Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Л. А. Кроль о Колчаке и колчаковщине. Часть I

Из книги кадета Льва Афанасьевича Кроля «За три года».

При обсуждении отношения к различным кандидатурам за­шел вопрос и о кандидатуре адмирала Колчака в военные министры. О нем никто из нас не знал ничего, за исключе­нием известного из газет эпизода с его золотым оружием. Дать его характери­стику вызвался С. В. Востротин, с кото­рым адмирал был вместе в правитель­стве генерала Хорвата. По словам Востротина, адмирал Колчак был далеко не тот, что раньше. Он стал человеком, слишком часто меняющим решения, ко­леблющимся. Очень нервничал. Под ко­нец адмиралу дали двухмесячный от­пуск. «Вчера я виделся с адмиралом и нашел, что было бы не вредно дать ему еще трехмесячный отпуск», за­кончил Востротин, определенно указы­вая, что в данный момент эта кандидатура мало подходяща.

18-ое ноября принесло нам весть о происшедшем в Омске перевороте, об аресте Зензинова, Авксентьева и Аргунова и о вступлении во власть Российского правительства с Верховным Правителем, адмиралом Колчаком, во главе.
Принимал ли участие Екатеринбург в подготовке переворота?  Ответ на это может быть только положительный. Я уже упоминал о том, что я передавал Болдыреву со слов нашего министра Внутренних дел о заговоре в Екатеринбурге военных кругов. За несколько дней до переворота в Екатеринбург приезжал из Омска один из видных английских офицеров, и носились слухи, что на банкете, устроенном военными, определенно шла речь о диктатуре адмирала Колчака.
К подготовлю переворота приходится, по-видимому, отнести и приезд в Екатеринбург по поручению министра финансов, И. А. Михайлова, некоего Юргенса. Он явился ко мне числа 15 ноября и предъявил мне приказ Михайлова, по которому Юргенсу поручалось управление казначействами Урала. На мое предложение принять от меня отдел казначейства министерства финансов Урала Юргенс ответил отказом, заявив, что ему поручено исключительно управление казначействами. Так как мне было совершенно безразлично, в каком порядке сдавать Ведомство, то я пожал только плечами, решив, что пусть будет так, хотя не мог понять смысла в таком порядке действий со стороны Михайлова. Происшедший затем переворот вполне объяснил этот образ действий - надо было лишить нас, на всякий случай, возможности распоряжаться деньгами.
[Читать далее]Кроме технической подготовки, было заготовлено, несомненно, все и с интеллектуальной стороны. О том, что А. С. Белоруссов ведет переговоры об уступке ему типографии старой кадетской газеты «Уральский Край», во главе когорой стоял А. М. Спасский, с тем, чтобы вместо нее начать издавать «Отечественные Ведомости», было в городе известно. Мотивом для такой уступки было то, что «Отечественные Ведомости» — не что иное, как «Русские Ведомости», а уступить свое место последним было вполне естественно. Правда, для знающих состав редакции «Русских Ведомостей» нужна была бы чересчур большая натяжка, чтобы признать, что ее, хотя бы и весьма заслуженный, парижский корреспондент, А. С. Белоруссов да еще двое ее второстепенных сотрудников могли ее заменить. Но так нужно было, и влиятельный «Уральский Край» уступал свое место как бы более почтенному органу: это сразу высоко подымало престиж повой газеты. И вот в последнем, прощальном номере «Уральского Края» передовая статья доказывала (совершенно неожиданно), что единственный выход из положения — в диктатуре, а вышедший на следующий день первый номер «Отечественных Ведомостей» уже приветствовал новую власть, ставшую на место свергнутой Директории. Совпадение было слишком поразительным, чтобы счесть его за чистую случайность.
Ясно было, что заговор был поставлен широко и создан не в один день. Директории дали проделать то, что без нее сделать нельзя было: она упразднила с их согласия областные правительства, она добилась роспуска Сибоблумы, одним словом то, что было бы невозможно для Сибирского правительства...
Члены Директории-эсеры были арестованы...

Первую встряску при новом режиме Екатеринбург получил в двадцатых числах декабря. При происшедшем в Омске 22 декабря восстании были освобождены из тюрьмы арестанты, в том числе и политические. После подавления восстания политические добровольно вернулись в тюрьму. И вот тут ночью явилась группа военных, вытребовала политических и, увезя в загородную рощу, расстреляла. Среди убитых нескольких членов Учредительного Собрания был и Н. В. Фомин, так недавно приходивший к нам член «семерки».
Он был не только убит, но и чрезвычайно сильно перед этим избит. Убиты были также: недавно еще бывший начальником Челябинского района (по назначению Сибирского Правительства) Кириенко, c.-д., член второй Государственной Думы, и Маевский, редактор резко антибольшевистской газеты, выходившей в Челябинске. Эта двое были арестованы за непризнание власти Колчака.
Сразу стало известно, что адмирал вышел из себя по поводу происшедшего, послал даже своего официального представителя на обставленные весьма торжественно похороны погибших.
Но одного адмирал не мог добиться: суда над виновными. Это оказывалось выше возможностей «диктатора»: диктатура была, но не адмирала Колчака, а безответственных кругов. И общественность не могла этого не учесть.
...
В феврале адмирал Колчак, при поездке на фронт, прибыл в Екатеринбург. Въезд его был обставлен военной властью своеобразно: вдоль улиц стояли шпалерами войска, а толпу старались разогнать в боковые улицы.
В торжественном заседании городской думы, в ответ на речи представителей фракций, от к.-д. до с.-p., адмирал произнес прекрасную речь, тонко подчеркнув в одном месте ее согласие свое с каким-то положением, высказанным народным социалистом В. Я. Вахтовым (что для малоискушенных людей стало означать, что адмирал — чуть не энес).    
В речи адмирала были определенно сильные места: ... «Большевизм слева, как отрицание морали и долга перед Родиной, большевизм справа, базирующийся на монархических принципах, но в сущности имеющий с подлинным монархизмом столько же общего, сколько большевизм слева — с истинным демократизмом, еще много времени будет требовать для упорной борьбы с собой. Одни отрицают право, другие желают быть выше права. Я не мыслю себе будущего строя иначе, как демократическим... Народ русский является единственным хозяином своей судьбы, и, когда он через своих свободно избранных представителей в Национальном Учредительном Собрании выразит свою свободную волю об основных началах политического, национального и социального бытия, то я и Правительство, мною возглавляемое, почтем своим долгом передать ему всю полноту власти, нам ныне принадлежащей».
Казалось бы, чего больше можно ожидать от диктатора?
Но я наблюдаю одновременно не только за адмиралом Колчаком, но и за сидящим неподалеку от него комендантом города, генералом Домонтовичем. Он, видимо, не особенно привык владеть выражением своего лица, и на нем восторга от речи адмирала наблюдается мало.
Речь адмирала и сам он производит прекрасное впечатление.
Но утром назавтра по городу идет весть, что, покуда адмирал говорил в думе, генералы в его поезде весьма веселились и тоже говорили: «пусть доберется до Москвы; мы им покажем тогда Учредительное Собрание!».
Что из двух реально?
Ответ на это получила отправившаяся к адмиралу делегация от общественности с А. С. Белоруссовым во главе. Она пошла с предложением о том, чтобы не подчинять край и начальника края военной власти, как это, по слухам, проектируется.
В результате — адмирал стучал кулаком по столу и кричал, что гражданские чины показали свою полную негодность; правда, и среди военных мало людей толковых, но эти хоть дисциплинированы, хоть слушаться умеют.
Этим, как мне передавал един из участников делегации, дело и кончилось.
Бедный А. С. Белоруссов не только получил первое разочарование: с ним, по приходе домой, случился сильнейший сердечный припадок, от которого он не мог оправиться несколько дней.

Колчак, несомненно, был искренним человеком. Он искренно не отдавал себе отчета в противоречии между «Уставом о полевом управлении войск» и его собственным отзывом о большевиках справа, желающих стоять над законом.
Беда этого несомненного патриота, прекрасного человека и превосходного моряка была в том, что политическая его подготовка была ниже средней. Затем, как и большинство военных, он очень высоко стащил «Устав о полевом управлении войск», который, может быть, вполне пригоден для занятых армией мест в неприятельской стране, во чрезвычайно мало пригоден в гражданской войне, в применении у себя дома.

…приходившие вести были малоутешительными. Образцы противобольшевистских прокламаций, привозимых с фронта, были детски наивны: в основе своей они имели то, что Ленин и Троцкий засели в Кремле; лозунгом их было в разных вариантах то, что позднее вылилось в стереотипное «бей жидов, спасай Россию». С уфимского фронта приходили известия, что большевики прекрасно утилизируют это, что они выпускают свои прокламации, воспроизводящие прокламации противника и указывающие: «вот каковы наши противники — реакционеры, реставраторы и погромщики; вот что они пишут; вот кто идет освобождать вас!»
Если таковы были «идеи», с помощью которых Омск полагал возможным побудить население идти «на Москву», то он явно не рассчитывал на то, чтобы они были реально достаточны для поднятия энтузиазма. Мысль о добровольчестве была совершенно оставлена. Прибегли к набору, и то в определенном порядке: в первую голову — офицеров, затем — лиц с образованием не ниже среднего, затем — младших возрастов, не бывших на войне, а затем уже — к общему набору. Нечего и говорить, что деревня, полная солдат, вернувшихся с германского фронта и пропитанных, поскольку им это было выгодно, большевистскими идеями, отнеслась мало благосклонно к принудительной мобилизации их «буржуями». На большевистские идеи власть отвечала поркой. Если прибавить к этому реквизиции лошадей, продовольствия и т п., в лучшем случай с выдачей квитанций, по которым получать деньги было не так-то просто, кутежи офицерства «в погонах» (что очень почему-то раздражительно действовало в деревне), отсутствие возможности получать сахар, ситец и фабрикаты, а местами и хлеб, то вполне понятно, что из деревни доносился ропот. Но Омск верил только в спасительность принуждения силой и на ропот (а на Урале привычное к винтовке население подчас «роптало» очень энергично) отвечал новыми репрессиями.

Пережитое под властью большевиков Пермью должно было бы, казалось, особенно легко мирить ее с недочетами новой власти. Но с кем из общественных деятелей я ни говорил, в том числе и с кадетами, все в один голос вопили: «так нельзя!» Доктор Л., тот самый, который, будучи в Екатеринбурге, настойчиво требовал диктатуры, теперь возмущенно рассказывал мне, как один офицер, недовольный пожилым, почтенным купцом за его ответ по поводу реквизиции комнаты, арестовал его при помощи первых двух попавшихся солдат и потащил в комендатуру. Там он настойчиво требовал порки купца за оскорблено «армии», и только чистая случайность спасла купца: в кармане у него оказалась квитанция во взносе пожертвования на нужды армии в размере шестидесяти тысяч рублей. И доктор Л. горячо доказывал мне, что режим в Перми ничего общего не имеет с тем, что он видел в Екатеринбурге.
Создавшееся положение было таково, что даже начальник края С. С. Посников не выдержал. В апреле он подал в от ставку. Мотивы, изложенные им в письме, дают достаточно полную картину. Он, между прочим, писал:
«Военные власти до самых младших распоряжаются в гражданских делах, минуя гражданскую непосредственную власть. Расправа без суда, порка даже женщин, смерть арестованных «при побеге», аресты по доносам, передача гражданских дел военным властям, преследования по кляузам и доносам, а начальник края... может быть только свидетелем происходящего. Мне неизвестно еще ни одного случая привлечения к ответственности военного, виновного в перечисленном. Уполномоченный по охране и военный контроль действуют независимо от начальника края. Военные не знающие ни Урала, ни промышленности, разбирают сложные промышленные вопросы, критикуя специалистов. Транспорт — исключительно в руках военных, ни во что не считающих надобности населения. Продовольствия на среднем и северном Урале нет, потому что железные дороги его не перевозят. Между тем в 250 верстах, в Шадринске, лежит готового хлеба 400 вагонов. То, что начальник военных сообщений обещает сегодня, завтра же не выполняется. Население доводится до отчаяния, а с голодными рабочими наладить и даже удержать промышленности не могу.
Мы не знаем деятельности министерства торговли и промышленности в Омске, но для нас оно не существует.   Ни одно обращение к нему не получает   ответа. К денационализации, даже к подготовительным расчетам не приступлено. Министерством труда проведен закон о больничных кассах, неприменимый в жизни. При таких условиях тоже нельзя руководить промышленностью.
По рабочему вопросу каждое ведомство действует по-своему, почему трения идут все время. Штаты по инспекции не утверждены три месяца, а при таких условиях идти в инспекцию никто из основательных лиц не желает. Земельный вопрос остается в рамках газетных сообщений, и определенные ответы давать населению нет возможности. На голодном Урале недостаток рабочих, и пока хлеб не придет, они не прибудут. Рубка дров почти прекратилась. Урал выплавляет в месяц один миллион вместо четырех миллионов и сжигает старые дрова. Дальше будет еще хуже. Г. г. военные не понимают, что значит ни во что считать тыл.     
В губернии тиф, особенно в Ирбите. Там ужасы в лагерях красноармейцев: умерло за неделю 178 из 1,600. Помощь по всей губернии нужна очень широкая и без особых формальностей, выполнение которых не всем разогнанным управам по силам.         
Никто спокойно не работает: все опасаются преследования. Торговцы, не спекулянты, опасаются вести дела, потому что в этой атмосфере и их замешают в спекуляцию. Несмотря на запугивание,  спекулянтов военные не поймали, а других от торговли отодвинули. Населению от этого еще хуже.
Руководить краем голодным, удерживаемым в скрытом спокойствии штыками, не могу. Не могу бороться с военной диктатурой. Не могу изменить порядок хода дел в Омске: для того не призван и не компетентен».
Если так писал начальник края, то можно себе представить, что испытывало население. Письмо Посникова, видимо, подействовало на Омск: оттуда посыпались предписания я угрозы по адресу позволяющих себе произвол военных. Капитан Зотов был даже предан военно-полевому суду за самовольные расстрелы в Нижнем Тагиле. Военно-полевой суд приговорил Зотова к смертной казни. И что же? Зотову смертная казнь была заменена двадцатилетней каторгой, а через несколько дней... Зотов разъезжал на лихачах по городу и весело разъяснял знакомым, что ему теперь некогда идти на каторгу; теперь — война; ему надо на фронт, а вот кончится война, тогда он пойдет на каторгу...  
Общее положение на Урале Посников расценивал совершенно правильно. Не менее правильно указывалась им и одна из основных причин разрухи: «порядок хода дел в Омске». А порядок этот был весьма своеобразный. По доходившим до нас сведениям, совет «министров делился на две «шестерки» — из них одна Михайловская, которые вели между собой борьбу не за те или другие политические принципы, а за политическое влияние. Каждая «шестерка» действовала солидарно. Вне этих шестерок стояли два министра (кажется, Устругов и Преображенский), которые голосовали каждый раз по совести, давая тем перевес то одной, то другой «шестерке». Когда какой-нибудь вопрос решался так, как того добивалась одна «шестерка», то члены другой, по мере возможности и сил, старались вставлять палки в колеса при осуществлении принятого мероприятия, и, так как большинство ведомств связаны в конце концов, то такая работа прекрасно удавалась. Если прибавить к этому, что Ставка в свою очередь боролась, и весьма успешно, за власть с Советом Министров в целом, а на Востоке действовала «автономная» Чита, признававшая Омскую власть постольку, поскольку... хотел атаман Семенов, то совершение ясно, что такой механизм управления мог очень мало производить во вне, затрачивая все силы исключительно на внутренние трения.
Не обходилось и без хищничества.
Так, дошло до того, что министру продовольствия, Зефирову, пришлось покинуть пост из-за довольно двусмысленной сделки по закупке крупной партии чая у подозрительной фирмы «Слон». С другой стороны вышел в отставку министр торговли и промышленности, Щукин, из-за невозможности добиться ревизии дел «Вопрома».
Омский военно-промышленный комитет поступил совершенно по тому же рецепту, что Омский комитет к.-д., т. е. самочинно объявил себя «Центральным».
Это для деятелей «Вопроса» было тем более естественным, что некоторые из них были одновременно и членами кадетского комитета и знали, как объявляют себя «Центральным», комитетом. Учинив эту операцию, деятели «Центрального» Вопрома стали получать заказы от казны, а затем, образовав почти в том же личном составе частное товарищество, стали передавать заказы сами себе на весьма небезвыгодных условиях. Добиться ревизии Щукину оказалось не под силу: в Совете Министров семеро высказались за ревизию, а восемь — за «продолжение расследования». Щукин ушел в отставку, объясняя результат голосования в Совете Министров тем, что в «Вопроме» были слишком влиятельные члены «блока», этого своеобразного омского Олимпа. Только уже много позднее ухода Щукина скандал принял такие размеры, что нельзя было не назначить сенаторской ревизии.
До чего дошли нравы в Омске, можно судить по отзыву одного из омских министров, данному им одному из бывших членов Правительства Урала, которому усиленно предлагали пост министра: «в моем ведомстве надо было бы начать чистку, начиная с моего товарища, а в некоторых ведомствах пришлось бы начать с самих министров».
Если таков был «порядок хода дел в Омске», то он не мог не отразиться в сильнейшей мере на единственном фабрично-заводском районе, бывшем в распоряжении Российского Правительства на Урале.
На Уральске заводы лился, если не золотой, то кредитно-бумажный дождь: промышленники получили до 900 миллионов рублей (по тому времени около 300 миллионов рублей золотом) субсидий и кредитов.   
Но, если тут была, несомненно, и часть вполне здоровых затрат, то были и крайне болезненные явления. Так, передавались заказы — на телеги и повозки, например — всем желающим, причем выдавались крупные авансы, совершенно не считаясь с тем, способен ли предприниматель выполнить заказ, и обеспечена ли казна хотя бы возвратом выданного аванса. И, - «предпринимателей», охочих до получения авансов, находилось немало. Только потеря Урала до получения заказанных повозок и телег не дала возможности убедиться в натуре, как далек был Урал от реальной возможности выполнить заказанное количество.
Отличался тут уполномоченный Министерства Снабжения. «Уполснаб» наш мог бы быть храбрецом даже среди интендантов былых времен. Циркулировал слух и очень правдоподобный, что ревизия обнаружила выдачу им на шитье шапок ниток (они были на учете) весом больше, чем вес всего количества заказанных шапок. О том, что «Уполснаб» состоит одновременно членом торгового дома, которому он передает заказы, ни для кого в городе секрета не было. И одновременно «уполснаб», по-видимому, имел такую сильную руку в Омске, что даже генерал Гайда не мог с ним справиться. Одно время положение «уполснаба» создалось, не лишенное оригинальности: в дни пребывания Гайды в городе он сидел в тюремной камере, а стоило Гайде на время уезжать, и он возвращался на свое место, в свой служебный кабинет.
На плохую политику жизнь отвечала плохой экономикой. Урал работал плохо, производил мало, недостаточно для нужд армии. Этот ответ жизни не мог не давать себя чувствовать. Но не отдававшие себе отчет в глубоком смысле явления рассчитывали, по-видимому, излечить болезнь чисто техническим путем. Адмирал Колчак решил созвать и лично открыть в Екатеринбурге экстренный съезд промышленников Урала. Администрация обязывала подпиской всех управляющих предприятиями явиться на съезд.
К 10 мая они явились. Ни они, ни созывавшие съезд не имели заготовленной программы занятий. Адмирал открыл съезд, передал фактическое председательство Г. К. Гинсу и отбыл. За отсутствием программы съезд разбился на секции, по видам промышленности, с тем, чтобы секции сами выдвинули свои планы подъема промышленности…
Когда мы вновь собрались в пленум для заслушания докладов секций, то голос нашей секции звучал одиноко. Крупные промышленники остались тем, чем они были всегда. Их планы были не планами поднятия промышленности, в интересах момента, а ходатайствами в интересах своих. Ярко бросалось в глаза, что промышленникам даже в голову не приходило, насколько грубо-откровенно выявлялись их аппетиты. Они отвечали власти, не «вот, что мы можем вам, при наличии таких-то условий, дать», а «вот, что нам хотелось бы от вас получить». А при таких условиях, при чисто эгоистических стремлениях, вполне естественно, что интересы промышленников разных отраслей неизбежно сталкивались, и требования к власти подчас были прямо противоположны.
В своей речи я счел нужным вскрыть все качества планов промышленников, их внутренний смысл и государственную ценность. Это не преминуло поднять против меня целую бурю. Один из промышленников даже с искренней наивностью выражал недоумение по поводу моей речи. «Кто же сам себе враг, — вопрошал он, — каждому своя рубашка ближе к телу». И он заявлял, что никогда не поверит, чтобы я сам верил в то, что я говорю.
Г. К. Гинс прекрасно использовал мою речь. После моей, его речь, в которой он признавал, наряду с обязанностями промышленников, и обязанности государства, показалась промышленникам мягкой, и ему удалось провести резолюцию, приемлемую для всех сторон. Но резолюция осталась резолюцией, а жизнь пошла своим чередом. Кое-что власть после этого пыталась сделать, но нельзя сказать, чтобы улучшение серьезно почувствовалась.
Гинса я видел на съезде впервые. И впечатление, произведенное им на меня, было таково, что подтверждало слухи о нем, как о человеке, играющем первостепенную роль, но предпочитающем оставаться в тени и предоставлять другим проявлять, якобы свою, инициативу, а фактически — его. На съезде он проявил большое умение сглаживать утлы и большую выдержку, качества столь необходимые для такой роли.
…мой скептицизм добивался фактами. Войска продвигались все вперед, из красной армии переходили части. Что это значит? Правда, один офицер дал мне очень простое объясненье: «Не думайте, что мы идем успешно вперед благодаря нашим военным качествам. Дело гораздо проще. Когда они бегут, мы идем вперед, а когда наши бегут, они идут вперед. Правда и то, что и на сторону красных перебегали, а в особенности отставали от обеих армий, раз отступающая часть проходила мимо своих мест.


Tags: Белые, Белый террор, Колчак
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments