Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Немцы о своих подвигах во Второй мировой. Часть I

Письма и записанные в конце войны в британских и американских лагерях разговоры немецких военнопленных. Из книги Зёнке Найтцеля и Харальда Вельцера «Солдаты Вермахта. Подлинные свидетельства боев, страданий и смерти».

ШМИД: Я как-то там слышал про один случай с двумя пятнадцатилетними пацанами. Они носили военную форму и тоже вовсю отстреливались. Но все же попали в плен. (...) То, что у русских служили мальчишки, даже двенадцатилетние, как, например, в музыкальных командах, и тоже носили форму, я видел сам. У нас даже был как-то русский оркестр. И ты бы слышал, как он играл! Тебе бы тогда был просто конец! Что-то такое тихое, что вообще находится над музыкой, и такое заунывное, я бы сказал, сразу навевающее мысли о необъятных русских просторах. Это было ужасно. И доставляло мне огромное удовольствие. Вот такой это был военный оркестр. (...) Значит, во всяком случае, оба парня должны были топать на запад. Им надо было идти прямо по дороге. В момент, когда они за следующим поворотом попробовали шмыгнуть в лес, их поймали и устроили им взбучку. Но как только они оказались вне поля зрения, то снова сошли с дороги, потихоньку, потихоньку, и убежали. Тут потребовалось собрать большую группу, чтобы их найти. (...) А потом они их обоих поймали. Ты понимаешь, их было двое. И они оказались приличными, и сразу пацанов не шлепнули, а еще раз отвели к командиру полка. Ну, теперь стало ясно, что те по своей вине лишатся жизни. Им пришлось копать себе могилу. Две ямы. Потом одного застрелили. Но он упал не в яму, а рядом. Тогда другому, прежде чем расстрелять, сказали, чтобы сбросил товарища в могилу. И он это сделал с улыбкой на лице! Пятнадцатилетний пацан! Это был фанатизм или идеализм, что-то в этом было!
МЮЛЛЕР: Когда я был в Харькове, там все до самого центра лежало в руинах. Прекрасный город. Прекрасные воспоминания. Все жители немножко говорили по-немецки. Учили в школе. И в Таганроге тоже - замечательные кинотеатры и чудесные прибрежные кафе. (...) Там, где Донец впадает в Дон, нам часто приходилось летать. Там я побывал везде. Прекрасные виды, природа. Везде ездил на грузовике. Но ни на что не смотрели, а только на женщин, согнанных на работы.
ФАУССТ: Вот же дерьмо!
МЮЛЛЕР: Они ремонтировали дороги - чертовски красивые девушки! Мы проезжали, просто затаскивали их в легковушку, прямо там раскладывали, а потом снова выталкивали. Ты бы слышал, как они ругались!
[Читать далее]
…секретарь полиции Вальтер Маттнер, чиновник администрации штаба СС и полиции в Могилеве, писал своей жене 5 октября 1941 года: «Хотел бы тебе сообщить еще кое-что. Я фактически тоже был позавчера свидетелем больших массовых смертей. Когда расстреливали первые две машины, то у меня при стрельбе немного дрожали руки. Но к этому привыкаешь. При десятой машине я уже целился спокойно и стрелял наверняка во многих женщин, детей и младенцев. Помня о том, что у меня дома тоже два грудных ребенка, с которыми эти орды поступили бы точно так же, если не в десять раз хуже. Смерть, которую мы им дали, была прекрасной быстрой смертью, по сравнению с адскими мучениями тысяч и тысяч в застенках ГПУ».
Еще один, более экстремальный случай, представляет Вера Вольауф, жена капитана Юлиуса Вольауфа. Ее муж был командиром роты в 101-м резервном полицейском батальоне, который проводил многочисленные «еврейские акции». Бывшая в то время беременной, фрау Вольауф находила такое удовольствие в облавах на евреев с целью их последующей депортации и расстрела, что не могла себе отказать в том, чтобы целыми днями при всем этом присутствовать и все рассматривать с самого близкого расстояния, что даже вызывало возмущение среди личного состава батальона.
… во время Второй мировой войны бывало так, что солдаты добровольно возвращались на фронт, потому что там в глубоком психологическом смысле они чувствовали себя дома. «Я был счастлив, - писал молодой солдат Вермахта Вили Петер Реезе, опубликовавший во время отпуска в начале 1944 года 140-страничные заметки «Исповедь с великой войны», - посреди России я почувствовал себя наконец снова дома. Здесь была родина, только в этом мире, с его страхами и скромными радостями было хорошо».
Обер-лейтенант Люфтваффе, 17.7.1940:
Сбрасывать бомбы для меня стало потребностью. Это просто щекотит, это тонкое чувство. Это так же приятно, как кого-нибудь сбить.
ПОЛЬ: На второй день Польской войны я должен был бомбить вокзал в Познани. Восемь из 16 бомб упали в городе среди домов. Тогда меня это совсем не обрадовало. На третий день мне стало все равно, а на четвертый я стал находить в этом удовольствие. Для нас развлечением перед завтраком стало погонять отдельных солдат пулеметом по полю и заваливать их парой пуль в поясницу.
МАЙЕР: И что, всегда только солдат?..
ПОЛЬ: И людей тоже. На дорогах мы атаковали колонны. Я был в составе звена. Ведущий заходил на дорогу, ведомые - на придорожные канавы, потому что там всегда тянулись такие канавы. Самолет качается, один за другим и сейчас даешь левый вираж, и из всех пулеметов, и из всего, что там еще мог. Мы видели, как лошади разлетались на куски.
МАЙЕР: Тьфу, черт, такое с лошадьми... нет!
ПОЛЬ: Лошадей мне было жалко. Людей - ничуть. Но лошадей мне жалко до сих пор.
ПОЛЬ: Там меня так взбесило, где нас подбили! Пока второй мотор еще работал, подо мной вдруг появился польский город. И я еще сбросил на него бомбы. Я хотел сбросить все 32 бомбы на город. Они больше не шли, но четыре бомбы упали на город. Там внизу было все разбито. Тогда я был в таком бешенстве, можно себе представить, что значит сбросить 32 бомбы на открытый город. Для меня в тот момент это было совершенно неважно. Тогда бы у меня от 32 бомб 100 людских жизней точно было на совести.
МАЙЕР: Там внизу было оживленное движение?
ПОЛЬ: Очень. Я хотел сделать аварийный сброс на рыночную площадь, потому что она была полна. Мне это было совершенно неважно. Я хотел сбросить с дистанции 20 метров. Хотел накрыть 600 метров. Я бы очень обрадовался, если бы мне это посчастливилось
МАЙЕР: Как люди реагировали на то, когда их вот так обстреливали с самолета?
ПОЛЬ: Они становились как сумасшедшие. Большинство лежало всегда с руками вот так и изображало немецкий крест. Тра-та-та-та! Бум! И все лежат! По-скотски. [...] Прямо вот так в морду, все получали по пуле и бежали как сумасшедшие, зигзагами, куда-нибудь. Так, три выстрела зажигательными, если они попадали в перекрестье, руки кверху, бац, и они лежат лицом вниз, потом я стрелял дальше.
МАЙЕР: А что, если кто-то сразу ложился? Что тогда?
ПОЛЬ: Тогда в него тоже попадали. Мы атаковали с десяти метров. И если они тогда бежали, идиоты, тогда передо мной дольше была прекрасная цель. Но мне тогда нужно было только останавливать мой пулемет. Иногда точно, я был убежден, что один получил 22 пули. А потом, как-то раз я спугнул 50 солдат, и сказал: «Огонь, ребятки, огонь!» А потом по ним туда-сюда из пулемета. Кроме того, прежде чем нас сбили, у меня была потребность застрелить человека собственными руками.
МАЙЕР: От таких операций ужасно ожесточаются.
ПОЛЬ: Я сказал: да, в первый день мне все казалось ужасным. Тогда я сказал: «Дерьмо, стреляй, приказ есть приказ!» На второй и третий день я говорил: «Мне все равно!» А на четвертый я испытал от этого радость. Но, как я говорил, лошади, они кричали. Думаю, что они кричали так, что самолета не было слышно. Там лежала одна лошадь с оторванными задними ногами.
ХАГЕН: Я пережил всю эту дрянь с евреями в тридцать шестом. Бедные евреи! (Смешок). Расколотить оконные стекла, вытащить народ, дать быстро одеться, и вон. Тогда мы делали краткий процесс. Я стучал дубинкой по головам, мне это нравилось. Я тогда как раз был в СА. Мы по ночам ходили по улицам и вытаскивали их. Все было очень быстро. Сразу в поезд, и отправляли. Но из деревни они исчезли моментально. Там они должны были работать в каменоломне, но они считали, лучше их расстреляют, чем они будут работать. Да, вот тогда и началась стрельба! Уже в 1932-м мы стояли перед окнами и кричали: «Проснись, Германия!»
БИБЕР: А что вы обычно атаковали днем? Какие цели?
КЮСТЕР: Как когда. Было два вида налетов. Первый - это налет с целью разруше¬ния, тогда мы атаковали военные предприятия и тому подобное.
БИБЕР: Всегда на одной и той же «мельнице»?
КЮСТЕР: Да. И еще были беспокоящие налеты, это когда все равно, смешаешь ли ты с землей рыбацкую деревню, небольшой городок или что-то вроде того. Тогда тебе указывают цель: «Атаковать такой-то город». И если ты не попадешь, отбомбишься где-нибудь еще.
БИБЕР: А у тебя не было ощущения, что эти налеты для разрушения и беспокоя¬щие налеты существенно не различались?
КЮСТЕР: Налеты для разрушения - да. Мы совершили один на Норвич, было здорово.
БИБЕР: Что, прямо так разрушили целый город?
КЮСТЕР: Да. Мы должны были подлететь и атаковать определенный завод, но...
БИБЕР: Что, прямо так и было сказано, что за завод?
КЮСТЕР: Да-да. Было точно указано.
БИБЕР: А что там расположено в Норвиче?
КЮСТЕР: Норвич - это завод по производству запчастей для самолетов.
БИБЕР: Так это вы его должны были бомбить?
КЮСТЕР: Да-да. Мы уже подлетали, когда начался дождь. Дальше 200 метров ничего не видно. Как раз вышли над Норвичем, главный вокзал, но было уже поздно. Нам надо было чуть раньше уйти немного влево. Тогда нам пришлось заложить очень крутой вираж, почти на 80-95 градусов. Смысла в этом не было, потому что они уже все знали. Мы полетели прямо, и пер¬вое, что мы увидели, был такой странный фабричный корпус. Я сбросил бомбы. Первая попала в корпус - остальные на территорию завода. Это было часов в восемь утра или в половине девятого.
БИБЕР: А почему вы не отбомбились по вокзалу?
КЮСТЕР: Вокзал мы увидели слишком поздно. Мы подошли с востока, а вокзал находится как раз на окраине города. (...) Потом мы обстреляли город, зна¬ешь, по всему, что шевелилось, по коровам и лошадям, дерьмо, мы стре¬ляли по трамваю, по всему. Было здорово.
ВИНКЛЕР: Наши внизу возились с партизанами, то есть ты себе это даже представить не можешь... Торпедоносцев вдруг переучили на бомбардировщиков, на Ju 88 с пике. Великолепно. Но это не расценивалось как боевой вылет на территорию противника.
ВУНШ: И даже не как фронтовой вылет?
ВИНКЛЕР: Нет, это была только проделка. Десятикилограммовые осколочные бомбы, бросаешь на все, что внизу. Вылет - 15 минут, и целый день, с утра до вечера. Взлет - пике - все крошишь в салат, это было приятно.
ВУШН: Никакой обороны?
ВИНКЛЕР: Не скажи. У мужиков там были зенитки. [...] У командира были 50-килограммовые бомбы. Командир взлетал первым, быстро осматривался: «Ага, вон стоит дом, а рядом - пара грузовиков». Он сам - пилот, жжик, старикан 88-й пикирует под 80 градусов, короткое нажатие на кнопку, крутой вираж, и домой. На следующий день войска СС и казаки захватили пленных - там у нас была казачья часть - и парашютистов они тоже сбрасывали туда наверх... все черное - полным-полно партизан... каждую ночь трещали пистолеты-пулеметы.
АНГЕРМЮЛЛЕР: Мои бомбы полетели на вокзал. Я на него заходил три раза. Потом - обратно через всю Англию и подбил один самолет в Фельтоне. И еще обстреливал из пулеметов бараки в Олдершоте. После этого в газете писали: «Немецкий рейдер расстреливает улицы». Моему экипажу это нравилось, и он стрелял во все вокруг себя.
ПЕТРИ: По гражданскому населению?
АНГЕРМЮЛЛЕР: Только по военным целям!!! (Смешок.)
ФИШЕР: На FW-190 мы были над устьем Темзы и стреляли по всем посудинам, которые оказывались у нас перед носом. У одной была такая мачта, стреляю в мачту, она взрывается, раз и все - конец. Такая маленькая старая посудина. Когда вылетали с бомбами, бомбили фабрики. Один раз я летел впереди, вторая пара шла за мной, это было под Гастингсом, там была такая огромная фабрика, рядом с железнодорожной станцией почти у самого берега. Другой летел на город и сбросил свои бомбы на него. Я говорю: «Фабрика, приятель, так хорошо дымится!» Клац! Бомбы полетели вниз, все взлетело на воздух.
В Фолкенстоне как-то раз мы бомбили железнодорожную станцию. Как раз на выходе с нее был большой пассажирский состав. Раз! Бомбы - в поезд. Эх, парень, парень! (Смешок.) Станция в Диле. Там был гигантский пакгауз, сбросили бомбы, вспыхнуло такое пламя... Я такого взрыва еще никогда не видел, там, наверное, были какие-то горючие материалы. Вот такие обломки летели перед нами по воздуху, то есть выше, чем пролетали мы сами.
В Хюте внизу находится аэродром, он у берега, но самолетов на нем нет. В воскресенье в 10 часов утра обер-лейтенант сказал мне: «Иди сюда, мы про¬ведем специальную операцию». Мы прицепили по две 250-килограммовые бомбы каждый и полетели. Там наверху был небольшой туман, дерьмо такое, летим дальше, выходим на цель, там был аэродром. Вдруг показалось солнце, стало просто чудесно. И в казармах сидели солдаты, все на улице, на балконах. Мы - на них, раз, и казармы взлетели на воздух, бойцов разнесло по окрестно¬стям. (Смешок.) И в конце там был большой барак. Дай вспомнить, да, я думаю, там перед ним еще был большой дом: все это разнесло вокруг, куры разлете¬лись, барак загорелся, дорогой мой, я тогда, кажется, даже рассмеялся.
Унтер-офицер Фишер, пилот Me-109,20.5.1942:
Говорю тебе, что уже положил в Англии, наверное, много народа. Меня в нашей эскадрилье прозвали «профессиональным садистом». Я стрелял по всему - по автобусу на улице, по пассажирскому поезду в Фолкестоне. У нас был приказ, атаковать города с бреющего полета. Я стрелял по каждому велосипедисту.
ФИШЕР: Наш командир часто для соревнования давал нам задания на дневные вылеты - против кораблей или чего-нибудь еще. Он считал, что доставляет нам этим особое удовольствие. (...) Ну, мы взлетели, я первым, и нашел старую посудину, у маленького порта там, в окрестностях Лоустофта, там были две старых посудины и при них только один маленький сторожевик. Тут подошел я, высота облачности у нас была 500-600 метров. Я увидел корабли уже с расстояния 10 километров. Я хотел пойти скольжением и был уже на углу скольжения, атаковал, посудине тоже досталась одна, теперь они начали стрелять. Я сразу дал полный газ, и быстро оттуда. Это доставило просто смертельное удовольствие.
БУДДЕ: Я участвовал в двух беспокоящих налетах, то есть для обстрела домов. (...) Нам попались виллы на горе, это были прекрасные цели. Когда подлетаешь вот так снизу, потом раз, жмешь, потом сыпятся окна и взлетает крыша. Но я это делал только на FW 190, два раза, по деревням. Как раз это был Эшфорд. На рыночной площади было собрание, толпа людей, выступают с речами, их, наверное, тоже задело! Вот это было здорово!
БОЙМЕР: А потом было просто нечто прекрасное. На обратном пути на своем 111-м мы сделали замечательную штуку. Тогда у нас впереди была установлена 20-мм пушка. И мы на бреющем пошли над улицами, когда нам навстречу ехали машины, мы включали прожектор, они думали, что им навстречу едет машина. Тогда мы по ним били из пушки. Так мы попали во многих. Это было прекрасно, удовольствие просто огромное. И с поездами тоже, и с другой техникой.
ХАРРЕР: А мне нравятся наши мины. Когда их бросаешь, то они сносят все. Они снесли 80 домов. У меня были товарищи, которые при вынужденном сбросе мин, которые они должны были сбрасывать на воду, сбросили их как-то раз на маленький городок, а потом смотрели, как дома подбрасывает ввысь и разносит по воздуху. У мин очень тонкая стенка из легкого металла. И кроме того, они начинены существенно лучшим взрывчатым веществом по сравнению со всеми нашими бомбами. (...) Когда такая штука попадает в жилой квартал, он просто исчезает, именно разлетается. Эта вещь доставила мне ужасное удовольствие.
Ф. ГРАЙМ: Как-то раз мы атаковали Истборн на бреющем полете. Подошли к нему и увидели большой дворец, там был, по-видимому, бал или что-то в этом роде. В любом случае - много дам в маскарадных костюмах, оркестр. Мы шли вдвоем, вели дальнюю разведку. (...) На обратном пути снова пролетали над этим местом. Прошлись первый раз, потом атаковали снова и разнесли все, друг мой, это было приятно!
ДАНКВОРТ: От этого испытываешь удовольствие даже сейчас. Когда мы выходили на конвой, я всегда чувствовал себя словно волк в отаре овец, которых строго охраняет пара собак. Собаки - это корветы, а овцы - пароходы, а мы как волки - всегда кружимся вокруг них, пока не найдем подхода, прорываемся, подбиваем и снова назад. Лучше всего - одиночная охота.
ДОКК: Мы сбили четыре транспортных самолета.
ХАЙЛЬ: Они были вооружены?
ДОКК: Нет.
ХАЙЛЬ: А зачем вы их сбивали?
ДОКК: Все, что оказывалось у нас перед стволом - мы сбивали. Один раз мы сбили - все в нем была крупная дичь - 17 человек: четыре члена экипажа и 14 пассажиров, летели из Лиссабона. Там был знаменитый английский киноактер-Лесли Ховард. Английское радио объявило об этом в тот вечер. Это были классные летчики, понимаешь, эти транспортники, дорогой ты мой человек! Они поставили на голову своих 14 пассажиров. Ты понял! Они, должно быть, все висели под потолком! (Смеется.) Они летели на высоте 3200 метров. Вот собака бешеная! Вместо того чтобы продолжать лететь прямо, когда он нас заметил, он начал кувыркаться. Но тогда мы его и достали, ты понял, и наваляли ему как следует. Ты понял! Бог ты мой! Хотел от нас уйти на скорости. Потом стал закладывать виражи. Ты понял? Потом один сел ему на хвост, а затем - другой. А потом мы спокойно и по-деловому нажали на кнопку. (Смеется.)
ХАЙЛЬ: И он упал вниз?
ДОКК: Понятное дело.
ХАЙЛЬ: А те выпрыгнули?
ДОКК: Не, их всех убило.
ХАРТИНГ: Я сам лично летал на Южную Англию. Мы в 1943 году часами летали роем с приказом стрелять во все, только не военное. Мы укладывали женщин с детскими колясками.
ЗОЛЬМ: Мы накрыли транспорт с детьми.
ВИЛЛЕ: Все утонули?
ЗОЛЬМ: Да, все погибли.
ВИЛЛЕ: А он был большой?
ЗОЛЬМ: 6000 тонн.
ВИЛЛЕ: А откуда вы знаете?
ЗОЛЬМ: По радио. С борта U нам передали: «Там-то и там-то конвой, столько-то судов с продовольствием, и столько-то судов с тем-то и тем-то, транспорт с детьми с таким-то водоизмещением, а вот такой - с таким». После чего мы его атаковали. Потом следует вопрос: «Вы атаковали конвой?» Мы отвечаем: «Да».
ВИЛЛЕ: А откуда ты знаешь, что на этом судне были дети?
ЗОЛЬМ: У нас есть большая книга. В ней указаны все пароходы английских и канадских линий. Мы смотрели по ней.
ВИЛЛЕ: Там нет названий кораблей.
ЗОЛЬМ: У нас были.
ВИЛЛЕ: Там были названия кораблей?
ЗОЛЬМ: Все указаны с названиями. (...)
ЗОЛЬМ: Транспорт с детьми доставил нам особое удовлетворение.
БАРТЦ: А что вы делали с экипажами потопленных кораблей?
ХУТТЕЛЬ: Экипажи мы всегда оставляли тонуть. А что можно было еще поделать?
Комментарий авторов книги:
Потопления без всякого предупреждения сильно сокращали шансы выжива¬ния экипажей. Из команд 5150 торговых судов, потерянных союзниками во время Второй мировой войны, прежде всего от атак немецких подводных ло¬док, погибло 30 000 моряков.
/От себя: а вот г-н Правдюк в своём обличающем СССР и обеляющем Германию «документальном» сериале утверждает, будто немецкие моряки – единственные, кто спасал экипажи потопленных ими судов. Неудачный псевдоним он себе выбрал. Более подходящим был бы П…здюк./



Tags: Великая Отечественная война, Вторая мировая война, Немцы, Фашизм
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments