Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Как немцы убивали евреев. Часть I

Из книги Зёнке Найтцеля и Харальда Вельцера «Солдаты Вермахта. Подлинные свидетельства боев, страданий и смерти».

Один из наиболее крупных историко-политических дебатов в Федеративной Республике Германии был вызван проведением выставки «Преступления Вер­махта» Гамбургским институтом социальных исследований. С 1995 по 1999 год эти документы о военных преступлениях и причастности Вермахта к уничто­жению евреев демонстрировались во многих городах, часто вызывая возмуще­ние, прежде всего у посетителей старшего возраста, которые сами были солда­тами. С этого времени говорится, что миф о незапятнанном Вермахте оконча­тельно остался в прошлом. Примечательным в спорах о выставке было то, что многие участники войны с негодованием отрицали какую-либо причастность Вермахта к Холокосту. Как показывают наши протоколы подслушивания, это не имеет какого-либо отношения ни к «вытеснению», ни к «отрицанию»: мно­гие преступления, которые сегодня причисляются к войне на уничтожение и Холокосту, в свое время имели совершенно другую оценку - вроде борьбы с партизанами. В этом отношении мы здесь имеем дело с различием двух от­носительных рамок - того времени и нынешнего. Но в протоколах подслуши­вания есть еще кое-что в высшей степени примечательное: они подтверждают, что многие солдаты детально знали о процессе уничтожения евреев, иногда они даже рассказывали об аспектах, которые до сих пор не открыли исследова­тели. Но они не устанавливают никакой связи между этим состоянием знания и своими собственными действиями, хотя большинство солдат еще во время Второй мировой войны сознавало, что части Вермахта совершили большое количество военных преступлений, а также часто принимали участие в система­тических расстрелах евреев на оккупированных территориях - как конвойные, как зрители, как соучастники, как вспомогательные силы, как комментаторы. И лишь изредка как фактор помех... На самом деле это были единичные исключительные случаи; по оценке Вольфрама Ветте, на 17 миллионов воен­нослужащих Вермахта приходится всего 100 случаев «спасающего сопротив­ления».
Ни один из крупных расстрелов, как в Бабьем Яру, где за два дня было рас­стреляно более 30 000 человек, не проходил без участия Вермахта. …из разговоров ясно, что практически все знали или подозревали, что евреев убивают. Для сегодняш­него читателя является неожиданным прежде всего то, как говорили об этих преступлениях.
[Читать далее]
ФЕЛЬБЕРТ: А Вы бывали в тех местах, где уничтожали евреев?
КИТТЕЛЬ: Да.
ФЕЛЬБЕРТ: Это проводилось систематически?
КИТТЕЛЬ: Да.
ФЕЛЬБЕРТ: Женщины, дети, все?
КИТТЕЛЬ: Все. Ужасно.
ФЕЛЬБЕРТ: Их тогда грузили в поезда?
КИТТЕЛЬ: Да если бы только грузили в поезда! Я такое пережил! Я тогда послал человека и сказал: «Я приказываю, чтобы сейчас же все прекратили. Я не могу больше вообще это слышать». Так, например, в Латвии, под Даугав­пилсом, там тогда проходили массовые расстрелы евреев. Там были СС или СД. Из СД там было человек пятнадцать, и еще там, скажем, было шестнадцать латышей, которые, как известно, считаются жесточайшими людьми в мире. Лежу я в воскресенье рано утром в постели и тут слышу следующие друг за другом пары залпов, а потом пистолетные выстрелы. Я встал, вышел, спрашиваю: «Что тут за стрельба?» Ординарец мне отвеча­ет: «Господин полковник, вам надо туда сходить, там вы кое-что увидите». Я тут же пошел туда ближе, и с меня было довольно. Из Даугавпилса согна­ли триста человек, они рыли яму, мужчины и женщины рыли братскую мо­гилу, потом шли домой. На следующий день они пришли снова, мужчины, женщины и дети, их пересчитали, раздели догола, потом палачи сложили одежду в одну кучу. Потом выставили двадцать женщин к краю ямы, голых, расстреляли, они попадали вниз.
ФЕЛЬБЕРТ: А как это делалось?
КИТТЕЛЬ: Лицом к яме. Потом сзади подходили двадцать латышей и просто стреляли из винтовок сзади им в затылок. Там у ямы была такая ступень, по­этому они стояли ниже. Те вышли выше к краю и стреляли им просто в голо­ву. Они падали вперед вниз, в яму. После них точно так же двадцать мужчин расстреляли залпом. Там один скомандовал, и двадцать человек, словно кегли, повалились в яму. И это было самое ужасное. Я ушел, и я сказал: «Я вмешаюсь».
Генерал-лейтенант Хайнрих Киттель, бывший комендант Меца, рассказывал об этом 28 декабря 1944 года. В 1941 году по своему положению он был полков­ником резерва командных кадров группы армий «Север» в Даугавпилсе, где с июля по ноябрь было расстреляно около 14 000 евреев. Его собственную роль в этих расстрелах исторически выяснить невозможно, сам он отражает обста­новку с точки зрения возмущенного наблюдателя. Возможности влияния Ки­теля, как старшего офицера, на рассказанную ситуацию были существенными. В отличие от простого солдата, он мог здесь, как потом показано в конце рас­сказа, не просто оставаться в роли пассивного наблюдателя, а что-то сделать.

КИТТЕЛЬ: Я сел в машину, поехал прямо к этим людям из СД и сказал: «Я за­прещаю раз и навсегда, чтобы там проводились эти расстрелы, там, где их можно увидеть. Если вы будете расстреливать людей где-нибудь в лесу или где-нибудь там, где никто не видит, - это ваше дело. Но я просто запрещаю, чтобы здесь еще один день стреляли. Мы получаем здесь питьевую воду из глубоких колодцев, и мы там получим настоящую трупную воду». Это было на курорте Мешемс, где я тогда жил. Это севернее Даугавпилса.
Размышления Киттеля о происходящем, несмотря на вкрапление оценок «Ужасно!», «Самое страшное!», имеют прежде всего техническую направлен­ность: можно расстреливать, но не там, где это происходит. Киттелю мешает открытость и опасность заражения, так как преступники, очевидно, до этого не подумали об обеспечении питьевой водой. Впрочем, Фельберт интересует­ся не этим, а продолжением истории.
ФЕЛЬБЕРТ: А что они делали с детьми?
КИТТЕЛЬ (очень возбужденно): Детей, трехлетних детей, вот так сверху брали за волосы, вот так поднимали, расстреливали из пистолетов и бросали вниз. Я это видел сам. Это можно было видеть, там в трехстах метрах стояли люди, за оцеплением СД. Там стояли латыши и немецкие солдаты и смотрели.
ФЕЛЬБЕРТ: А что же это были за люди из СД?
КИТТЕЛЬ: Омерзительные! Я считаю, что их самих всех расстреляют.
ФЕЛЬБЕРТ: А откуда они были, из какой части?
КИТТЕЛЬ: Это были немцы, в форме СД, у них были черные нашивки с надписью «Специальная служба».
ФЕЛЬБЕРТ: А палачи все были латыши?
КИТТЕЛЬ: Те были все латыши.
ФЕЛЬБЕРТ: Но команды отдавал немец?
КИТТЕЛЬ: Да. Немцы совершали большую «процедуру», а малую - совершали латыши. Латыши обыскивали всю одежду. Человек из СД был рассудитель­ный, он говорил: «Да, вот это отложите». Эти все были евреями, их приводи­ли из местных общин. Латыши с повязками туда приводили евреев, их по­том грабили. В Даугавпилсе было безмерное ожесточение против евреев, таким образом, разряжалось народное негодование.
Теперь, следуя наводящим вопросам Фельберта, Киттель рассказывает свою историю, снова скрывающую неожиданные обороты, дальше. Обстоятельство, что убийства, очевидно, осуществлялись латышами, тогда как немцы, по ви­димости, командовали, он сводит к «народному негодованию», которое яко­бы разряжалось в Даугавпилсе. Киттель, конечно, рассказывает об ор­ганизованных убийствах по распоряжению СД, что не может иметь никакого отношения к названному в той же фразе разряжению «народного негодова­ния»…
ФЕЛЬБЕРТ: Против евреев?
Стоит заметить, что теперь отвечает еще один собеседник, может быть, по­тому что заметил противоречие в рассказе Киттеля. Он выясняет обстоятель­ства в пользу точки зрения Киттеля и просит его рассказывать дальше:
ШЕФЕР: Да, потому что русские тогда вывезли 60 тысяч эстонцев и тому подоб­ных. Но это, естественно, было раздуто искусственно. Скажите, какое впе­чатление производили эти люди? Видели ли вы кого-нибудь, который вот так выглядел перед расстрелом? Они плакали?
КИТТЕЛЬ: Ах, это было ужасно. Я видел как-то раз эшелоны, но не думал, что это люди, которых отправляют прямо на казнь.
ШЕФЕР: А люди знали, что им предстоит?
КИТТЕЛЬ: Они точно знали, они были апатичны. У меня вовсе не слабые нервы, но такие вещи, тогда у меня конечно же тоже стало выворачивать желудок. Я всегда говорил: «На этом всё, быть человеком - к ведению войны не от­носится». Вот как-то раз адъютантом у меня был шеф-химик по органиче­ской химии из ИГ-Фарбен. И поскольку лучшей работы для него не нашли, его призвали и отправили туда. Теперь он снова дома, и он случайно тоже туда пришел. Этот человек неделю не был ни на что пригоден. Он постоян­но сидел в углу и ревел. Он сказал: «Если только представить, что повсю­ду так!» Это был известный химик и музыкант с тонкой нервной системой.
ФЕЛЬБЕРТ: В этом-то и причина, почему отпала Финляндия, отошла Румыния, почему все вокруг нас ненавидят - не из-за этих отдельных случаев, а из-за массы случаев.
КИТТЕЛЬ: Если бы разом прикончить всех евреев мира, то больше бы не высту­пил ни один обвинитель.
Киттель, в ходе своего рассказа зарекомендовавший себя прагматиком, кото­рый не мешает уничтожению евреев как таковому, а лишь несовершенству в его проведении, до конца не понял, что Фельберт хочет перейти к моральному масштабу, а именно, не «отдельных случаев», а «массы случаев»:
ФЕЛЬБЕРТ (очень возбужденно кричит): Да это же совершенно ясно, что именно вот за такое свинство, для него не нужно никаких евреев, чтобы обвинять, мы должны в этом обвинять, мы должны обвинять людей, которые это де­лали!
КИТТЕЛЬ: Тогда же нужно сказать, что государственный аппарат был неправиль­но устроен.                                                                    .
ФЕЛЬБЕРТ (кричит): И он тоже, совершенно ясно, что неправильно, в этом нет никаких сомнений. Но все это немыслимо!
БРУН: Мы - инструменты.
Здесь Фельберт занимает явную оппозицию Киттелю. Он возмущенно гово­рит о «свинстве» и необходимости призвать виновных к ответу. Правда, он не причисляет присутствующих к их числу. Его возмущение, как это показывает следующее предложение, мотивировано не только этически, но имеет прежде всего практический смысл.
ФЕЛЬБЕРТ: Именно нам припишут потом, как будто мы там были.
Брун поддерживает его:
БРУН: Если вы сегодня выступаете как немецкий генерал, то люди поверят, он знает все, он знает и то, и если мы потом скажем: «Мы к этому не имеем никакого отношения», тогда люди нам не поверят. Вся ненависть и вся зло­ба относится единственно, и только к этим убийцам, и тогда я могу тоже сказать: если вообще верить в божью справедливость, то действительно было бы заслуженно, что если у них самих пять детей, как у меня, чтобы из них таким же способом прикончили одного или двоих, чтобы за это было отомщено. Если так забудут кровь, то не заслужили, что добились победы, но тогда заслужили то, что наступило сейчас.
ФЕЛЬБЕРТ: Не знаю, по чьему распоряжению все это было, если Гиммлера - то он и есть величайший преступник. Именно вы - первый генерал, от которого я об этом услышал. Я все еще думал, об этих официальных бумагах, что все это - ложь.
КИТТЕЛЬ: Я помалкиваю о многих вещах, они очень ужасны.
ФЕЛЬБЕРТ: Что стало с молодыми хорошенькими девушками? Их собрали в гарем?
КИТТЕЛЬ: Меня это не заботило. Я лишь пришел к выводу, что они потом стали раз­умнее. В Кракове у них был, по крайней мере, концлагерь для евреев. Во вся­ком случае, с момента, где я выбирал позиции для укреплений и где я строил концентрационный лагерь, все проходило разумно. Они должны были вы­полнять тяжелые работы. Женский вопрос - это очень мрачная глава.
ФЕЛЬБЕРТ: Если там ликвидировали людей, потому что нужны были их ковры и мебель, то я могу себе представить, если там была хорошенькая дочка, выглядевшая как арийка, то ее просто в стороне можно было сделать де­вушкой для услуг.
Киттель показы­вает, что здесь, в Кракове, был больше доволен антиеврейскими действиями, потому что техническая сторона преследования была решена эффективнее, чем в Даугавпилсе: «по крайней мере, концентрационный лагерь».
КИТТЕЛЬ: Служба безопасности в свое время, когда Гиммлер создавал свое го­сударство в государстве, возникла так: взяли 50 процентов служащих уго­ловной полиции, не обремененных политически, и добавили к ним 50 про­центов преступников. Из этого и возникла СД. (Смешок.) Был один из управ­ления криминальной полиции Берлина (...) Он сказал мне после тридцать третьего: «Мы теперь проверенные. Политически изобличенные чинов­ники государственной полиции уволены, отправлены на пенсию или при­строены в места, где больше не смогут вредить. К преступникам хороше­го уровня, в которых нуждается любое государство, теперь примешались люди, выходцы из берлинского дна, которые своевременно смогли стать заметными в движении. Теперь они работают с нами». Он сказал откровен­но: «Нас 50 процентов компетентных людей и 50 процентов преступников».
ШЕФЕР: Я думаю, если такое положение допустимо в современном государстве, можно сказать только, что давно пора этому свинскому народу исчезнуть.
КИТТЕЛЬ: Мы же, идиоты, все вместе смотрели на эти вещи.
Таким образом, группа определила виновных и их происхождение: полу- уголовная среда, из которой набиралась СД, стала причиной появившихся теперь проблем. Видятся ли они в самом преследовании евреев или только в его неэффективном исполнении, остается открытым. Примечательным ка­жется далее, как быстро группа расслабляется и переходит от демонстратив­ного ужаса, вызванного рассказом Киттеля, к другим темам, и сразу опять производит веселое впечатление. Под «свинским народом», о котором го­ворит Шефер, подразумевается СД, вина Вермахта, в любом случае, как до­бавляет Киттель, в упущении, в том, что он смотрел на жизнь и в нее не вме­шивался.
БРУН: Потом выкопали себе могилы, а потом они поднимали за волосы детей и просто так пришивали. Это делали эсэсовцы. Там стояли солдаты, и, кроме того, русское гражданское население стояло метрах в двухстах, и все это видело, как они их там убивали. Насколько все это было мерзко, он под­твердил потом и тем, что настоящий эсэсовец, работавший вместе с ним в его штабе, потом получил нервный приступ, а в тот день сказал только, что больше не может в этом участвовать, что это невозможно, это был врач. Якобы он так от этого и не оправился. Он тогда это увидел впервые, что это действительно делается. Как мы с Шефером об этом услышали, у нас мороз пробежал по коже. И мы сказали Киттелю: «А что же вы сделали после этого? Вы же лежали в кро­вати и все это слышали, и это все происходило в каких-нибудь сотне метров от вашего дома. Вы должны были тогда же доложить вашему командиру корпуса. Должно же было тогда что-то произойти?» А он ответил, что об этом было всем известно, что это было обычным делом. Тогда он вставил еще замечания, вроде: «Это было бы и дальше тоже неплохо», «за все стоило бы благодарить их», поэтому я тогда все понял так, что для него лично все это не имело особо­го значения.
БРУНС: Итак, у каждой ямы шесть автоматчиков, ямы были 24 метра длиной и почти 3 метра шириной, они должны были ложиться как сардины в банке, головой к середине. Сверху - шесть автоматчиков, которые потом стреля­ли в затылок. Когда я пришел, она уже была полной. Тогда живые должны были ложиться сверху, и потом получали свой выстрел. Чтобы не терять места зря, они уже должны были ложиться в несколько слоев. Но до это­го их грабили на станции - здесь была опушка леса, здесь, внутри, было три ямы в воскресенье, а здесь была еще полуторакилометровая очередь, и она продвигалась мелкими шажками. Это была очередь за смертью. Когда они подходили сюда ближе, то видели, что там внутри происходило. При­близительно здесь они должны были отдавать свои украшения и чемода­ны. Добро поступало в чемоданах, остальное - в кучу. Это - чтобы одеть наш нуждающийся народ. А потом, еще отрезок пути дальше - они должны были раздеваться, и в 500 метрах перед лесом - полностью раздеться, мог­ли оставить только рубашку и трико. Все это были женщины и малые дети, так, двухлетние. И потом эти циничные замечания! Когда я еще смотрел, что эти автоматчики из-за перенапряжения сменялись каждый час, они делали это против своей воли! Нет, дрянные замечания: «Вот идет еврейская кра­сотка». Я вижу это и сейчас своим умственным взором. Смазливая бабенка в огненно-красной рубашке. И насчет расовой чистоты: в Риге они их сна­чала толпой трахали, а потом - расстреливали, чтобы они ничего не могли рассказать.
Брунс рассказывает здесь о массовом убийстве, которое протекает орга­низованно, с разделением труда, преступники уже нашли функциональную организацию - от раздевания жертв до рабочего времени стрелков, что по­зволяло производить расстрелы упорядоченно, а не дико. В начале массовых убийств было по-другому. Форма, описанная Брунсом, была результатом довольно быстрой профессионализации убийства. Сами акции следовали здесь уже стандартной схеме, которую историк Юрген Маттхойз обобщает так: «Сначала евреев захватывали во время облавы и группами разной чис­ленности доставляли к более или менее удаленному месту расстрела, где первые прибывшие копали братскую могилу. Потом они должны были раз­деться и выстроиться в ряд перед могилой, чтобы от силы выстрела упасть в яму. Последующих заставляли ложиться на уже убитых, прежде чем их, в свою очередь, расстрелять. То, что преступники представляли как «упоря­доченный» процесс казни, на самом деле была кровавая бойня. Поблизости от городов при этом, несмотря на запрещающие приказы, возник феномен, который можно назвать «туризм по местам казней». Немцы любого звания в служебное время и вне его посещали места расстрелов, чтобы посмотреть или сфотографироваться».
В этом коротком описании названы существенные элементы, интересу­ющие нас со следующих сторон: процесс как таковой, который с продолже­нием «акций в отношении евреев» постоянно совершенствовался, проблемы и трудности, возникавшие во время проведения, требовавшие преодоления и постоянных корректировок и оптимизации, и поведение участников, то есть офицеров, стрелков, жертв, зрителей, причем последние, очевидно, вос­принимали происходящее как весьма интересное мероприятие. Как сказано, эта форма массовых убийств является результатом ряда поначалу сравнительно непрофессиональных попыток расстрелять как можно больше людей за как можно более короткое время. Сообщения отдельных команд направлялись высшим чинам СС и полиции, которые затем во время своих регулярных встреч могли обмениваться наиболее эффективными метода­ми. Таким образом, быстро распространялись инновации в работе по убийству и стандартизировалось проведение массовых убийств: раздевание жертв, которое сначала не практиковалось, или выбор наиболее подходяще­го оружия.




Tags: Антисемитизм, Великая Отечественная война, Вторая мировая война, Евреи, Немцы, Фашизм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments