Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Как немцы убивали евреев. Часть II

Из книги Зёнке Найтцеля и Харальда Вельцера «Солдаты Вермахта. Подлинные свидетельства боев, страданий и смерти».

Рассказы солдат, впрочем, не только из сухопутных войск, но и из Люфт­ваффе и Кригсмарине, вращаются вокруг так называемых «акций против евре­ев», проходивших с середины 1941 года на оккупированных территориях поза­ди продвигавшегося фронта: систематические расстрелы еврейских мужчин, женщин и детей, жертвами которых пали около 900 000 людей.
ГРАФ: На аэродроме Пороподиц (?) пехота рассказывала, что они расстреляли 15 000 евреев. Они согнали всех в одну кучу, стреляли в них из пулеметов и всех положили. Около сотни оставили в живых. Сначала они все вместе должны были выкопать яму. Потом они сотню оставили в живых, а других расстреляли. Затем эти сто должны были стащить всех в яму и закопать, оставив небольшое место. Потом они расстреляли и эту сотню, добавили к тем и закопали.
КРАТЦ: Я в Николаеве как-то видел большую колонну грузовиков, подъеха­ли машин тридцать. Кто же в них был? Во всех - голые люди - женщины, дети и мужчины, все вместе - в одной машине. Мы побежали туда, куда они подъехали. Солдаты: «Идите-ка сюда». И тогда я насмотрелся. Большая яма. Сначала они просто поставили их к краю. Они падали сами. Тогда им при­шлось много поработать, вытаскивать, потому что ровно не получалось, когда они падали друг на друга. Потом люди должны были спускаться вниз. Один должен был стоять сверху, другой спускался вниз. Ложился внизу, следующий - на него, потом все стало просто сплошной зыбкой массой. Один прижат к другому, как селедки. Этого не забыть. Не хотел бы я быть эсэсовцем... Это отмщается.
Унтер-офицер Кратц, бортмеханик бомбардировщика Do-217, который со сво­ей частью, 100-й бомбардировочной эскадрой, в 1942 году воевал на юге Рос­сии, описывает здесь техническую оптимизацию проведения акции массового убийства. Он предметно излагает, что практиковавшаяся сначала форма мас­сового расстрела себя не оправдала, потому что в яме не удавалось разместить достаточно жертв.
Кратц описывает это с таким знанием дела, словно какую-нибудь другую техническую сложность, но в завершение приходит к тому, что в этом отноше­нии здесь все-таки говорится о чем-то особенном, как то, что, по его словам, «отмщается». Рефлексии, вроде этой, часто завершают рассказы о массовом уничтожении.
Многие рассказчики, очевидно, видят большую опасность в том, что пере­ход за рамки обычных военных событий и то, что рассматривается как «нор­мальное», постоянно совершаемое военное преступление, будет «отмщаться». Массовые расстрелы воплощают, таким образом, все-таки такую меру в пере­ходе границ и отклонения от ожидаемого в самой войне, что солдаты не мо­гут себе представить, что в случае проигранной войны это может остаться без последствий.
Следующий диалог вращается вокруг «акции против евреев» в Вильнюсе, в Литве. Он будет здесь подробно документирован, потому что в этом разго­воре собрано много аспектов, которые проясняют, в какой противоречивости, и одновременно насколько спокойно солдаты рассматривали такие события, а также то, что им кажется особенно интересным в разговорах о них…
[Читать далее]МИНЬЁ: Должны были раздеваться до рубашки, а женщины - до трико и до ру­башки, а потом их расстреливало гестапо. Там казнили всех евреев.
ХАРТЕЛЬТ: В рубашках?
МИНЬЁ: Да.
ХАРТЕЛЬТ: Почему так?
МИНЬЁ: Ну, чтобы они с собой не забрали никаких вещей. Вещи отбирались, чи­стились, штопались.
ХАРТЕЛЬТ: Использовались, да?
МИНЬЁ: Конечно.
ХАРТЕЛЬТ: (Смеется.).
МИНЬЁ: Поверьте, если бы вы это видели, вам бы стало страшно! Мы раз видели расстрел.
ХАРТЕЛЬТ: Стреляли из пулемета?
МИНЬЁ: Из автомата. (...) А мы были еще там, где расстреливали красивую жен­щину.
ХАРТЕЛЬТ: Жаль ее.
МИНЬЁ: Совершенно голую! Она, конечно же знала, что будет расстреляна. Мы проехали мимо на мотоцикле, и тут видим колонну, она нас окликнула. Мы остановились, спросили, куда они идут. Она сказала, что идут на расстрел. Мы сначала подумали, что она шутит или что-то в этом роде. Она почти объяснила дорогу, где это. Мы поехали туда - там действительно расстре­ливают.
ХАРТЕЛЬТ: Она тогда еще шла в одежде?
МИНЬЁ: Да, она была очень элегантно одета. Видно, очень бойкая девица.
ХАРТЕЛЬТ: Тот, кто ее расстреливал, определенно стрелял мимо.
МИНЬЁ: Конечно, никто не мог сделать ничего против. Притом... там никто не стреляет мимо. Они подошли, должны были стать первыми, их расстреля­ли. Там стояли эти с автоматами, они так коротко чертили туда и сюда, один раз - направо, второй раз - налево, из автомата, там стояло шесть человек, там был один ряд...
ХАРТЕЛЬТ: Значит, никто не знал, кто застрелил девушку?
МИНЬЁ: Нет, они не знали. Присоединил магазин, направо - налево, готово! Живы они еще, или нет - все равно, куда в них попало, - они валились вниз, падали в яму. Потом подходило другое отделение с золой и хлор­кой, присыпало их, тех, кто лежал внизу, отходили в сторону, и все шло дальше.
ХАРТЕЛЬТ: Они их присыпали? Зачем?
МИНЬЁ: Они же разлагаются, и чтобы не воняло и все такое, поэтому они сыпали сверху хлорку.
ХАРТЕЛЬТ: А те, которые падали, они еще были не совсем мертвые?
МИНЬЁ: Им не везло, они подыхали внизу.
ХАРТЕЛЬТ: (Смеется.).
МИНЬЁ: Вы бы слышали вопли и стоны!
ХАРТЕЛЬТ: А баб там расстреливали вместе с остальными?
МИНЬЁ: Да.
ХАРТЕЛЬТ: Вы это видели, когда красивая еврейка еще была там?
МИНЬЁ: Нет, тогда нас уже там не было. Мы просто знали, что ее расстреляли.
ХАРТЕЛЬТ: А она говорила что-нибудь до того? Вы были с ней вместе еще раз?
МИНЬЁ: Да, в предпоследний день мы были еще вместе. На следующий день мы удивились, что она не пришла. Тогда мы уехали на машине.
ХАРТЕЛЬТ: Да, она работала там вместе с вами?
МИНЬЁ: Она работала там у нас.
ХАРТЕЛЬТ: На строительстве дорог?
МИНЬЁ: Нет, убиралась у нас в казарме. Там, где мы были, восемь дней приходи­ли в казарму, спали, чтобы не на улице...
ХАРТЕЛЬТ: И она тогда, конечно, давала?
МИНЬЁ: Она давала, но надо было остерегаться, чтобы у нее ничего не полу­чилось там. В этом ничего нового, приканчивали таких еврейских женщин, хотя это было и нехорошо.
ХАРТЕЛЬТ: А что же она говорила, что вы?..
МИНЬЁ: Ничего. Ах, мы с ней разговаривали, (...) Она училась в Гёттингене, в университете.
ХАРТЕЛЬТ: И что же, она позволила сделать из себя шлюху?
МИНЬЁ: Да. Вы бы не заметили, что это была еврейка, но она была очень при­личной, и все. Просто не повезло, должна была об этом подумать! Там рас­стреляли 75 000 евреев.
В этом диалоге встречаются многие вещи, которые часто занимают солдат, ког­да речь заходит об «акциях против евреев» (впрочем, сами они так их ни разу не называли). Первое - процесс, который и здесь представлен детально. Затем, второе - расстрел женщин, причем особенно примечательным является то, что расстреливали и «хорошеньких» женщин. В этом случае, очевидно, состоялось знакомство рассказчика и женщины-жертвы, которая прежде должна была вы­полнять принудительные работы в его казарме. Как само собой разумеющееся, механик-маат Хартельт исходит из того, что работницы, выполняющие прину­дительные работы, предназначены также для удовлетворения сексуальных по­требностей солдат: «И она тогда, конечно, давала к себе приставать?» Миньё тоже подтверждает это как само собой разумеющееся и указывает на уже упо­мянутую проблематику «расового стыда» - нельзя было дать застать себя за половыми сношениями с еврейскими женщинами. Дальнейшее повествование Миньё («В этом ничего нового, приканчивали таких еврейских женщин, хотя это было и нехорошо») намекает на практику расстрелов евреек после поло­вых сношений, чтобы они не могли изобличать солдат. Здесь становится ясно, что факт массового уничтожения открывает пространство насилия, которое действительно позволяет использовать совер­шенно иные возможности: если люди будут уничтожены все равно, то с ними можно совершать вещи или получать от них то, что при других условиях не­достижимо или неосуществимо. Обращает на себя внимание, что о сексуаль­ном принуждении рассказывается совершенно откровенно, хотя оба солдата близко не знакомы, на что указывает обращение друг к другу на «вы». Таким образом, истории о «приставаниях», очевидно, относятся к нормальному ин­вентарю солдатских бесед и не сталкиваются ни с каким раздражением. Разго­вор и дальше продолжается совершенно непринужденно. Миньё сообщает, что жертва училась в Геттингене, что вызвало замечание Хартельта о том, что она теперь «позволила сделать из себя шлюху». Формулировки такого рода про­ясняют специфическое отношение, которое имеют мужчины к сексуальному насилию над женщинами-жертвами. Во-первых, они не видят в изнасиловани­ях ничего предосудительного, во-вторых, они совершенно «по-человечески», как бы они сказали, сочувствуют некоторым из жертв, к тому же если они еще и привлекательны, в-третьих, сами часто активно участвуют в том, что проис­ходит с жертвами - как это выражено в очень двусмысленной формулировке «сделать шлюхой». В-четвертых, все происходящее подчинено самостоятель­но развивающемуся ходу событий: «просто не повезло». А на фоне огромной цифры жертв - Миньё говорит здесь о 75 000 - судьба одной, как сказано, «хо­рошенькой еврейки» не играет никакой особой роли.
Хартельт и Миньё говорят здесь не только о массовом убийстве, но косвен­но и о том, что оно не рассматривается как нечто несправедливое, аморальное или отрицательное в какой-либо иной форме. При наблюдении за всем этим од­ному, такому как Миньё, уже может стать «ужасно», но убийство само по себе относится к универсуму вещей, которые происходят обыденно.
- Они нас называют «немецкими свиньями». У нас же великие люди, такие как Вагнер, Лист, Гёте, Шиллер, а они называют нас «немецкие свиньи». Я этого действительно не понимаю.
- Знаешь откуда это пошло? Потому что немец - очень гуман­ный, и этой гуманностью они пользуются и нас ругают.
27.01.1942
Самым сильным индикатором действенности относительных рамок является удивление, возникающее, когда другие люди смотрят на вещи не так, как ты сам. Поэтому возникает сильное раздражение у тех, кого представители дру­гих наций обзывают «немецкими свиньями», и при том, какое значение имеет гигантское преступление уничтожения евреев в жизненном мире солдат, ни один из них не поставил бы основательно под вопрос собственный образ но­сителя культуры. Все же у большинства разговоров есть оттенок, что границы здесь были перейдены. Но национал-социалистическая мораль снабдила мно­гих из солдат убеждением, что евреи представляли объективную проблему, решение которой было необходимо найти. Именно это - часть относительных рамок, в которых они размещают события, рассказываемые друг другу.
Поэтому солдаты чаще всего критиковали не факт реального массового убийства, а обстоятельства его проведения…
AM БЕРГЕР: Я как-то разговаривал с одним фельдфебелем, так он сказал: «У меня эти массовые расстрелы евреев вот где сидят! Эти убийства - не профессия! Этим могут заниматься хулиганы».
Из следующей цитаты также становится ясно, что преследование и уничтоже­ние евреев рассматривается как нечто целесообразное, но конкретное испол­нение подвергается критике. Такая фигура аргументации, достойная подроб­ного рассмотрения, встречается, впрочем, не только у солдат, но и у Рудольфа Хёсса, коменданта лагеря Аушвиц, или у Адольфа Эйхмана. Холо­кост проходил с участием и под наблюдением людей, выполнявших различные функции и находившихся на разных ступенях иерархии. Как стрелки у ям для расстрелянных [303] или врачи в Аушвице испытывали сначала пробле­мы с техническим исполнением убийства или отбора, так и другие, прямо или косвенно участвовавшие, конфликтовали по поводу способа убийства, а не по обоснованию его необходимости, которая под вопрос вообще не стави­лась, и такие попытки крайне редко проявляются в протоколах подслушива­ния…
ПРИБЕ: В Хелме - рассказывал мне отец как-то раз - в Восточной Галиции, на подземном строительстве они тоже сначала работали с евреями. Мой отец ненавидит евреев и всегда был их противником. Как я думаю, это было бы неплохо, но он сказал: «Методы, которые там применялись - дурные». Пре­жде всего на всех заводах, работавших в Восточной Галиции, была только еврейская рабочая сила, еврейские инженеры и тому подобное. Он гово­рил, что фольксдойче там, на Украине, ничего не могли. Еврейские инжене­ры, они действительно выполняли тяжелую проходку. Там тоже были раз­ные типы. То есть в городе был советник-еврей, который следил за евреями. Отец разговаривал с одним из своих инженеров, и тот ему сказал: «Когда я смотрю на еврея как такового, в их широкой массе, то понимаю, что есть противники евреев». Потом там наступил этот период арестов, туда просто комендант СС прислал моему отцу записку: «Сегодня к полудню выявить столько-то евреев». Тогда мой отец сказал, что ему это было страшно. Они были просто расстреляны. Поступил приказ: «До такого-то времени доло­жить о таком-то количестве расстрелянных». Начальник из СС - штурмбанфюрер, созвал евреев, где их фактически уже не было, одному еврейскому советнику... (неразборчиво) ... послал распоряжение: «Сегодня к 14.30 собрать столько-то фунтов мяса, жира, овощей и так далее». Если собрать не успевали, одного приканчивали. Но и много евреев отравились сами. О, если этот народ снова сядет нам на шею! Ох!
Лейтенант Прибе тоже опасается мести евреев, но это не составляет ядро его аргументации. Обхождение с евреями ему кажется неправильным уже потому, что объявившие сами себя «противниками евреев», как его отец, возмущаются требующимся обхождением с жертвами и страдают от того, что кажется, они должны были сделать евреям. И такие взгляды распростра­нены - уже Ханах Арендт указывал на то, что язык национал-социализма сделал из «получателей приказов» «носителей приказов» - носителей це­лей, которые сами могут страдать от своего груза. Именно поэтому свидетельством безупречной морали могла считаться критика убийства как раз потому, что одобрялись преследования евреев как таковые. В познань­ской речи Генриха Гиммлера как раз в этом смысле шла речь о «трудной задаче» уничтожения и о достижении того, чтобы, убивая, оставаться «по­рядочным». Такая перспектива предусматривает, что определение справед­ливости и несправедливости в целом сместились - так что убийство людей в этих относительных рамках морально могло бы считаться «хорошим», так как служило высшему благу «народного сообщества»…
ПРИБЕ: При том продвижении русских, когда русские были в Польше, евреи сильно пострадали, тогда тоже русские многих расстреляли. Один старый адвокат рассказывал моему отцу: «Я бы никогда не поверил, что в Германии будет так». Это все вещи, о которых я узнал от моего отца, как СС обыски­вали дома; у врачей, которые были там, все отобрали, все драгоценности, даже обручальные кольца не оставили.
- Что у тебя там?
- Обручальное кольцо.
- Снимай, давай сюда, оно тебе не нужно!
А потом еще и такое дерьмо, как безмерный половой инстинкт, который СС не могли укротить даже перед евреями. Теперь Восточная Галиция полно­стью очищена от евреев. Многие евреи сделали себе документы и продол­жают сидеть повсюду в Польше, все вдруг стали арийцами. Когда по утрам они ехали на работу, мы всегда проезжали мимо, когда ехали на склад за бомбами. Тогда они приходили утром - старые мужчины и женщины - все порознь. Приходили эти женщины, все под руку, они тогда должны были петь свои еврейские песни; тогда особенно бросались в глаза безупречно одетые женщины, очень хорошо выглядевшие женщины тоже там были. Можно было бы их назвать «дамы». У нас рассказывали, что их просто за­гоняли в такой бассейн и пускали воду, а сзади вода стекала снова, и тогда от них ничего не оставалось. У скольких молодых эсэсовцев начались нерв­ные припадки, потому что они этого просто больше не могли делать. Потом там были тоже правильные братья, один из них как-то сказал моему отцу, что не знает, что будет делать, когда все евреи будут мертвы, он так при­вык их убивать, что ничего другого уже не умеет. Я бы тоже, наверное, не сумел. Я не смог бы. Отожравшихся мужиков я мог бы поставить к стенке, но женщин и детей, и маленьких детей! Дети только закричат, и всё. Это даже очень хорошо, что для этого брали СС, а не Вермахт.
Прибе критикует и поведение СС за ограбление евреев, и за их «безмерный половой инстинкт», и заверяет, что сам он был бы не в состо­янии убивать евреев, по крайней мере, не смог бы убивать женщин и детей. Поэтому «очень хорошо», что исполнение массового уничтожения вменили в обязанность СС, а не Вермахта, в чем мы обнаруживаем те же взгляды, что и у генерал-лейтенанта Киттеля, которому не нравился не сам факт массовых расстрелов, а место их проведения.
Рассматривается как проблема не сама задача, а ее выполнение, и на этом фоне даже сетования Гиммлера в его пресловутой познаньской речи 4 октября 1943 года свидетельствуют о существенном эмпирическом основании: «Это относится к вещам, о которых легко говорить: «Еврейский народ будет унич­тожен, - скажет любой член партии, - совершенно ясно, в нашей программе указано устранение евреев, мы их уничтожаем». А потом приходят они, бравые 80 миллионов немцев, и у каждого есть свой приличный еврей. Совершенно ясно, все другие - свиньи, но этот единственный - отличный еврей. Из всех, кто так говорит, никто не справится, никто не выдержит».
Эта речь, обычно рассматривающаяся как документ настоящего цинизма и воплощение «моральной деградации» участников, более осмысленно может рассматриваться как указание на то, наличие каких моральных стандартов Гиммлер в свое время мог предполагать у высшего руководства СС, то есть как формировались относительные рамки национал-социалистической морали. И фактически аспекты этих относительных рамок проявились в наших прото­колах подслушивания - от уже упомянутой фигуры страдания от «плохого» ис­полнения «правильного» самого по себе преследования и уничтожения евреев через являющиеся результатом этого жалобы преступников на свои преступле­ния до вопроса, как необходимо было бы лучше и рациональнее осуществлять центральный национал-социалистический проект по уничтожению евреев.
Относительные рамки массовых расстрелов и уничтожения евреев пред­ставляют, таким образом, своеобразную смесь антисемитизма, согласия с уничтожением, делегированного насилия и отвращения к исполнению. Од­новременно цитаты показывают, что проект по уничтожению рассматривается как беспрецедентный, а поэтому неслыханный и чудовищный. Итак, жалобы можно обобщить следующим образом: это должно происходить, но не так! Именно для этого в рассказах Прибе находится фигура его отца, заявленного как «ненавистник евреев», которому все же не нравится обращение с евреями.
Как в протоколах подслушивания, так и в допросах прокуратуры описы­ваются крайние зверства соответствующих подразделений из местного насе­ления - рассказчики дистанцируются от подобной очевидной «бесчеловеч­ности». Но и это указывает лишь на то, что внутри заданных относительных рамок преступность общего контекста не играла совершенно никакой роли.




Tags: Антисемитизм, Великая Отечественная война, Вторая мировая война, Евреи, Немцы, Фашизм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments