Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Василий Галин о красном и белом терроре. Часть II

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

Белый террор был не столько основой причиной красного, сколько поводом. Главной причиной красного террора стало резкое углубление с началом интервенции, политэкономического кризиса, вызванного Первой мировой войной и Февральской революцией. Интервенция потребовала создания и содержания огромной армии, обрушила остатки экономических механизмов хозяйствования, уже и так почти полностью истощенные за время мировой войны. Мало того, интервенция, вбросив новую силу на весы власти, окончательно вывела их из равновесия, тем самым до крайности радикализовав уже и так расколотое и маргинализованное войной и двумя революциями общество. Аналогично во время Французской революции именно интервенция стала основной причиной массового террора. В июле 1793 г. началась иностранная интервенция, а уже 4 и 5 сентября 1793 года прошли народные выступления под лозунгом «Хлеба и террора!», положившие начало якобинскому террору. В России события разворачивались по аналогичному сценарию, подчеркивая эту объективную и неизбежную закономерность. В июле 1918 г. при поддержке западных послов произошел эсеровский мятеж. 1 августа с высадки интервентов в Архангельске официально началась иностранная интервенция, а спустя месяц – точно так же, как и во Франции веком раньше, - 4-5 сентября, был объявлен красный террор.
[Читать далее]
Что же касается белого террора, предшествовавшего красному, то он не столько вызвал ответную месть, сколько разрушил моральные барьеры, сдерживавшие общество от взаимного насилия. Насколько они были сильны, можно представить себе по тому как генерал Каледин, которому «страшно было пролить первую русскую кровь», не желая кровопролития, покончил собой. Или генерал Брусилов, который еще совсем недавно, во время летнего наступления 1916 г., не дрогнув, пожертвовал жизнями более чем 100 тыс, солдат и офицеров, «не желая проливать кровь соотечественников», будучи сторонником большевиков, отказался вступать в Красную и Белую армии. Моральный запрет на убийство ближнего очень силен, даже бывалые генералы, привыкшие к смерти, не смогли переступить через него.
Интервенция и гражданская война до крайности радикализовали другую причину насилия – классовую борьбу. Троцкий писал: «Сколько бы Каутский ни исследовал пищу антропопитеков… и другие близкие и отдаленные обстоятельства для определения причин человеческой жестокости, он не найдет в истории других средств сломить классовую волю врага, кроме целесообразного и энергичного применения насилия». ЧКК пишет: «…Оргия убийств «на классовой основе» постоянно оправдывалась родовыми схватками нового мира. Рождался новый мир, и при этом было «все позволено», как объяснялось читателям первого номера «Красного меча», газеты Киевской ЧК: «Для нас нет и не может быть старых устоев «морали» и «гуманности», выдуманных буржуазией для угнетения и эксплуатации «низших классов». Наша мораль новая, наша гуманность абсолютная, ибо она покоится на светлом идеале уничтожения всякого гнета и насилия. Нам все разрешено, ибо мы первые в мире подняли меч не во имя закрепощения и угнетения кого-либо, а во имя раскрепощения от гнета и рабства всех… Кровь? Пусть кровь, если только ею можно выкрасить в алый цвет Революции серо-бело-черный штандарт старого разбойничьего мира. Ибо только полная бесповоротная смерть этого мира избавит нас от возрождения старых шакалов!…»
Тем не менее на первом этапе революции насилие преимущественно носило стихийный характер, опираясь на крайне ограниченную социальную базу. Меньшевик Мартынов весьма точно указывает на одну из ее составляющих: «Когда революция социально углубилась, поднялась вторая волна стихийного террора, направленного сначала в деревнях против помещиков, а потом в городах – против буржуазии. И тут были эксцессы. Но они исходили по общему правилу не от пролетариата, не от того класса, который взял в свои руки диктаторскую власть, а от его мелкобуржуазных союзников. Я говорю – «по общему правилу», потому что во время империалистической войны в нашу рабочую среду втерлось много чуждых ей, шкурнических элементов, укрывавшихся от воинской повинности, потому что во время экономической разрухи в рабочей среде накопилось много деклассированных элементов, и эти деклассированные элементы, конечно, иногда проявляли эксцессы, особенно во время острой борьбы за хлеб… Жорес в своей истории Великой французской революции отметил, что в революционном Париже того времени проявления жестокости и разнузданности наблюдались только в мещанских кварталах, а отнюдь не в пролетарских предместьях. Во время мартовского восстания берлинских рабочих в 1848 г. пролетариат так себя вел, что через месяц президент берлинской полиции заявил публике: «Поведение подмастерьев и рабочих по праву заслуживает всеобщей признательности». Известно также, как великодушно, слишком великодушно, вел себя французский пролетариат в 1871 г. во время восстания Парижской коммуны. Так же вел себя русский пролетариат во время и накануне революции 1905 г.». Такое поведение пролетариата было вполне обоснованным. Пролетариат во время Гражданской войны ничего в плане собственности не терял и не приобретал, поэтому собственнический инстинкт «хищника», который является основной движущей силой насилия, был в нем наименее развит. Именно поэтому большевистским лидерам все время приходилось «подстегивать» активность пролетариата.
На другую составляющую социальной базы террора указывает сама ЧКК: «Эти подстрекательства к убийствам разжигали страсть к насилию и жажду мести, дремавшие в глубине души у многих чекистов, вышедших, как это признавали даже сами большевистские руководители, из криминальной среды, из «социально опустившихся слоев общества». В письме, адресованном Ленину, большевик Гопнер описывал деятельность чекистов в Екатеринославе (письмо датировано 22 марта 1919 года): «В этой организации, пораженной преступностью, насилием и произволом, управляемой уголовным сбродом, вооруженные до зубов субъекты расправляются с каждым, кто придется им не по нраву, производят обыски, грабят, насилуют, сажают в тюрьму, сбывают фальшивые деньги, вымогают взятки, а потом шантажируют тех, кто им эти взятки дал, и освобождают за суммы в десять, а то и в двадцать раз крупнее».
Деклассированные элементы, о которых говорит ЧКК, стали бичом общества во многом благодаря именно Временному правительству. Деникин свидетельствовал: «Войсковые части пополнялись непосредственно обитателями уголовных тюрем и каторги после широкой амнистии, объявленной (Временным) правительством преступникам, которые должны были искупать свой грех в рядах действующей армии. Эта мера, против которой я безнадежно боролся, дала нам и отдельный полк арестантов – подарок Москвы, и прочные анархистские кадры в запасные батальоны. Наивная и неискренняя аргументация законодателя, что преступления были совершены из-за условий царского режима и что свободная страна сделает бывших преступников самоотверженными бойцами, не оправдалась. В тех гарнизонах, где почему-либо более густо сконцентрировались амнистированные уголовники, они стали грозой населения, еще не повидав фронта. Так, в июне в томских войсковых частях шла широкая пропаганда массового грабежа и уничтожения всех властей; из солдат составлялись огромные шайки вооруженных грабителей, которые наводили ужас на население. Комиссар и начальник гарнизона совместно со всеми местными революционными организациями предприняли поход против грабителей и после боя изъяли из состава гарнизона не более не менее как 2300 амнистированных уголовников».
Но для того чтобы эти деклассированные элементы смогли прорваться к власти, сами механизмы власти должны быть разрушены или ослаблены до полной потери их способности к сопротивлению. Разрушителем государственной системы власти в 1917 г. явилось то же самое Временное правительство. Деникин пишет: «Едва придя к власти, указом от 5 марта министр-председатель отдал распоряжение о повсеместном устранении губернаторов и исправников и замене их в качестве правительственных комиссаров председателями губернских и уездных управ… Должность правительственных комиссаров с первых же дней стала пустым местом. Не имея в своем распоряжении ни силы, ни авторитета, они были обезличены совершенно и попали в полную зависимость от революционных организаций. Вынесенное «неодобрение» прекращало фактически деятельность комиссара… Но это было только началом разрушения государственного механизма. Наиболее сильным ударом по власти стало упразднение полиции. Упразднение полиции в самый разгар народных волнений, когда значительно усилилась общая преступность и падали гарантии, обеспечивающие общественную и имущественную безопасность граждан, являлось прямым бедствием. Но этого мало. С давних пор функции русской полиции незаконно расширялись путем передачи ей части своих обязанностей как всеми правительственными учреждениями, так и органами самоуправления, даже ведомствами православного и иных вероисповеданий. На полицию возлагалось взыскание всяких сборов и недоимок, исполнение обязанностей судебных приставов и участие в следственном производстве, наблюдение за выполнением санитарного, технического, пожарного уставов, собирание всевозможных статистических данных, призрение сирот и лиц, впавших в болезнь вне жилищ, и проч. и проч. Достаточно сказать, что проект реорганизации полиции, внесенный в Государственную Думу в конце 1913 года, предусматривал 317 отдельных обязанностей, незаконно возложенных на полицию и подлежащих сложению с нее. Весь этот аппарат и сопряженная с ним деятельность – охраняющая, регулирующая, распорядительная, принуждающая – были изъяты из жизни и оставили в ней пустое место. Кадры милиции стали заполняться людьми совершенно неподготовленными, без всякого технического опыта или же заведомо преступным элементом. Отчасти этому способствовал новый закон, допускавший в милицию даже лиц, подвергшихся заключению в исправительных арестантских отделениях с соответственным поражением прав; отчасти же насильственно «демократизованными» благодаря системе набора их, практиковавшейся многими городскими и земскими учреждениями. По компетентному заявлению начальника главного управления по делам милиции, при этих выборах в состав милиции, даже в ее начальники, нередка попадали уголовные преступники, только что бежавшие с каторги. Волость зачастую вовсе не организовывала милицию, предоставляя деревне управляться как ей заблагорассудится».
Временное правительство опомнилось только после августа 1917 г., но и здесь предпринятые им усилия лишь усугубили ситуацию. Шингарев вспоминал: «Керенский, Переверзев… все-таки провели закон, которому мы всячески противились, - о внесудебных арестах. И на основании этого закона держали их (большевиков) в тюрьме, уже не стесняясь. Упреки «Правды», что и Временное правительство применяло насилие, конечно, верны. Паралич суда, чему виною, по-моему, Керенский, был одною из причин быстрого разложения порядка, хотя бы и революционного».
Таким образом к Октябрьской революции разрушенными оказались не только армия, экономика, промышленность, но и вся система государственной власти. В первый день революции, 25 октября 1917 г., большевики издают свой Приказ №1, которым попытаются ограничить вакханалию преступности: «Приказываю солдатам и матросам Красной гвардии беспощадно и немедленно расправляться своими силами с представителями преступного элемента, раз с очевидной несомненностью на месте будет установлено их участие в содеянном преступлении против жизни, здоровья или имущества граждан». Но наивный призыв к сознательности масс остался благим пожеланием, и только после этого появилась ВЧК.
Анархия неизбежно приводит к тому, что власть захватывают не самые умные или морально чистоплотные, а наиболее агрессивные, наименее связанные моральными ограничениями – деклассированные элементы. В. Воейков прав: «Каждая революция есть сочетание работы честных фанатиков, буйных помешанных и преступников». Ка первом этапе революции у большевиков не было выбора, и они сознательно использовали то наследство, которое досталось им от предыдущей власти. Ленин по этому поводу писал: «Трагическая судьба всякой революции… заключается в том, что она всегда строится на отбросах». В. Волков указывает: «В провинции грань между уголовными элементами и функционерами новой власти была, как правило, очень зыбкой, а часто ее вообще не было, так как последние состояли в значительной мере из первых».
«М. Пришвин, перечисляет известные ему «руководящие кадры» города Ельца… и приходит к выводу, что они состоят из негодяев; переменись власть, они снова оказались бы на старых должностях – полицейских, урядников, инспекторов. Эти люди не только не заботились об авторитете советской власти, но с удовольствием под шумок уничтожали и коммунистов. Но наивно думать, что местные ЧК следовали какой-то переданной из Москвы инструкции и находились под контролем центра и тем более лично Ленина. Даже среди сотрудников ВЧК высшего уровня были фракции, которые не подчинялись Дзержинскому и Ленину (они пошли с удостоверениями ВЧК и убили посла Германии Мирбаха). Вообще государственная вертикаль складывалась медленно и уже после войны». «М. Пришвин оставил заметки о том, как происходило местное законотворчество… 25 мая 1918 г. елецкий Совет Народных Комиссаров постановил «передать всю полноту революционной власти двум народным диктаторам, Ивану Горшкову и Михаилу Бутову, которым отныне вверяется распоряжение жизнью, смертью и достоянием граждан». Другой пример приводит Ландеру: «Вопрос красного террора был решен самым простейшим образом. Пятигорские чекисты решили расстрелять триста человек в один день. Они определили норму для города Пятигорска и для каждой из окрестных станиц и распорядились, чтобы партийные ячейки составили списки для исполнения… Этот крайне неудовлетворительный метод привел ко многим случаям сведения личных счетов…»
Но даже захвата власти деклассированными элементами недостаточно для начала массового террора. Для этого необходима была предварительная маргинализация общества. Ведь на первом этапе революции и Гражданской войны, как признают все очевидцы событий, массового насилия или террора со стороны большевиков не было. Он начался только в конце лета 1918 г. Ключевую роль в радикализации общества сыграли интервенция и белый террор. Что же он из себя представлял? «Кошмарные слухи о жестокостях добровольцев, об их расправах с пленными красноармейцами и с теми жителями, которые имели хоть какое-нибудь отношение к советским учреждениям, распространялись в городе Сочи и в деревнях. Случайно находившиеся в Новороссийске в момент занятия города добровольцами члены сочинской продовольственной управы рассказывали о массовых расстрелах без всякого суда и следствия многих рабочих новороссийских цементных заводов и нескольких сот захваченных в плен красноармейцев». Деникин оправдывает «белый террор» тем, что во время Гражданской войны «самым демократическим декларациям - грош цена, самые благие намерения остаются праздными, когда встречают сильное сопротивление среды; самые демократические формы правления не гарантируют от попрания свободы и права в те дни, когда эти ценности временно погасли в сознании народном, в те дни, когда право восстанавливается насилием, а насилие претворяется в право». Позже, в декабре 1919 г., когда Деникин сам окажется в том положении, в котором оказались большевики осенью 1918 г., он изложит свой политический курс в «наказе», который будет включать в себя такие положения: «…Суровыми мерами за бунт, руководство анархическими течениями, спекуляцию, грабеж, взяточничество, дезертирство и прочие смертные грехи – не пугать только, а осуществлять их… Смертная казнь – наиболее соответственное наказание… Местный служилый элемент за уклонение от политики центральной власти, за насилия, самоуправство, сведение счетов с населением, равно как и за бездеятельность – не только отрешать, но и карать».
Колчак, став Верховным правителем, сразу же ввел на контролируемой им территории режим «чрезвычайного военного положения». На упрек в «милитаризации», в распространении в тылу военного положения Колчак отвечал Гинсу: «Но вы поймите, что от этого нельзя избавиться. Гражданская война должна быть беспощадной. Я приказываю начальникам частей расстреливать всех пленных коммунистов. Или мы их перестреляем, или они нас. Так было в Англии во время Алой и Белой Розы, так неминуемо должно быть и у нас, и во всякой гражданской войне. Если я сниму военное положение, вас немедленно переарестуют большевики или эсеры». Докладная капитана Колесникова, начальника штаба дивизии, является примером трактовки колчаковского «военного положения» на местах: «Наезды гастролеров, порющих беременных баб до выкидышей за то, что у них мужья ушли в Красную Армию, решительно ничего не добиваются, кроме озлобления и подготовки к встрече красных, а между тем в домах этого населения стоят солдаты, все видят, все слышат и думают… Порка кустанайцев в массовых размерах повела лишь к массовым переходам солдат, на некоторых произвела потрясающее впечатление бесчеловечностью и варварством…» И тут же Колесников предлагает ряд мер по укреплению армии: «…Уничтожать целиком деревни в случае сопротивления или выступления, но не порки. Порка – это полумера (!). Открыть полевой суд с неумолимыми законами. Духовенство заставить (!) ходить в окопы, беседовать о вере, поднимать религиозный экстаз, проповедовать поход против антихриста. Мулл – тоже».
Позже Деникин в который раз будет раскаиваться: «И жалки оправдания, что там, у красных, было несравненно хуже. Но ведь мы, белые, вступали на борьбу именно против насилия и насильников!… Что многие тяжелые эксцессы являлись неизбежной реакцией на поругание страны и семьи, на растление души народа, на разорение имуществ, на кровь родных и близких – это неудивительно. Да, месть – чувство страшное, аморальное, но понятное, по крайней мере. Но была и корысть. Корысть же – только гнусность. Пусть правда вскрывает наши зловонные раны, не давая заснуть совести, и тем побудит нас к раскаянию, более глубокому, и к внутреннему перерождению, более полному и искреннему…» О том же пишет и Шульгин, который находит причины поражения Белого движения в том, что «нас одолели серые и грязные… Первые – прятались и бездельничали, вторые – крали, грабили и убивали не во имя тяжкого долга, а собственно ради садистского, извращенного грязно-кровавого удовольствия…» В. Шульгин приводил пример: «В одной хате за руки подвесили… «комиссара»… Под ним разложили костер. И медленно жарили… человека… А кругом пьяная банда «монархистов»… выла «боже, царя храни». Если это правда, если они есть еще на свете, если рука Немезиды не поразила их достойной их смертью, пусть совершится над ними страшное проклятье, которое мы творим им, им и таким, как они, - растлителям Белой армии… предателям Белого дела… убийцам Белой мечты…»
Социальную базу белого террора, как это ни парадоксально звучит, составляла элита общества – офицерство и либеральная интеллигенция. На интеллигенцию прямо указывает А. Деникин: «Был подвиг, была и грязь. Героизм и жестокость. Сострадание и ненависть… на почве кровавых извращений революции, обывательской тины и интеллигентского маразма…» Именно либеральная интеллигенция, ставшая идеологом Белого движения, стала идеологом войны против собственного народа. Как могло случиться, что наиболее образованная, обеспеченная часть общества, «защитница» прав человека, стала во главе массового террора? Либеральная интеллигенция, сама, по сути, являясь мелкобуржуазной средой, при этом обеспечивала интересы и потребности, а зачастую просто прислуживала крупной и средней буржуазии; с ее исчезновением она теряла свой статус и единственный источник привилегированного социального и материального положения, что в сочетании с крайним обострением за время революции «социального расизма» образованных классов к низшим слоям общества создавало основу ничем не ограниченной ненависти и террора – трагичный итог благих начинаний и идей либерально-демократической интеллигенции в России…
Интервенты старались не «пачкать перчатки» открытым террором, предоставляя «грязную работу» своим белым союзникам, но нередко сами были вынуждены показывать пример. На Севере: «Красноармейцы, бежавшие из британского плена, сообщали, что многие из их товарищей были расстреляны после взятия в плен, и что их самих бесчеловечно избивали прикладами, бросали в тюрьму и принуждали к работе, доводившей их до полнейшего истощения, при совершенно недостаточном питании, причем им постоянно грозили расстрелом за отказ от вступления в славянско-британский контрреволюционный легион и нежелание изменить своим товарищам по оружию, что во многих случаях эти угрозы были приведены в исполнение». Традиционно первенство в создании концлагерей приписывают большевикам, между тем первый концлагерь был организован англичанами 23 августа 1918 г. на острове Мудьюг в Белом море. Местное население за порядки, царившие на нем, назвало его «островом смерти». Англичане имели большой опыт использования концлагерей, жертвами которых стали десятки тысяч человек гражданского населения, они широко применяли их во время англо-бурской войны. Командующий войсками интервентов в Архангельске английский генерал Пул, как и его наследник генерал Айронсайд, был участником той самой африканской войны.
Арест и расстрел «бакинских комиссаров» был осуществлен эсеровским «Закаспийским временным правительством» с ведома английского командования. Это подтверждают, в частности, опубликованные в 1990 г. мемуары участника этой акции капитана Тиг-Джонса. На Дальнем Востоке жестокость японцев приобрела нарицательный образ, вот только один пример: «Пятеро русских были приведены к могилам, вырытым в окрестностях железнодорожной станции: им были завязаны глаза и приказано встать на колени у края могил со связанными позади руками. Два японских офицера, сняв верхнюю одежду и обнажив сабли, начали рубить жертвы… и в то время как каждая из жертв падала в могилу, от трех до пяти японских солдат добивали ее штыками, испуская крики радости».
Красный террор должен был стать встречной волной, призванной погасить разгоравшийся пожар «белого террора», загнать разгулявшуюся стихию в берега. Он был последней попыткой удержать страну в рамках, пускай и ограниченной, но демократии. Психологию красного террора передает П. Лавров: «Именно те люди, которые дорожат человеческой жизнью, человеческой кровью, должны стремиться организовать возможность быстрой и решительной победы и затем действовать как можно быстрее и энергически для подавления врагов, так как лишь этим путем можно получить минимум неизбежных жертв, минимум пролитой крови». Троцкий в связи с этим указывает: «В революции высшая энергия есть высшая гуманность».
Однако продолжение интервенции бросало экономику страны за грань биологического выживания. Локальный террор, отдельные акции насилия уже не могли сдержать разгулявшейся стихии насилия и обеспечить выживание государства…
Большевики на другой день после окончания Гражданской войны приступили к целенаправленному подавлению преступности, террора и насилия. Шульгин свидетельствовал: «В направлении «смягчения» были даже довольно странные факты. В один прекрасный день пришел циркуляр из Москвы, по-видимому, от Луначарского, предписывающий читать лекции рабочим и солдатам с целью развития в них «гуманных чувств и смягчения классовой ненависти». Во исполнение этого те, кому сие ведать надлежит, обратились к целому ряду лиц с предложением читать такого рода лекции и с представлением полной свободы в выборе тем и в их развитии. Эти лекции состоялись. Одна из них имела особенно шумный успех и была повторена несколько раз. Это была лекция об Орлеанской Деве. Почему коммунистам вдруг пришла мысль поучать «рабочих и крестьян» рассказами о французской патриотке, спасавшей своего короля, объяснить трудно. Но это факт…» И снова Шульгин: «Как он (Котовский) стал командиром дивизии, я не знаю, но могу засвидетельствовать, что он содержал ее в строгости и благочестии, бывший каторжник, - «honny soit, qui nial y pense». В особенности замечательно его отношение к нам, «пленным». Он не только категорически приказал не обижать пленных, но и заставил себя слушать. Не только в Тирасполе, но и во всей округе рассказывали, что он собственноручно застрелил двух красноармейцев, которые ограбили наших больных офицеров и попались ему на глаза. «Товарищ Котовский не приказал» – это было, можно сказать, лозунгом в районе Тирасполя. Скольким это спасло жизнь…»




Tags: Белые, Белый террор, Временное правительство, Гражданская война, Интервенция, Колчак, Красный террор, Пролетариат, ЧК, Япония
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments