Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Л. А. Кроль о Колчаке и колчаковщине. Часть III

Из книги кадета Льва Афанасьевича Кроля «За три года».

Адмирал всё меньше сидел в Омске, всё чаще ездил на фронт. К этим поездкам население относилось совершенно определённо. «Ну, теперь поехал Петропавловск сдавать», говорили в городе. И, действительно, каждая поездка адмирала сопровождалась тем, что вскоре после его отъезда селение или город переходили в руки советских войск. Характер борьбы получился особенный. Она в офицерских кругах получила название «подводной войны». «Красные» подвигались вперёд на подводах, нагоняя отступающих пешим порядком «белых». Отбив и задержав противника, «белые» заставляли крестьян отвезти их на подводах вёрст за 50-60 и останавливались в ожидании противника. Вернувшись домой, крестьяне на тех же подводах были вынуждены везти подошедших «красных» вдогонку «белым».
[Читать далее]Вести доходили до населения в Омске, и население считало приход большевиков в Омск неминуемым. Официальная и официозная пресса заявляла, конечно, очень твёрдо, что об эвакуации Омска не может быть и речи, но в это никто не верил. Издан был приказ о воспрещении выезда из Омска лиц моложе известного возраста. Формировались отряды «Крестоносцев» и в том числе отряды мусульман с полумесяцем на их знамёнах. Борьбе придавался характер религиозный. Но всё это носило для мало-мальски наблюдательного человека характер бутафорский. Веры в успех не было, и разговоры об эвакуации не прекращались.
В Тобольске сосредоточилась масса беженцев из буржуазии и интеллигенции с Урала и из Тюмени. Недостаток перевозочных средств позволил вывезти из Тобольска в Омск и Томск только очень незначительную часть этих беженцев при наступлении на Тобольск красной армии. Оставшиеся тщетно просили об эвакуации их. Они, вполне естественно, опасались, что с ними, как с бежавшими от советской власти, расправятся.
Но вот, советские войска побыли в Тобольске больше месяца, ушли и у беженцев пропала охота эвакуироваться, когда вторично началась эвакуация Тобольска. Настолько корректно держала себя в Тобольске советская власть. Она совершенно не преследовала беженцев, да и местные жители не страдали от неё. Даже с местным духовенством, и в том числе с архиереем, у советской власти установились корректные отношения. О поведении красноармейцев, как трезвых и подчёркнуто вежливых, доходили самые лестные отзывы.

Моя позиция оставалась неизменной: раз народоправства нет, то большевистскими методами большевиков не победить; при одинаковых методах управления сочувствие населения – за большевиками, и антибольшевистская карта бита.

Газеты в пути, выходящие под строгой военной цензурой, были пустые.

…об удовлетворении иркутян правительством Колчака не могло быть и речи. Тут, наоборот, было резко отрицательное отношение. И оно было таковым почти во всех слоях, не исключая буржуазии: пусть приходит кто угодно, как угодно – только не то, что есть!.. Прекращение гражданской войны, примирение с большевиками – таков был лозунг момента в Иркутске. Выражать открыто такие настроения, при военном положении и цензуре, было, конечно, невозможно.
И вот, при такой атмосфере, 13 ноября чехами был вручён генералу Жанену и представителям остальных «союзников» резкий меморандум. В нём они между прочим заявляли:
«Под защитой чехо-словацких штыков местные русские военные органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснётся весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных русских граждан целыми сотнями, расстрелы без суда представителей демократии по простому подозрению в политической неблагонадёжности составляют обычное явление, и ответственность за всё перед судом народов всего мира ложится на нас: почему мы, имея военную силу, не воспротивились этому беззаконию». Отсюда был вывод, что, при невмешательстве во внутренние русские дела, чехи являются потворщиками преступлений, и требование как немедленной эвакуации чехов на Восток, так и предоставления им «свободы к воспрепятствованию бесправию и преступлениям, откуда бы они ни исходили.
Документ этот был за подписью Павлу и Гирсы. Документ имел, конечно, чисто дипломатическое значение. Во-первых, чехи чувствовали, что прослойка между ними и наступающей красной амией очень непрочна: белая, правительственная армия уже не представляла собой серьёзной силы, с которой можно было бы считаться; а между нею и чехами, охранявшими железнодорожный путь, были польские и сербские части, на которые чехи смотрели, как на далеко не серьёзную опору. Самим же вести арьергардные бои серьёзного свойства солдаты-чехи отнюдь не были расположены, а принуждать их к этому их командование было бы бессильно, если бы даже хотело. С другой стороны, в Чехо-Славии, только что возродившейся к самостоятельной государственной жизни, дух царил радикально-демократический, во главе её стоял социалист Масарик, и вернуться в Чехо-Славию с именем «антисоциалистов» вождям армии было невыгодно. «Гайда, которого мы признали реакционером, вернётся домой после владивостокских событий демократическим героем, а мы реакционерами? – Нет, этого мы допустить не могли», – так говорили позднее чехи, и в этом – один из ключей к меморандуму. Кличка «реакционеров» была неудобна, а в октябре Иркутская Городская Дума мотивированно отказалась приветствовать чехов по случаю годовщины их республики, обвиняя чехов в расстрелах и бесчинствах при усмирении восставшего населения в железнодорожной полосе. Меморандум, официально опубликованный, имел для чехов значение дипломатического документа исключительно в их собственных интересах. Говорить серьёзно о невмешательстве чехов в наши внутренние дела, само собою разумеется, нельзя было.
Меморандум был опубликован чехами в «Чехо-Словацком Дневнике» и его телеграммах на русском языке. При полной подавленности русской прессы появившийся меморандум был встречен широкими кругами как отзвук их собственных чувств, независимо от источника его выявления, весьма сочувственно.
Экспансивный адмирал Колчак реагировал на меморандум по-своему. Не входя ни в какие сношения с Советом Министров, он телеграфировал генералу Жанену протест против меморандума и требования принять меры к тому, чтобы Чехо-Славия заменила Павлу «представителем, умеющим прилично держаться». По слухам, генерал Жанен сообщил в ответ, что ввиду недопустимого тона телеграммы Колчака он отказывается дать ей ход. Телеграмма Колчака попала, однако, помимо генерала Жанена, в руки чехов, и она подняла в их среде бурю негодования уже лично против адмирала. Уже через несколько дней стало известно, что поезд адмирала подвигается крайне медленно, так как чехи не дают для него паровозов. Дошёл слух, что на одной станции, когда адмирал потребовал лично к себе чешского коменданта по вопросу о паровозе, от коменданта последовал ответ: «среди нас нет людей, умеющих прилично держаться; пусть адмирал подождёт, пока пришлют подходящих людей из Праги».

Настроение населения в отношении правительства ухудшалось с каждым днём.

Много перенесло население Пермской губернии от большевиков и с энтузиазмом встретило сибирскую армию. Но это настроение длилось недолго. Оно скоро перешло в недоверие, даже в ненависть, благодаря исключительно агентам власти. Она страдала дальтонизмом. Вчерашние антибольшевики очутились в тюрьмах; систематически и безнаказанно процветало казнокрадство; шла порка.

Изобразить из Г. Э. Совещания народное правительство не удалось. Не было в нём, и не могло в нём быть надлежащей авторитетности народных представителей. Правительство висело в воздухе…

Вопрос о помощи японцев в борьбе с советской властью был не новым. …японцы явно поддерживали в Чите независимость и самостоятельность атамана Семёнова, что далеко не содействовало Омску, а, наоборот, разваливало его власть…
Им ставилась в вину жестокая расправа с сельским населением, восстававшим в пределах территории железной дороги. Даже лично к адмиралу Колчаку проявлялась особенная враждебность за телеграфный приказ, приписывавшийся ему: «расправляться по-японски», т. е. совершенно уничтожать бунтующие деревни…
Один расчёт власти на эту помощь уже возбуждал население против власти.
Второй реальной силой, на которую власть возлагала надежды, был атаман Семёнов. Адмирал Колчак назначил его… главнокомандующим всеми вооружёнными силами Дальнего Востока. Это сразу подбодрило правые группировки, видевшие в атамане Семёнове более яркое выявление диктатуры, чем в самом адмирале: в Чите военная диктатура была неограниченной, и правые в такую «силу» верили. Но чем приемлемее была Чита для правых, тем одиознее она была для левых: она была для них символом реакции. О читинских порядках ходили самые невероятные слухи, и в отношении Забайкалья не было такого слуха о расправах власти с населением, которому бы не поверили. Особенно славилась Даурия, где полным хозяином был барон Унгерн-Штернберг, о застенках которого создавались прямо легенды.

Эвакуация Омска отразилась на выпуске кредиток: большая часть станков остановилась. А ухудшение положения власти понижало и без того низкий курс рубля. Иркутск, питающийся хлебом и мясом из Манчжурии, особенно сильно ощущал влияние падения курса рубля. Цены на всё росли, кредитных знаков требовалось больше, а их было мало. Правительство выпустило в обращение на правах кредиток билеты выигрышного займа, заготовленные в Америке во время правительства Керенского. Но и этого не хватало. Стали выдавать деньги из Государственного Банка в ограниченных суммах. К политическому недовольству одних прибавлялось всё более и более экономическое недовольство почти всех остальных. Недовольство переходило в открытый ропот.

Как быть дальше? Таков был основной вопрос, поставленный иркутскими земцами. – И они выдвигали положения: во-первых, замену власти новой; во-вторых, прекращение вооружённой борьбы с советской властью и, наконец, связанное со вторым – создание государства-буфера между Японией и Советской Россией, независимого от последней.

23 декабря с разрешения Червена-Водали собрание должно было состояться в городском театре. Гласных собралось человек полтораста: для них был отведён партер. Публика переполняла все ярусы. Особая ложа была занята дипломатическими представителями. Перед самым открытием заседания оно внезапно было запрещено. Командующий войсками генерал Артемьев, ссылаясь на военное положение и на то, что разрешение должно было быть испрошено у него, чего сделано не было, приказал собрание закрыть.
Разошлись совершенно спокойно. Но запрещением собрания наносился удар по Червену-Водали, разрешившему его. Вскрывалось, что Совет Министров, с которым ещё могли вступать в переговоры, фактически совершенно безвластен. Запрещение собрания истолковывалось как «разгон» земцев. Вопрос о путях выхода из положения изымался из области открытых дебатов, а, стало быть, и критики тех или иных путей. Он переносился в область скрытую, в область конспирации, в подполье, куда критике умеренных кругов доступа не было. Левых земцев как бы умышленно толкнули с пути среднего, к которому они звали всех земцев, на путь единения с крайними левыми. И это делали (конечно, бессознательно) в такой момент, когда в Черемхове – угольных копях вблизи Иркутска, питающих топливом железную дорогу и город – только что, 21 декабря, уже произошёл переворот, а попасть туда войскам из Иркутска нельзя было, так как произошла изумительная «случайность»: «ледоходом» был сорван как раз в тот же день мост через Ангару.
События не замедлили и в городе. 24 декабря произошло восстание в отрезанном от города, благодаря отсутствию моста, предместье его, Глазкове, где находится вокзал. Власти в городе бросились арестовывать заговорщиков, что в отношении 17 человек и удалось. Повстанцы ответили со своей стороны арестом высших чинов, живших в Глазкове…
25 декабря стало известно, что власть решила на следующий день начать артиллерийский обстрел Глазкова и предупредила об этом имевших пребывание на путях при вокзале представителей «союзников», которые могли попасть под обстрел, а на это последовал ответ генерала Жанена, что он в таком случае прикажет обстреливать город. Такое заявление генерала, стоявшего во главе всех «союзных» войск, сразу определяло положение: «союзники» больше правительства адмирала Колчака не поддерживали…
Такое отношение «союзников» для меня не было неожиданностью. …Павлу… считал, что карта правительства Колчака бита, и изумлялся, как правительство этого не понимает и само не ищет себе заместителя: «Всюду принято, что правительство само ищет, кому передать власть, раз почувствовало, что не имеет опоры. А у вас, в России, каждое правительство считает ниже своего достоинства уйти раньше, чем его зарежут».

Вечером 27 декабря началось восстание в городе: первым поднял знамя его отряд особого назначения, состоявший при управлении губернией, захватив телеграфную и телефонную станции. На следующий день восставшие перенесли свою деятельность в Знаменское предместье. Толпы любопытных могли наблюдать, как передвигаются цепи повстанцев по направлению к городу. Они были так малочисленны, что только удивлялись, как власть не справится с таким ничтожным противником: было ясно, что власть сама ничем не располагает…
Ряды повстанцев росли за счёт рабочих из предместий. Ряды правительственных войск редели: переходили на сторону повстанцев.
…почти не встречалось местных людей, которые бы определённо сочувствовали правительств
…2 января начались в поезде генерала Жанена переговоры… «Союзники» определённо требуют отречения адмирала Колчака…
Наступает 12 часов ночи 4 января. Известий о возвращении… ведущих переговоры… нет. На улице совершенно тихо. Около часа ночи на нашей улице появляются патрули Политического Центра. Иркутск оказался занятым без сопротивления: правительственные войска ушли из города до окончания перемирия, до окончания переговоров.

Население встретило переворот радостно.

Через несколько дней после переворота… союзниками был выдан Политическому Центру адмирал Колчак.

Политический Центр принял закон о смертной казни за некоторые преступления. И это – эсеры, для которых требование отмены смертной казни было одним из ярких лозунгов до революции!
Постановление о восстановлении смертной казни тем более поразило многих, что дня через два телеграф принёс известие об отмене смертной казни Советской властью.

С каждым днём большевики всё сильнее наседали на Политический Центр, требуя уклона от его программы к большевизму. Надо отдать справедливость эсерам, что в этом отношении они на уступки не шли. Чувствуя, однако, что реальные силы на другой стороне, они заявляли: «не нравится вам, берите власть вы». Это, в свою очередь, не подходило почему-то большевикам, и в таком неустойчивом равновесии дело тянулось до вечера 20 января, когда предложение эсеров передать власть большевикам было внезапно принято последними. Утро 21 января принесло нам прокламацию о передаче Политическим Центром своей власти Революционному Комитету. На следующий день пришла разгадка происшедшего.
Местные большевики получили телеграмму о согласии Москвы признать власть Политического Центра в Иркутской губернии и на восток от неё, а от Политического Центра телеграмма была скрыта. Местные большевики, будучи противниками московского решения, и повели дело так, что телеграмма стала известна Политическому Центру только после передачи им власти, когда было уже поздно.

…неожиданно для всех был расстрелян адмирал Колчак. Я говорю «неожиданно», ибо, по доходившим бесспорно точным сведениям, адмирал импонировал не только членам Политического Центра, но и большевистской комиссии, допрашивавшей его. По всем данным, к адмиралу относились хорошо, с уважением; шла речь о суде над ним в Москве.

В чрезвычайно тяжёлом настроении уезжал я из Иркутска. Кончалось трёхлетие со дня начала революции, и что мы имели? Временное Правительство пало под натиском большевиков, оставшись без всякой поддержки. Учредительное Собрание, Комуч, Директория пали, оставшись также без всякой поддержки. Пало теперь, наконец, правительство Колчака, имея массы определённо против себя и будучи бессильным одолеть ничтожную горсть повстанцев в городе.
Отсюда, конечно, нельзя было делать вывода, что массы стоят определённо за советскую власть: они восставали и против неё. Но зато можно было считать установленным: во-первых, что все происходившие местные восстания, как против советской власти, так и против диктатуры справа, были ответом на становившийся невыносимым произвол, а не во имя какого-либо определённого государственного строя; во-вторых, что массы не желают длительной гражданской войны; в-третьих, что, при прочих равных условиях, большевизм слева находит больший процент поддерживающих его, чем большевизм справа; наконец, что нечего рассчитывать на успех организованной вооружённой борьбы с большевизмом против воли широких масс.




Tags: Белые, Белый террор, Большевики, Гражданская война, Интервенция, Колчак, Красные, Рабочие, Смертная казнь, Чехи, Эсеры
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments