Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Немцы о своих подвигах во Второй мировой. Часть III

Записанные в британских и американских лагерях разговоры немецких военнопленных. Из книги Зёнке Найтцеля и Харальда Вельцера «Солдаты Вермахта. Подлинные свидетельства боев, страданий и смерти».

…летом 1940 года рассказывали о таких «жутких вещах», как были расстреляны все мужчины в деревне, только потому что из одного дома слышались выстрелы…
БАРТ: А в Барлетте они созвали жителей и сказали им, что будут выдавать продовольствие. А сами стали стрелять по ним из пулеметов. И такие исто­рии они совершали. Потом, прямо на улице, они снимали часы и кольца, как бандиты. Это нам сами солдаты рассказывали, как они хозяйничали. Там они просто входили в деревню, и если что-то им не нравилось, брр! - сразу нескольких убивали. Они еще рассказывали, как будто все это было в пол­ном порядке и как само собой разумеющееся. Один торжествующе расска­зывал, как они ворвались в церковь, нарядились в облачение священников и бесчинствовали. То есть безобразничали там как большевики. Да и потом то, что они творили в России! (...) Они забили тысячи людей, женщин, детей, ужасно.
МАЙЕР: В России я видел, как СС уничтожили деревню с женщинами и детьми только за то, что партизаны застрелили немецкого солдата. Деревня была не виновата. Они сожгли деревню дотла, а женщин и детей расстреляли.
...
ф. БРОИХ: Ведь это сделали мы, все, что полностью обгадило славу солдат и нем­цев. Люди конечно же скажут: «Вы же выполняли приказы, все, если там расстреливались люди, по праву ли, не по праву, и так далее». Против рас­стрела шпионов ни один человек ничего не имеет, но когда целые деревни, все население, уничтожают детей, депортируют людей как в Польше, так и в России, да бог ты мой, можно сказать - чистая смерть, точно так же, как раньше делали гунны. Это то же самое. Но зато мы конечно же - величай­ший культурный народ земли, разве нет?
[Читать далее]
ЭЛИАС: Сам немецкий боец, который не в СС, был слишком порядочным.
ФРИК: Определенно, иногда как раз были слишком порядочными.
ЭЛИАС: Я был в первом отпуске, то есть на Рождество тридцать девятого, по­шел развлечься в пивную, и заходит туда такой поляк, болтал что-то по-польски, и меня немного толкнул. Я разворачиваюсь, и конечно же знаю, что сейчас разыграется, - разворачиваюсь, и кулаком ему промеж глаз: «Ты, польская свинья!» Он был порядочно пьян, брык, и свалился. Выти­раю руку - у меня были надеты замшевые перчатки, знаешь, и тут вдруг подходит полицейский без кивера из охранной полиции. И говорит: «То­варищ, что здесь происходит?» Отвечаю: «Меня задела польская свинья». А он мне: «Что? А польская свинья еще жива? Слишком много народа здесь». Посмотрел на него: «Ах, братец, тебя-то мы давно уже дожидаем­ся, - говорит, - считаю до трех, если не исчезнешь, то кое-что случится». И считает: «Раз...» Поляк вскочил и уже убежал. А он встал вот так передо мной и говорит: «Если бы ты его прибил сразу, если бы ты достал штык, если бы ты его заколол, было бы лучше». Да, пошел я прогуляться по го­роду, это было зимой, около четырех часов пополудни, и вдруг - выстре­лы: бах, бах. Думаю: «Вот это да, что же там такое?» В тот же вечер слышу: это было маленькое восстание... поругался с охранным полицейским, и тот решил его арестовать, он хотел убежать, был застрелен при попытке к бегству. А было так: полицейский сказал: «Черт возьми, здесь много на­роду». То есть он сказал тому: «Исчезни!», а сам пошел за ним и его при­кончил. «Застрелил при попытке к бегству».
ДЕТТЕ: Когда вы были в Дании? Два года назад?
ШЮРМАН: Я был в прошлом году, в январе - феврале [1943 года].
ДЕТТЕ: Как вели себя датчане? Дружелюбно?
ШЮРМАН: Нет, там они некоторых избивали. Они же такие бесстыжие, эти дат­чане, вы себе представить не сможете, трусливые - дальше некуда, народ - просто свиньи. Могу точно вспомнить: один обер-лейтенант застрелил дат­чанина в трамвае, и его потом отдали под суд. Я этого не понимаю, немцы - слишком добрые, это точно. Стало быть, трамвай поехал, а датчанин его вы­толкнул, так что он долго висел снаружи. И он так разъярился, и вообще он был вспыльчивым человеком, этот обер-лейтенант Шмит, и, слава богу, ему удалось запрыгнуть на прицепное устройство, а на следующей остановке он зашел внутрь вперед и недолго думая застрелил того парня.
ЦОТЛЁТЕРЕР: Я застрелил сзади француза. Он ехал на велосипеде.
ВЕБЕР: С близи?
ЦОТЛЁТЕРЕР: Да.
ХОЙЗЕР: Он хотел тебя взять в плен?
ЦОТЛЁТЕРЕР: Чепуха. Мне нужен был велосипед.
Я как-то был в расположении СС. [...в одной] комнате лежал эсэсовец без мундира, в одних брюках на кровати. Рядом с ним, то есть на краю крова­ти, сидела молоденькая симпатичная девушка, и я видел, как она гладила эсэсовца по подбородку. Я слышал, как девушка сказала: «Франц, правда, ты меня не расстреляешь!» Девушка была совсем молоденькой и говорила по-немецки совсем без акцента. (...) Я спросил эсэсовца, действительно ли эту девушку (...) расстреляют. Тот мне ответил, что расстреляют всех евреев без исключения. (...) Эсэсовец сказал об этом в том смысле, что ему жал­ко. Иногда у них даже была возможность передавать таких девушек другой расстрельной команде, но чаще всего для этого больше не было времени, и они должны были это делать сами.
В британском лагере подслушивания Лэйтаймер Хаус матрос-подводник Хорст Миньё рассказывал уже упомянутую историю о «симпатичной еврейке», ставшей жертвой массового расстрела, и которую он знал, потому что она в качестве подневольной работницы убирала казармы. Кажущийся само собой разумеющимся вопрос, который эта история вызвала у его партнера по разговору, был таким:
ХАРТЕЛЬТ: Там она тоже, конечно же, еще и давала?
МИНЬЁ: Да, она давала, только надо было быть осторожным, чтобы там у нее ни­чего не получилось. В этом ничего нового, что еврейских женщин убивали, когда это было уже нехорошо.
Практика убивать еврейских женщин после половых сношений, чтобы солда­ты не подвергались опасности обвинения в «расовом позоре», представляет­ся здесь как самое понятное в мире, точно так же, как и рассказ Миньё, что он открыто использовал еврейскую жертву. Андрей Ангрик в своей работе о немецкой оккупационной политике в Советском Союзе обвиняет офицеров айнзацкоманды SklOa, что они насиловали захваченных еврейских женщин до бессознательного состояния жертв. Впрочем, Бернд Грейнер описывает такое же положение дел во время войны во Вьетнаме.
Но не только массовые расстрелы создавали предпосылки для структур сексуальных возможностей: солдатская повседневная жизнь в этом отноше­нии предлагала разнообразные возможности хотя бы тогда, когда совершенно голая женщина сидит в камере для допросов и допрос производится на гла­зах многочисленных служащих части. Соответственно, имелись и другие полуофициальные формы сексуальной эксплуатации, когда создавались даже «театральные группы», куда входили «прежде всего, симпатичные русские женщины и девушки, которые таким образом улучшали свои продовольствен­ные рационы. (...) После представлений танцевали, пили, а потом девушки [с эсэсовцами] каким-либо образом совокуплялись». За городом начальство ко­манды с этой целью создало тайное место свиданий в захваченных домах и на­значило «домашних мастеров», которые должны были «обслуживать» дома. И от других команд следует ожидать подобных «развлечений» - любовных отношений с дочерьми местных бургомистров, «песенных вечеров» с русски­ми якобы певицами, подтверждены участие в сельских праздниках и пьянки с многочисленными эксцессами».
Вили Петер Резе, интеллектуал, ставший военнослужащим, писал: «...мы стали меланхоличными, с тоской по любви и ностальгией, снова смеялись, во­пили от радости, спотыкаясь, бродили по рельсам, плясали в вагонах и стреля­ли в темноту ночи, заставили пленную русскую танцевать нагишом, измазали ей груди сапожной ваксой и напоили ее до такой степени, насколько были пья­ны сами».
ВАЛЛУС: В Варшаве наши солдаты стояли в очереди перед входной дверью. В Радоме первое помещение было набито битком, а люди с грузовиков сто­яли снаружи. Каждая женщина обслуживала в час 14-15 мужчин. Они там меняли женщин каждые два дня.
ГЁЛЛЕР: Бывал я в Бордо. Все Бордо - это сплошной публичный дом. Бордо не отстает. Я всегда думал, (...) что в Париже должно быть еще хуже. Ах, я ду­мал, что хуже уже быть нигде не может. Впрочем, в Бордо наоборот, там сла­ва француженок самая дурная.
ХЕРМС: В Париже тебе надо просто сесть в кафе за стол, где сидит девушка, и ты уже точно знаешь, что можешь с ней идти домой. Распутство там повсюду, то есть девушек ты находишь в огромных количествах. Тебе вовсе не надо напрягаться. Это самая настоящая жизнь для многих.
НИВИМ: Должен сказать, мы вели себя во Франции не всегда так порядочно. Я видел в Париже, как наши егеря посреди кафе хватали девушек, клали на стол, и готово! И замужних женщин тоже!
РАЙМБОЛЬД: В первом офицерском лагере, где я был здесь, в плену, был один глупый франкфуртец, молодой хлыщеватый лейтенант. Мы ввосьмером садились за стол и рассказывали про Россию. Вот что он рассказал: «А, там мы поймали шпионку, она ходила по окрестностям. Сначала колотили ей палкой по яго­дицам, потом обработали ей задницу штыком, потом мы ее вые... ли, потом ее вышвырнули, выстрелили ей вслед, там она лежала на спине, мы бросали в нее гранаты. И каждый раз, как к ней приближались, она начинала орать. В конце концов она издохла, а труп мы выбросили». И, представьте себе, вме­сте со мной за столом сидели восемь немецких офицеров и громко хохотали.
ШУЛЬТКА: Что сейчас происходит - не лезет ни в какие рамки. Вот, например, парашютисты ворвались в дом к итальянцам, убили двух мужчин. Там было двое мужчин, двое отцов, у одного из них было две дочери. Потом изнаси­ловали обеих дочерей, просто затерзали, а потом - пристрелили. Там были широкие итальянские кровати, швырнули их на кровати, вставили им муж­ские члены и еще после этим хвастались… Или противотанковый ров под Киевом. Один господин из гестапо, вы­сокий фюрер СС, у него была прекрасная русская. Он хотел ее поиметь, она ему не дала. На следующий день она уже стояла на краю противотанкового рва. Он сам ее расстрелял из автомата, а потом мертвую трахал.
СКРЦИПЕК: Инвалидов надо безболезненно устранять. Это правильно. Они об этом ничего не знают и все равно ничего не имеют от жизни. Только не быть мягкими! Ведь мы не бабы! Именно потому что мягкие, получаем столько ударов от наших врагов... И точно так же со слабоумными и полоумными. Потому что именно у полоумных такие большие семьи, а вместо одного слабоумного можно прокормить шесть раненых солдат. Это, естественно, не каждому покажется справедливым. Мне тоже многое не подходит, но речь идет в общем и целом.
Во время зимней кампании в России эсэсовцы уводили русских с собой, раненых. Они расставляли и складывали их штабелями вдоль дорог, искалывали штыками, резали на них одежду, раздетых, совершенно голых за­капывали в снег, снова откапывали, протыкали штыком и вырезали сердце.
ФИБИГ: Майор Рудольф Бек по своей службе во Франции знает, как там хозяй­ничали СС. Он знает несколько случаев, о которых он, естественно, ничего не говорил. Мне рассказывали, что эсэсовцы заперли французов - женщин и детей, в церкви, а потом церковь подожгли. Я думал, что все это - трюки пропаганды, но майор Бек мне сказал: «Нет, это верно. Я знаю, что они это сделали».
Фибиг ведет здесь речь о бойне в Орадуре, где рота дивизии «Дас Рейх» унич­тожила 642 человека: мужчин, женщин и детей.
КРЕМЕР: В России, в Орле, я участвовал в одном деле. Там в святых вратах одной церкви поставили пулемет MG-42. Потом согнали русских разгребать снег - мужчин, женщин, детей. А потом привели их в церковь. Они и не знали, что происходит. Потом их сразу же уложили из пулемета, облили бензином и все это подожгли.
РЁТЛИНГ: Наш взводный говорит, что в России они всегда вот так выстраива­ли сотни русских пленных, а потом гнали их прямо на минное поле. И они должны были подрывать свои собственные мины.
Во Франции потом прибегали к помощи коров для расчистки минных полей, - рассказывал он весело. А рассказывая о своем пребывании в Нормандии, Рёт­линг описывал одному армейскому ефрейтору поведение своих начальников.
РЁТЛИНГ: Если бы они знали, что мы делали с их пленными, то и нам недолго бы оставалось жить. Пленных сначала немного допрашивали. Если плен­ный что-нибудь говорил, то хорошо, если молчал - тоже хорошо. Потом их пускали бежать, как только они отбегали на десять шагов, пулемет давал очередь, и их уже как не бывало. Наш старик всегда говорил: «Что мне было с ними делать, с этой скотиной? Нам самим было жрать нечего».
ФЁРСТЕР: Они упрекают нас, дивизию «Дас Рейх», в том, что мы в окрестностях Тулузы уложили больше партизан, чем взяли в плен. В плен мы, может быть, взяли штук двадцать, и всё, да и этих только для того, чтобы допросить. По­том мы их еще помучили, этих двадцать, до тех пор пока они тоже не умер­ли... Когда мы шли сюда, то проходили маршем через Тур. Там они прикон­чили роту из Вермахта, то есть всех без остатка... Мы сразу захватили 150, а потом повесили на улице.
БЕССЛЕР: Но я не могу понять, что они сразу смогли перебить сто пятьдесят за один раз.
ФЁРСТЕР: Мы видели, как они лежали - глаза выколоты, пальцы - отрублены. У 150 партизан, что мы повесили, узлы были спереди, а не сзади. Если узел сзади, то позвоночник ломается сразу. А здесь - он задыхается медленно. При этом он мучается.
БЕССЛЕР: СС - они все знают, все уже испробовали.
ШВАРЦ: За каждого нашего погибшего поручалось провести десять расстрелов. Мы должны были, такой был приказ, а за каждого раненого - три.



Tags: Великая Отечественная война, Вторая мировая война, Немцы, Советские военнопленные, Фашизм
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments