была уже рѣшена, дальнѣйшее сопротивленіе становилось совершенно безцѣльнымъ, наши стрѣлки принимали и вели сдавшихся въ плѣнъ, — всѣ непріятельскіе офицеры и солдаты были мрачны, усталы, подавлены. Вдругъ два фендрика, чехи, вырвались изъ толпы плѣнныхъ, кинулись ко мнѣ, одинъ охватилъ за шею, другой пытался поцѣловать. Они кричали что-то о своей дружбѣ, о своей горячей любви къ Россіи, о нежеланіи воевать; въ ихъ глазахъ было опьяненіе опасностью боя и страхомъ. Какъ будто холодная, непріятная большая лягушка прикоснулась, — такое ощущеніе было отъ этихъ объятій и поцѣлуевъ.

Неправдою было мнѣніе, будто чешскіе части, служившія въ австрійской арміи, сдавались добровольно и безъ боя. Вотъ другой случай. Противъ нашей дивизіи на р. Стрыпѣ у д. Гайворонки стоялъ чешскій полкъ, держался крѣпко всю зиму 1915—16 г. г., дрался съ отличнымъ упорствомъ, а когда послѣ трехдневныхъ боевъ наши стрѣлки переправились черезъ Стрыпу и начали подрывать удлиненными зарядами тридцать рядовъ колючей проволоки, — всѣ чехи этого полка успѣли убѣжать; мы взяли ихъ плѣнными лишь нѣсколько десятковъ. Въ тѣ же дни у дер. Висневчика на Стрыпѣ наши стрѣлки захватили почти цѣликомъ 10-й гонведный венгерскій полкъ, выйдя неожиданно ему въ тылъ. Тогда же мы всѣ высказывали мысль, что разсказы о добровольной сдачѣ цѣлыхъ чешскихъ полковъ — басня. Это была своего рода игра съ двойнымъ обезпеченіемъ: драться хорошо до побѣды своихъ, а въ случаѣ пораженія, или въ трудную минуту — прикрыться славянскимъ братствомъ, чтобы и въ плѣну было не плохо.

Ясно, что изъ массы военноплѣнныхъ-шкурниковъ не могли образоваться крѣпкія воинскія части. Когда имъ грозила опасность быть выданными большевиками графу Мирбаху, германскому посланнику въ Москвѣ, — они рванули, ведомые своими лучшими и храбрыми; въ первыхъ же стычкахъ многихъ изъ нихъ, героевъ, потеряли, и, какъ только встрѣтили опасность, столкнулись съ крѣпкими красными частями, то повернули назадъ. Отступленіе чеховъ съ ихъ «военной добычей» легло теперь всей тяжестью на русское многострадальное офицерство и добровольцевъ; плохо снабженные, полуголодные, недостаточно даже вооруженные, эти истинные герои прикрывали чешскіе эшелоны, наполненные здоровыми сильными людьми, съ изобиліемъ всякихъ запасовъ.

Естественно, что чувства русскихъ начали мѣняться и, вмѣсто прежнихъ иллюзій восхищенія освободителями и братьями, стало нарождаться чувство возмущенія и презрѣнія къ жаднымъ и трусливымъ чужакамъ, нашимъ же военноплѣннымъ.

Собственно говоря, отступленіемъ отъ Волги и кончилась боевая дѣятельность чехо-словацкаго корпуса. Нѣкоторое время они стояли еще на фронтѣ, правильнѣе сказать обозначали свое тамъ мѣсто, каждый разъ только до перваго появленія красныхъ силъ, затѣмъ сматывались и уходили на востокъ. Всѣ бои и вся арьергардная служба легли своей тяжестью исключительно на русскіе добровольческіе отряды Волжанъ и Уфимцевъ.

Всякое отступленіе вноситъ въ ряды войскъ нѣкоторую деморализацію, это лежитъ въ самой природѣ событія. Такое же отступленіе, какъ то было осенью 1918 года съ чехо-словацкими полками, безпорядочное, безнаказанное, быстро дополнило ихъ разложеніе; этотъ процессъ еще болѣе усиливался отъ той демогогіи, которую расплодили и усиливали съ каждымъ днемъ тогдашніе ихъ руководители, соціалисты изъ національнаго комитета.

Они прокричали на всѣ концы, что «ихъ цѣль — борьба за демократію», что «вмѣшиваться во внутреннія дѣла Россіи они не желаютъ». И въ то же время они самымъ беззастѣнчивымъ образомъ поддерживали партію эсъ-эровъ, добывали для нея власть надъ русскими массами. Такъ было, когда они оказали, въ лицѣ доктора Павлу, давленіе на образованіе соціалистической директоріи, въ Томскѣ чехи открыто выступили на поддержку Сибирской областной думы, состоявшей почти поголовно изъ эсъ-эровъ, шедшей противъ временнаго Сибирскаго правительства и командовавшаго Сибирской арміей генерала Гришина-Алмазова. Въ низахъ чехо-словацкихъ полковъ велась постоянная и все усиливающаяся пропаганда: дѣльцы-соціалисты, обдѣлывая свои темныя махинаціи, увѣряли солдатскую массу, что они соблюдаютъ интересы ихъ и русскаго народа, стоятъ на стражѣ революціи и «борятся противъ реакціи». Между прочимъ, какъ ясный признакъ ея, выдвигалось то, что русскіе офицеры и солдаты одѣли погоны, свою старую, историческую форму.

Чехо-словацкій національный комитетъ скоро повелъ козни даже противъ созданной при его же помощи соціалистической Уфимской директоріи и сталъ всецѣло на сторону лѣвыхъ эсъ-эровъ, группировавшихся около В. Чернова. Несмотря на это съ чехами продолжали носиться. Директорія и входящій въ нее членомъ верховный главнокомандующій генералъ Болдыревъ — оставили командованіе всѣмъ Уральскимъ фронтомъ въ рукахъ чешскаго генерала Яна Сырового, не смотря на то, что фактически боевая служба неслась одними русскими добровольческими отрядами, и чехи лишь мѣстами еще занимали второстепенные участки, да кое-гдѣ стояли въ резервахъ. Въ отвѣтъ на такой реверансъ — Сыровой отказался исполнять приказы генерала Болдырева. Послѣ долгихъ сценъ и уговариваній, онъ заявилъ, что будетъ подчиняться Болдыреву лишь временно, до пріѣзда французскаго генерала Жанэна; на самомъ дѣлѣ не выполнилось и это, чехи дѣйствовали совершенно самостоятельно.

Не было у нихъ уже и внутренней, своей дисциплины; скоро полки ихъ пріобрѣли такой же видъ, какъ наши «товарищи» конца семнадцатаго года. Безъ погонъ, въ умышленно-небрежной и неформенной одеждѣ съ копной длинныхъ кудлатыхъ волосъ, съ насупленнымъ злобнымъ взглядомъ, вѣчно руки въ карманахъ, — чтобы по ошибкѣ и по старой привычкѣ не отдать честь офицеру; толпы ихъ были на всѣхъ станціяхъ, молчаливыя, державшіеся кучками по десять — пятнадцать человѣкъ, ничего не дѣлавшіе, кромѣ регулярнаго наполненія своихъ желудковъ и безконечныхъ, безтолковыхъ словопреній. Было у нихъ еще одно занятіе: они сторожили свои огромные запасы, охраняли ихъ усиленными караулами, съ винтовками въ рукахъ.

Вотъ краткій перечень вывезеннаго чехами въ первый періодъ, послѣ отступленія отъ Волги («Чехо-Словаки» статья Славянофила въ газетѣ «Дѣло Россіи» № 12. 1920 года.)

«Отойдя въ тылъ, чехи стали стягивать туда же свою воен­ную добычу. Послѣдняя поражала не только своимъ количествомъ, по и разнообразіемъ. Чего, чего только не было у чеховъ. Склады ихъ ломились отъ огромнаго количества русскаго обмундированія, вооруженія, сукна, продовольственныхъ запасовъ и обуви. Не довольствуясь реквизиціей казенныхъ складовъ и казеннаго имущества, чехи стали забирать все, что попадало имъ подъ-руку, совершенно не считаясь съ тѣмъ, кому имущество принадлежало. Металлы, разнаго рода сырье, цѣнныя машины, породистыя лошади — объявлялись чехами военной добычей. Однихъ медикаментовъ ими было забрано на сумму свыше трехъ милліоновъ золотыхъ рублей, резины на 40 милліоновъ рублей, изъ Тюменьскаго округа вывезено огромное количество мѣди и т. д. Чехи не постѣснялись объявить своимъ призомъ даже библіотеку и лабораторію Пермскаго университета. Точное количество награбленнаго чехами не поддается даже учету. По самому скромному подсчету эта своеобразная контрибуція обошлась русскому народу во многія сотни милліоновъ золотыхъ рублей и значительно превышала контрибуцію наложенную пруссаками на Францію въ 1871 г. Часть этой добычи стала предметомъ открытой купли-продажи и выпускалась на рынокъ по взвинченнымъ цѣнамъ, часть была погружена въ вагоны и предназначена къ отправкѣ въ Чехію. Словомъ, прославленный коммерческій геній чеховъ расцвѣлъ въ Сибири пышнымъ цвѣтомъ. Правда, такого рода коммерція скорѣй приближалась къ понятію открытаго грабежа, но чехи, какъ народъ практическій, не были расположены считаться съ предразсудками.»

Къ этому добавимъ, что чехами было захвачено и объявлено ихъ собственностью огромное количество паровозовъ и свыше двадцати тысячъ вагоновъ. Одинъ вагонъ приходился примѣрно на двухъ чеховъ; понятно, что такое количество имъ было необходимо для провоза и храненія взятой съ бѣдной Россіи контрибуціи, а никакъ не для нуждъ прокормленія корпуса и боевой службы.

Пропаганда и демогогія соціалистовъ, руководителей изъ національнаго комитета, попустительство русскихъ властей и представителей Антанты, безнаказанный грабежъ, сытая и бездѣятельная жизнь — вотъ тѣ факторы, которые окончательно разложили чехо-словацкій корпусъ.

Уже въ октябрѣ 1918 года чехи окончательно отказались драться и потребовали вывода ихъ въ тылъ, мотивируя это тѣмъ, что они хотятъ быть отправленными въ Европу, на французскій фронтъ.


Tags: Белые, Белый террор, Интервенция, Колчак, Чехи, Эсеры
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments