Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Category:

Василий Галин о первой холодной войне

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

Большевики, несмотря на свои лозунги «мировой революции», хотели мира – он был для них жизненно необходим; не менее необходимо им было деловое и политическое сотрудничество с Западом. Ради этого Ленин был готов пойти на предельно серьезные уступки… 29 июля 1918 года, после раскрытого заговора послов, участвовавших в подготовке восстания эсеров, после циничных оскорблений и насмехательств послов над новым русским правительством… наркоминдел Чичерин пишет Фрэнсису: «Я использую этот последний перед вашим отъездом момент для того, чтобы еще раз выразить мое глубокое сожаление по поводу неблагоприятного стечения обстоятельств, результатом которого стало ваше нынешнее путешествие через море… Передайте, пожалуйста, в своих посланиях, которые вы будете отправлять за океан, нашу любовь и восхищение великому народу пионеров нового континента, потомкам революционеров Кромвеля и братьев по оружию Вашингтона». Фрэнсис пишет: «Эта телеграмма явно предназначалась американским пацифистам, и, опасаясь, что она будет передана госдепартаментом американскому народу, я не стал пересылать ее».
[Читать далее]«5 ноября Чичерин вручил представителям нейтральных государств ноту для союзнических правительств, в которой Совнарком объявил, что хотел бы положить конец военным действиям между русскими войсками и войсками Антанты. По его мнению, заключение мирного договора как бы несло в себе более или менее формальное признание советского правительства. Но действия «спартаковцев» Вены, Будапешта, Берлина, - пишет Нуланс, - свидетельствовали о слишком серьезной опасности большевизма, чтобы союзники были расположены сотрудничать с властью, основанной на классовой борьбе и имеющей целью распространить ее во всем мире. Таким образом, нота Чичерина не дала никакого результата».
Несмотря на развертывание широкомасштабной интервенции, большевики не оставляли надежд на мирное соглашение с Западом. В феврале 1919 г. Ленин принял условия меморандума Керра: существующие на российской территории правительства де-факто сохраняются; военная помощь им прекращается; союзнические войска выводятся. Советы признают долги, от которых они отказались, и т. д. В конце 1919 года, 14-16 декабря, американский атташе У. Баклер снова сообщал после встречи с Литвиновым, что «Советы были готовы выплатить иностранные долги, защитить иностранные предприятия, предоставить концессии. Примиренческая позиция Советского правительства очевидна…» На всех российских граждан предлагалось распространить амнистию. Финляндии, Польше и Украине должно было быть предоставлено право на самоопределение.
...
21 января 1919 г. «при обсуждении русского вопроса на заседании Совета десяти в Париже президент Вильсон указывал, что вооруженная борьба союзников с большевизмом служит на пользу большевикам, давая последним возможность утверждать, что империалистические и капиталистические правительства стремятся возвратить земли помещикам и поддерживают монархистов. Возможность указания на то, что союзники идут против народа и намереваются вмешаться в его внутренние дела, является аргументом против посылки в Россию союзных армий. Если, с другой стороны, союзники могли бы превозмочь отвращение, которое они чувствуют по отношению к большевикам, и собрать представителей всех борющихся в России группировок, то это дало бы в результате реакцию против большевиков».
На основании позиции Вильсона представители Антанты пригласили все организованные политические группировки России собраться на Принцевых островах для обсуждения способов водворения в России порядка и спокойствия. Вильсон был готов встретиться даже только с одними большевиками. По мнению Ллойд-Джорджа, предстояло «собрать представителей большевиков, белых и лимитрофов… подобно тому как Римская империя приглашала военачальников плативших ей дань государств для того, чтобы они давали отчет в своих действиях». Конференция изначально несла в себе двойственный характер: с одной стороны, она открывала возможность для переговоров, а с другой – условия переговоров включали: неприкосновенность всех существующих на момент переговоров правительств на той территории, которую они занимали в тот момент, что фактически закрепляло расчленение России. Позиция Высшего военного совета Антанты носила откровенно провокационный характер. Так, Бальфур говорил: «Большевики, вероятно, откажутся принять такие условия и тем самым поставят себя в невыгодное положение». У. Черчилль развивает тему и приводит поддержанное им «Предложение о создании комиссии держав союзной коалиции для рассмотрения возможностей союзной военной интервенции в России» от 15 февраля 1919 г.: «Заранее предвидя возможность отказа со стороны советского правительства принять условия союзников и возможность продолжения с его стороны враждебных действий, предложено создать соответствующий орган для обсуждения вопроса о возможности соединения военных действий держав союзных коалиций, независимых лимитрофных государств и дружественных союзникам правительств России. Этот новый орган должен иметь форму комиссии, которая включала бы военных представителей американского, британского, французского, итальянского, японского правительств. Эта комиссия среди прочих задач должна установить путем опроса компетентных представителей России, Финляндии, Эстонии, Польши и других лимитрофных государств, в каких размерах готовы эти государства и правительства оказать военную помощь…» Другими словами, большевикам Антантой, по сути, был предъявлен провокационный ультиматум, аналогичный тому, который Австро-Венгрия предъявила в августе 1914 г. Сербии. Он должен был легализовать интервенцию в России, как предыдущий «легализовывал» агрессию Германии. Однако сами воевать великие державы не собирались; опираясь на свой огромный опыт в делах «дешевой империалистической политики», они планировали для этих целей использовать лимитрофные государства под своим контролем.
Но большевики согласились в том числе на нахождение «на той или другой части территории бывшей Российской империи, за вычетом Польши и Финляндии, военных сил Согласия или же таких, которые содержатся правительством Согласия». Большевики были готовы идти даже дальше: «они готовы идти навстречу желаниям союзных держав по вопросу об уплате долгов, о предоставлении концессий на разработку лесных и горных богатств, о правах держав Антанты на аннексию тех или иных территорий России». При этом У. Черчилль уверял, что «союзники отвергают предположение, что таковы были их цели интервенции в России. Основным желанием союзников является твердая уверенность, что в России вновь восстановится мир и будет организовано правительство согласно воле широких масс русского народа». Ленин сравнивал Принцевы острова с Брестским миром: «Когда мы ответили согласием на предложение конференции на Принцевых островах, мы знали, что идем на мир чрезвычайно насильнического характера». Но когда «большевики ответили на это предложение согласием, белые… с презрением его отвергли».
Тем не менее Черчилль не был бы Черчиллем, если бы не нашел и здесь повод для обвинения большевиков: «Это предложение и последовавшее за ним предложение помощи миллионам страдающих русских не привели ни к чему из-за отказа советского правительства исполнить главное условие, заключавшееся в прекращении всех враждебных действий на все то время, пока должны были продолжаться переговоры о помощи».
Между тем Украина поставила условием своего присутствия вывод с ее территории частей Красной Армии. Правительства Архангельска, Омска и юга России «отвергли любую возможность заключения какого-либо соглашения с большевиками, равно как и любые переговоры с ними». Их поддержало французское правительство, которое «вошло в соглашение с украинскими и другими антисоветскими группировками, обещая оказать им поддержку, если они откажутся принять это предложение. Такое поведение Франции вызывалось ее особой заинтересованностью в получении русских долгов, согласия на уплату которых она не могла ожидать со стороны советского правительства». Причина отказа белых от участия в конференции была весьма прозаична: при любом варианте попытки установления демократической единой власти в России (например, при помощи Учредительного собрания) они неизбежно проигрывали выборы левым социал-демократам. Если белые отказывались от единой власти, то тем самым закрепляли расчленение России, т. е. шли против своих принципов. Согласие большевиков привело к тому, что, как печально 27 февраля пишет Черчилль, «по основному вопросу союзные державы в Париже не решили, желают ли они воевать с большевиками или заключить с ними мир…» 14 марта он отмечает: «Предложение о созыве конференции на Принцевых островах сыграло свою роль в том, что началось общее утомление и упадок духа…»
Потерпело неудачу и предложение советского правительства о мире, отправленное Парижской мирной конференции в феврале 1919 года в ответ на запрос американцев относительно тех условий, на которых большевики считали бы возможным прекратить военные действия… Советское мирное предложение было с удовлетворением принято полковником Хаузом в Париже, который довел его содержание до сведения Вильсона, но последний заявил, что он слишком занят Германией, чтобы думать о России…» Очевидно, что на позицию Вильсона повлиял предшествующий категорический отказ союзников, белых правительств и собственного госдепа сесть с большевиками за стол переговоров.
Но это не остановило Вильсона. С согласия Ллойд Джорджа он через своего доверенного советника Э. Хауза попытаться сепаратно договориться с большевиками и 22 февраля послал в Москву У. Буллита. Буллит сообщал о своих ежедневных беседах с Чичериным и Литвиновым, а также об одобрении предложений ВЦИКом… Он пришел к выводу, что Ленин, Чичерин и Литвинов «полностью сознают необходимость достижения мира в России и поэтому настроены в высшей степени примирительно». «Я уверен, - продолжал он, - в возможности подкорректировать их заявления таким образом, чтобы они не стали для них неприемлемыми». «Ленин, Чичерин, Литвинов и другие руководители Советской России, с которыми я беседовал, выразили безоговорочную решимость Советского правительства заплатить иностранные долги. Я убежден, что по этому пункту споров не возникнет».
По мнению Драммонда, «если принять большевистские предложения, привезенные мистером Буллитом, будут решены многие трудности, с которыми сейчас сталкиваются участники (Парижской) конференции…» При этом он приводил простые и веские доводы: если Германии не понравятся условия союзников, она больше не сможет угрожать альянсом с большевиками; балтийские страны сумеют без всякого вмешательства сформировать свои правительства; в будущем будут исключены инциденты, подобные венгерскому; и, самое главное, в Европе и в Азии наступит политическая стабилизация». Д. Дэвис и Ю. Трани ссылаются на то, что нежелательная огласка миссии Буллита уничтожила эту возможность установления отношений между Россией и Западом. У. Черчилль по поводу миссии изливал свой яд: «Негодование французов и англичан против всякого соглашения с большевиками достигло своего предела, и советские предложения Буллиту, которые, без сомнения, были сами по себе лживы, вызвали всеобщее презрение».
Позицию В. Вильсона поддерживали руководители всех миссий, которые он посылал в Россию. Робинс после возвращения из России пришел к мнению, что мысли Вильсона «гораздо разумней того, на что я считал способным их автора. Я расхожусь с ним лишь в практических деталях». 15 мая 1918 г. Р. Робинс утверждал, что если бы ему дали поговорить с президентом Вильсоном всего час, он уговорил бы того признать большевистское правительство. Он заметил: «У меня есть именно то, что нужно». Робинс передавал правительству предложения Советов предоставить нам такие же концессии, привилегии и преимущества, как те, которые Германия получила по Брест-Литовскому договору. Робинс был против интервенции без приглашения и признавал ее целью только экономическое сотрудничество.
Военный атташе Джадсон также склонялся в сторону сотрудничества с большевиками. По его мнению, союзникам следовало признавать большевиков только с целью оказания на них влияния. Он писал, что ему ясно, что «большевики намерены остаться… и большевики, что бы мы о них ни думали, находятся в положении, которое позволяет решать многие вопросы, вероятно, имеющие жизненно важное влияние на исход войны». Буллит напрямую связывал тяжелое положение в России с интервенцией союзников. Промышленность, за исключением военной, парализована. Буллит считал разрушительную фазу революции законченной; террор прекращается, восстанавливается порядок. Он заявлял о поддержке народом власти. Власть Советов, «кажется, становится для русского народа символом революции». Позиции большевистской партии были достаточно сильны. В условиях блокады, интервенции и помощи союзников антибольшевистским силам она пользуется определенной поддержкой оппозиции. Что касается большевистской партии, то, по мнению Троцкого и военного командования, Красная Армия должна была продолжать сражаться, тогда как Ленин был готов к компромиссу. «Ленин склоняется к отступлению от своих принципов по всем пунктам. Он готов пойти навстречу западным правительствам». Именно Ленин ухватился за эту возможность. Буллит подчеркивал, что нельзя «создать ни одно правительство, кроме социалистического». Сторонники Ленина столь же умеренны, как и другие социалисты. Ни в Европе, ни во всем мире нельзя заключить никакого мира до тех пор, «пока не заключен мир с революцией». Необходимо снять блокаду и наладить поставки, хотя бы для того, чтобы ослабить позиции большевиков. Интервенция вынудит оппозиционные партии поддержать Ленина. Если победят Колчак или Деникин, пройдет еще более кровавая чистка. Красная Армия сражается «с энтузиазмом крестоносцев».
Буллит пишет, что Ленин превратился в легенду. «Весьма поразительный человек – откровенный, прямой, но также и гениальный, с большим юмором и ясностью мысли». Кстати, в том же духе о Ленине писал Кейнс – как о выдающемся явлении человеческой цивилизации. Бывший английский посол и ярый сторонник интервенции Бьюкенен писал: «На их стороне превосходство ума, а с помощью своих германских покровителей они проявили организационный талант, наличие которого у них вначале не предполагали. Как ни велико мое отвращение к их террористическим методам и как ни оплакиваю я разрушение и нищету, в которую они ввергли мою страну, я охотно соглашусь с тем, что и Ленин и Троцкий – необыкновенные люди. Предшествующие министры, в руки которых Россия отдала свою судьбу, оказались слабыми и неспособными, а теперь, в силу какого-то жестокого поворота судьбы, единственные два действительно сильных человека, созданных Россией в течение войны, оказались созданными для довершения ее разорения». Философ Бертран Рассел был другого мнения. 13 января он пишет в частном письме: «Над миром царит проклятие, Ленин и Троцкий – единственные светлые пятна».
Американский представитель в Лондоне Тублер после переговоров с Литвиновым 18 января 1919 информировал свое правительство: «Военная интервенция и оккупация России, даже если они в конечном итоге будут успешными, потребуют неопределенно большого времени… Я полностью убедился в том, что мы можем заключить соглашение, обеспечивающее иностранные интересы и иностранные долги, если мы не очень урежем русскую территорию. Если Сибирь и угольные и нефтяные месторождения будут потеряны Россией, то условия относительно долгов будут пропорционально ухудшены». Д. Дэвис и Ю. Трани вполне обоснованно приходят к выводу, что «враждебные отношения между США и Советской Россией не были неизбежны». К такому же результату пришли и российские исследователи еще 1920-х годах, в том числе М. Покровский. В 1975 г. о том же писал Р. Ганелин. Конечно, было бы опрометчивым идеализировать Вильсона или Ллойд Джорджа (как, впрочем, Ленина и Троцкого), они оставались людьми своего времени и своего круга; тем не менее в своем социал-демократическом развитии они были прогрессивны и намного опережали время. Результирующий вектор их политики неизбежно во многом зависел от действия большого количества в первую очередь регрессивных внутренних и внешних сил. Очевидно, что неизбежная раздвоенность лидеров двух стран привела Черчилля к выводу, что «вялые усилия заключить мир с большевиками сопровождались такими же вялыми попытками вести с ними войну».
Позиция премьер-министра Великобритании не слишком сильно расходилась с позицией В. Вильсона. В ноябре 1919 г. Ллойд Джордж писал: «Я верю, что кабинет не допустит вовлечения Англии в какую-либо новую военную акцию в России… мы слишком часто слышали об «огромных возможностях в России», которые так никогда и не реализовались, несмотря на щедрые расходы для их осуществления. Только за этот год мы уже истратили более 100 млн. фунтов стерлингов на Россию… Россия не хочет, чтобы ее освобождали. Давайте поэтому займемся собственными делами, а Россия о своих делах пусть печется сама…» Ллойд Джордж не отвергал напрочь идею переговоров с коммунистическим правительством в Москве.
Но два лидера наиболее могущественных стран мира, США и Великобритании, эти ярчайшие представители передовых демократий того времени, оказались абсолютно беспомощными перед лицом своих собственных правительств и вчистую проиграли им схватку за Россию. При этом Вильсон и Ллойд Джордж имели полную поддержку своих народов, явно не желавших продлевать «удовольствия» войны. Они имели протянутую руку Москвы, которая не была приглашена в Париж, но готова была признать царские долги, открыть двери для иностранных инвестиций и концессий, прекратить подрывную революционную деятельность за рубежом, амнистировать противников ленинского режима и признать независимость Финляндии, Польши и Украины в обмен на дипломатическое признание и прекращение интервенции. Этот парадоксальный, на первый взгляд, факт говорит об очень многом…

Новый госсекретарь США, пришедший на смену Лэнсингу Б. Колби, был настроен еще более радикально, чем его предшественник: «Хотя наши власти не имеют желания вмешиваться во внутренние дела российского народа или советовать относительно того, какая у них должна быть форма правления, существующий в России режим не представляет ни волеизъявления, ни согласия сколько-нибудь значительной доли русского народа. Он нарушает все принципы согласованных и доверительных отношений как между государствами, так и между индивидуумами и основан на отрицании чести и доброй воли, разного рода обычаев и условий, являющихся неотъемлемой частью международного права». 9 августа 1920 г. появилась нота, подготовленная Колби совместно с Вильсоном, в которой, в частности, говорилось: «Невозможно представить, что признание советской власти поможет урегулированию ситуации в Европе, поэтому недопустимы любые сделки с советским режимом в любых рамках, в которых можно вести дискуссию о перемирии». Большевики захватили власть «силой и коварством», а правят методом «жестокого подавления». У их власти скорее иная основа: «существующий в России режим основывается на пренебрежении принципов чести и добросовестности, обычаев и условий, на которых покоится международное право; короче говоря, на пренебрежении любых норм, на которых можно строить гармоничные и доверительные отношения между государствами и людьми». О подобном пренебрежении свидетельствовало подписание и невыполнение соглашений, разжигание мировой революции любыми средствами, включая деятельность дипломатических миссий и Третьего интернационала, агенты которого пользовались поддержкой и протекцией Советского правительства». Но принципы принципами, а бизнес есть бизнес, и частным компаниям было разрешено торговать с Россией.
В 1920 г. во время польской войны, когда генерал М. Вейган оказал поддержку маршалу Пилсудскому, Д. Кеннан предложил программу «твердого и бдительного сдерживания». «Он призывал к сдерживанию путем «умелого и неусыпного противодействия в различных, постоянно меняющихся географических и политических точках в зависимости от поворотов и маневров советской политики… Если это произойдет, Советская власть осознает, что «взращивает в себе зерна собственной гибели, а… время восхода этих зерен заметно приблизится». При этом Кеннан обвинил в разжигании холодной войны… Ленина, поскольку тот считал, что «победоносный пролетариат… поднимется против всего капиталистического мира», а капиталистические страны при помощи давления угрожают социалистическому отечеству. Советы, таким образом, по утверждению Кеннана, распространяли «полумиф о непримиримой иностранной враждебности», впоследствии получивший известность в качестве доктрины двух лагерей. Вследствие «врожденного антагонизма между капитализмом и социализмом» Кремль обратился к политике секретности, двуличия, подозрительности и недружелюбия». Оставим пока в стороне то, что это американские войска находились на территории России, именно из американских пушек и ружей, американскими патронами и на американские деньги поляки, чехи, прибалты, белые и «зеленые» убивали и терроризировали русских, что не кто иной, как США, несмотря на неоднократные приглашения советской стороны к сотрудничеству, оставались единственной страной, проводившей политику непризнания СССР и развязавшей откровенный экономический террор против СССР вплоть до 1933 г. Вернемся в 1920 год в США.
У. Липман развил идеи «сдерживания» Кеннана и «карантина» Вильсона и предложил вариант изоляции СССР, который англичане стали именовать «кольцевым ограждением», будь то «санитарный кордон», «карантин» или сдерживание. Липман также ввел в широкое обращение термин «холодная война». Республиканцы, пришедшие на смену демократу Вильсону, еще более воинственно отнеслись к коммунизму и обратились к политике изоляции России. «Таким образом, - приходят к выводу Д. Дэвис и Ю. Трани, - Вильсон сам был автором первой официально провозглашенной американской доктрины холодной войны и ее первым бойцом, хотя на подобную роль вполне справедливо мог претендовать и Лэнсинг». В. Хиксон также пишет, что «своими истоками первая холодная война восходит к президентству Вудро Вильсона». Фоглсонг согласен с ним; при этом он отмечает, что Вильсон начал «тайную» войну. Эту версию начала холодной войны поддерживает и В. Уильямс, который в своей книге в главе «Рождение сдерживания» цитирует программную статью Д. Кеннана: «Решение «развивать тенденции, которые должны со временем привести либо к крушению, либо к смягчению советской власти»… стало частью политики еще 31 января 1918 года». Флеминг относит начало холодной войны к 1917 г., при этом совершенно справедливо указывая, что Вторая мировая война стала лишь одним из «горячих» этапов глобальной холодной войны. Флеминга можно перефразировать: Вторая мировая война стала неизбежным следствием Первой холодной войны, официально продлившейся до 1933 г. Д. Дэвис и Ю. Трани пишут: «…Администрация Вильсона использовала тактические приемы, аналогичные периоду холодной войны: идеологическую борьбу, шпионаж, вооруженную интервенцию, блокаду, экономическую изоляцию, отмывание денег, карантин. Не было только гонки вооружений…» Здесь они ошибаются – гонка вооружений начнется, только чуть позже, после Вильсона, и не в США, а в Германии в 1933 г., но с активным участием американских инвестиций в военно-промышленный сектор фашистской Германии и снятием всех ограничений на гонку вооружений со стороны Англии и Франции. Вторая мировая станет неизбежной.




Tags: Белые, Большевики, Вторая мировая война, Интервенция, Ленин, Фашистский меч, Холодная война
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments