Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Category:

Агент Ветров

Из книги Томаша Ржезача "Спираль измены Солженицына". О деятельности нашего героя в шарашке и экибастузском лагере.

[Ознакомиться]
В сущности, это «заповедник», где содержались крупные специалисты. Как же объяснить тот факт, что именно Александр Исаевич Солженицын попал в эту «шарашку» в Марфино, не только не будучи ученым, но не будучи и литератором (тогда он еще только начинал свои «литературные» опыты)?
Как же попал туда разжалованный офицер, осужденный за антисоветскую агитацию и попытку создания антисоветской группы, — всего лишь выпускник физико-математического факультета, непродолжительное время учительствовавший в деревне? Где искать ответ? Это весьма важно!
Исследуя прошлое Александра Исаевича, я встретился с непреодолимым противоречием: с одной стороны, незначительность самой персоны Солженицына, с другой — исключительная важность марфинской «шарашки» и других ее обитателей.
В Марфино, как рассказывает Панин, находились выдающиеся математики, проведшие в заключении самые горькие годы своей жизни; там был художник с таким известным именем, как Ивашев-Мусатов. А кто по сравнению с ним был Солженицын?
На счастье, и в этом мне помог сам Солженицын. В своей книге «Архипелаг ГУЛаг» он пишет, что сделался тайным сотрудником лагерной администрации и что он избрал для себя псевдоним Ветров. Правда, добавляет он, «никаких доносов я, конечно, не представлял».
Возможно ли это? Вот что рассказывает Михаил Петрович Якубович…
«Я провел в заключении много лет, и мне хорошо известно положение дел. Однако я не в состоянии представить себе такое благодушие, даже слабость органов ГПУ [М. П. Якубович пользуется старой терминологией тридцатых годов. — Т. Р.]. Я не могу предположить, чтобы они [сотрудники органов безопасности. — Т. Р.], получив от кого-либо согласие стать тайным осведомителем, допустили бы, чтобы он не представлял никаких сообщений…»
Это не только слова человека, в совершенстве знающего дело, но и высказывание, имеющее совершенную систему доказательств.
Ты дал подписку? Пользуешься выгодами?
В таком случае работай! Таковы строгие законы всех служб безопасности во всем мире.
«Практика была такова, — сказал мне Николай Виткевич. — Если кто-нибудь брал обязательство быть тайным информатором, он должен был представлять сообщения. Иначе его направили бы в лагерь со строгим режимом. Куда-нибудь за Полярный круг. На Кольский полуостров…»
А Солженицын, который по сравнению с учеными, отбывавшими наказание в Марфино, являлся полным ничтожеством, попал в лагерный рай. Его не отправили далеко… Одного этого факта достаточно, чтобы подтвердить предположение о том, что Солженицын попал в этот особый лагерь не благодаря своим профессиональным качествам, а по другим причинам.
...
Солженицын прямо сам признался, что был секретным информатором, хотя с оговоркой, что никаких доносов не составлял.
«Я размышлял над тем, почему он решился на это саморазоблачение или самообвинение. И у меня, — говорит М. П. Якубович, — возникла следующая мысль: он живет на вершине своей литературной славы на Западе и достиг ее как «защитник нравственности», «борец за свободу» и «борец против варварского коммунизма»; поскольку он почувствовал себя «героем», его не может не беспокоить вероятность широкой гласности того факта, что он являлся секретным информатором. Он сразу смекнул, как это может повлиять на его репутацию в мире. И тогда он попытался предотвратить крах своей репутации и пришел к выводу: ему нужно самому сказать о том, что он был доносчиком, но в такой редакции, которая исключала бы возможность осудить Солженицына за то, что он принял кличку Ветров».
...
В экибастузский лагерь попадает и Николай Виткевич. Его показания (равно как и показания капитана второго ранга Бурковского) — ключ к истине. Он рассказывает о некоторых интересных эпизодах из лагерной жизни, которые еще полнее раскрывают характер Солженицына.
Так, касаясь вопросов так называемой лагерной этики, он сказал, что существовало правило: тот, кто попадал в лагерь, избивал того, кто его «посадил».
«Меня посадил Солженицын, поэтому, когда я приехал в казахстанский лагерь, меня вызвал «Кум». Он поинтересовался, не собираюсь ли я свести счеты с Саней Солженицыным. Я сказал ему, что не хочу скандала, хочу спокойно отсидеть свой срок и не опущусь до насилия. Словом, я просил офицера не беспокоиться по этому поводу. В тот же вечер ко мне неожиданно пришел Л. К., которого послал Солженицын. У самого Сани не хватило смелости показаться мне на глаза.
Я сказал Л. К., что не намерен драться с Солженицыным, что Саня может не волноваться — я его не трону».
Это описание само по себе представляет исключительный интерес. В обязанность оперативного работника службы безопасности в лагере (на жаргоне заключенных «Кум») обычно не входил допрос простых заключенных.
Но почему он сделал исключение в случае Виткевич — Солженицын?
Ответ ясен: оперативный работник лагеря в Экибастузе отвечал за безопасность Солженицына и потому должен был исключить все, что могло бы ему угрожать.
Опять и опять неотступно возникает многократное «почему».
В поисках ответа прежде всего посмотрим, как жил Солженицын в лагере. От капитана второго ранга Бурковского нам известно, что он сторонился осужденных советских офицеров, хотя по всем законам логики именно с ними ему было бы по пути; но Солженицын больше всего общался с членами Организации украинских националистов (ОУН).
Дмитрий Михайлович Панин вспоминает: «На мое бригадирское место удалось устроить Солженицына, который всю осень и зиму провел на физической работе. Когда стало тепло, Солженицын начал наизусть читать нам свое первое произведение — поэму «Дорога». Мы собирались по вечерам, рассаживались на подсыхающей земле и с восторгом слушали…
Было поразительно, как он сочинял их в уме, почти никогда не прибегая к бумаге, так как риск был огромным. Однажды вечером он потерял листок, на котором все же что-то записал, и не обнаружил его в бараке. Целую ночь он проворочался на жестком ложе и по первому сигналу подъема был уже у двери, выскочил и прошел вчерашним вероятным путем. Диво дивное! Листок, исписанный его столь характерным почерком, застрял в расщелине между камнями на дороге. Саня сочинял под постоянным надзором, и, если бы этот листок попал в руки надсмотрщика, было бы создано лагерное дело».
У Солженицына и правда весьма характерный почерк: мелкий-мелкий, буквы выведены то прямо, то с резким наклоном вправо, оригинально написание буквы «х».
А что касается этой поэмы, Солженицын так и не опубликовал ее. Дело, конечно, было не в поэме. Он не листок искал тогда, а ему нужно было передать администрации очередную тайную информацию… Так полагали соседи по нарам.
Существует принцип, обязательный как для Сибири, так и для парижской «Ля Санте», американской «Синг-Синг» и т. д.: «Получаешь определенные льготы — работай!» Агент в тюрьме (точнее — тайный информатор) подвергается самому строгому контролю со стороны своего начальника.
Но давайте проследим дальнейшую его жизнь в экибастузском лагере.
Петр Никифорович Доронин, находившийся в заключении вместе с Солженицыным, а ныне проживающий в Жигулевске, говорит:
«Хотя Солженицын в книге «Один день Ивана Денисовича» отлично описал лагерную «баланду», однако ел он ее лишь изредка, так как он мог поесть все, что ему хотелось, в лагерной столовой за деньги, которые ему дважды в месяц выплачивал Рябов. Кстати, после окончания бригадирства его перевели на работу в экибастузскую лагерную библиотеку. В распоряжении Солженицына были любые книги из этой богатой библиотеки. Он имел возможность читать все центральные газеты, два раза в неделю ходить в кино. И вообще он жил почти как на свободе… Спали мы в лагере на одних нарах: я — наверху, он — внизу. Так началось наше знакомство. Как-то исподволь Солженицын начал восхвалять американский образ жизни и договорился до того, что мы, русские, должны быть освобождены, но не сказал от чего. А потом ругался, что у нас нет свободы слова и печати. Я решил, что лучше не общаться с этим загадочным «пропагандистом», провокатором, я считал его тайным агентом оперативной службы, и, возможно, это так и было».
Произнося эти слова, П. Н. Доронин не был еще знаком с той частью произведения Солженицына «Архипелаг ГУЛаг», где он сам себя разоблачает. И все-таки инстинкт не подвел видавшего виды лагерного «старика» Доронина.
«Вскоре в лагере в Экибастузе вспыхнул бунт. Он был вызван украинскими фашистами из ОУН — Организации украинских националистов. Бунт был подавлен. Были убитые и раненые. Многих заключенных сразу перевели в лагеря с более строгим режимом, вероятно на Соловки или на Кольский полуостров, точно не знаю. Некоторым даже были увеличены сроки заключения. Однако создавалось такое впечатление, что лагерная администрация ждала этого бунта. Была к нему готова».
...
Лагерный бунт — это массовый взрыв истерии. Бессмысленное разрушение и уничтожение всего на пути и столь же бессмысленное убийство. А в лагере в Экибастузе он был подготовлен не кем-нибудь, а украинскими националистами.
Большинство из них во время войны изменили Родине и переметнулись на сторону фашистской Германии. Многие прошли подготовку в специальных диверсионных школах абвера — гитлеровской военной разведки. И уж почти все без исключения побывали в боях на фронте, а после войны организовали бандитские формирования в лесах Западной Украины и вели борьбу с Советской властью «партизанскими» методами. Всегда и везде их отличала крайняя жестокость. Пробиваясь, например, в 1946 году через Чехословакию в американскую оккупационную зону Германии, они не ограничивались тем, что вынуждали население обеспечивать их продовольствием, а зверски убивали ограбленных. Этим бандитам, благословленным на преступления униатскими митрополитами Шептицким и Слипым, неведомы были чувства сострадания и жалости. «Наша власть должна быть страшной», — не раз заявлял их вождь Степан Бандера, а его воинство на деле осуществляло эту заповедь. Основной метод борьбы с непокорными — кровавые расправы. Орудия борьбы — автомат, нож, удавка, топор… Именно так расправились они с замечательным украинским писателем, пламенным борцом против национализма и воинствующих клерикалов Ярославом Галаном. 24 октября 1949 года он был зверски убит топором в рабочем кабинете своей квартиры двумя оуновскими выродками.
Известно, что внутри самой организации многие политические споры вожди ОУН также разрешали путем физического устранения своих противников.
И еще один обязательный принцип отличал Организацию украинских националистов — принцип создания в первую очередь своей разведки и контрразведки, а затем — политической организации в целом. Этого принципа придерживаются как в баварском Мюнхене, так и в казахстанском Экибастузе. У тайной же службы ОУН имеется прискорбная (отличающая ее от всех подобных служб) железная традиция — агентов, подозреваемых в двурушничестве, не проверять, а уничтожать. И в первую очередь они, конечно, уничтожают их.
Администрации лагеря стало известно, что представители отделения этой организации в экибастузском лагере замышляют организовать мятеж.
Было ясно, что над лагерем нависла страшная угроза. Оуновцы разоблачат тайных информаторов (стукачей) и в первую очередь расправятся с ними.
Нельзя ли это доказать?
Доказательства у нас под рукой.
Их предоставляет Дмитрий Михайлович Панин. Он пишет: «Стукачи были самыми страшными и опасными врагами… Чувство мести и ненависти против них накопилось и ждало лишь выхода. Руководство экибастузского лагеря поспешило «упрятать» своих стукачей в карцер. То есть под строжайший надзор; это значит — в ту часть лагеря, куда никто, кроме надсмотрщиков и провинившихся, доступа не имеет».
О Солженицыне нам уже известно, да и сам он в этом признался, и вся его «лагерная карьера», им же описанная, недвусмысленно свидетельствует о том, что он был тайным информатором. Притом виртуозным!
Особенно удобно и уютно Солженицын чувствовал себя в роли информатора в библиотеке. Он сам утверждает, что лагерная библиотека была лучшим местом для стукачей. Когда ему нужно было, он легко завязывал знакомство, старался сразу понравиться, изображая перед собеседником то трагика, то необыкновенного мудреца. Так он подружился с бандеровцем (о котором упоминает Панин) по имени Павлик еще по дороге в Экибастуз.
«Павлик легко попадал под влияние других. В компании бандеровцев он был бандеровцем, с Саней и другими бывшими офицерами — бывшим лейтенантом Советской Армии. Со мной держался как сын кавалериста из «Волчьей сотни» генерала Шкуро времен гражданской войны. При этом каждый раз он был искренен и на всю железку входил в роль».
Это поистине быстрое и примечательное духовное приспособленчество обычно свойственно людям, которых называют осведомителями. Кажется вполне вероятным, что этот Павлик был первым, с помощью которого Солженицын — Ветров собирал непосредственные данные об ОУН. Вот почему Солженицын в свободное время предпочитал находиться исключительно в обществе украинских националистов.
В цепи доказательств появляется последнее звено: когда вспыхивает мятеж ОУН, «лагерная администрация, — как свидетельствует об этом Д. М. Панин, — встречает его во всеоружии и быстро и решительно подавляет».
Конспираторы из ОУН провалились. Изворотливый и хитрый стукач Солженицын безжалостно обвел их вокруг пальца. И вот на его пути впервые были трупы. Он был спокоен. Сегодня лауреат Нобелевской премии Александр Солженицын превозносит тех же украинских националистов. Он восхищается их мужеством и в первую очередь их позицией ярого антисоветизма. А впрочем, двурушничество и притворство всегда были основной причиной двойственности солженицынской жизни. Приведенные факты однозначны. Тем не менее имеется еще один, самый существенный факт, который подтверждают все, кто знал Солженицына в заключении, не заметил его только Д. М. Панин: за день до лагерного бунта, организованного ОУН, Солженицын исчез — его неожиданно перевели в тюремный госпиталь. Однако ведь его могли «упрятать», как стукача, и в карцер вместе с другими!..
В этом отношении представляет немаловажный интерес заявление еще одного авторитетного свидетеля, врача экибастузского лагеря Николая Зубова. В те дни он ухаживал за Солженицыным в лазарете.
«Мне теперь абсолютно ясно, что Солженицын был стукачом, причем очень активным. Я убежден в этом по той простой причине, что, когда «Кум» пытался завербовать моих друзей в качестве стукачей, они сразу же сообщали мне об этом. Солженицын же, с которым у меня были дружеские отношения, находясь в больнице, ни с кем не говорил — в том числе и со мной — о том, что был завербован и стал тайным информатором. Впервые я узнал об этом из его книги «Архипелаг ГУЛаг». Это позднее и для меня неожиданное признание подкрепляет мою уверенность в том, что Солженицын был стукачом. Он не говорил о своей истинной роли в лагере лишь потому, что боялся расплаты за предательство со стороны своих товарищей».
Круг доказательств замкнулся.




Tags: Солженицын, Томаш Ржезач
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments