Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Как немцы убивали евреев. Часть IV

Из книги Зёнке Найтцеля и Харальда Вельцера «Солдаты Вермахта. Подлинные свидетельства боев, страданий и смерти».

Обобщая, можно сказать, что описания уничтожения во всей его много­гранности от гетто, массовых расстрелов до лагерей уничтожения характери­зуются взглядом, в котором поведение действующих лиц не только описыва­ется в заданных рамках, но и оценивается. Причем оценка поведения, особен­но евреев, как правило, совершенно не принимает во внимание вынужденные условия, определяющие границы их свободы действий (как в гетто) или резко ее ограничивают... Этот механизм встречается в связи со всевозможными пред­рассудками по отношению к людям, которые были каким-либо образом деклассированны или обделены, почему неудивительно, что он тоже регулярно проявляется здесь в условиях совершенно одностороннего насилия и край­ней общественной стереотипизации. Он встречается и там, где рассказывают об изнасилованных женщинах или о поведении жертв перед расстрелом. Обо всем этом сообщается так, будто в эксперименте над подопытными животны­ми описывается их поведение без упоминания условий, в которых он прово­дится. Такой способ рассмотрения, который не «затемняет» созданные самим экспериментатором условия в описании поведения жертвы, а совершенно не принимает их во внимание, необходимо снова относить к лежащим в основе относительным рамкам, в которых именно «евреи» принадлежат к совершен­но другому социальному универсуму в отличие от рассказчика.
[Читать далее]Рудольф Хёсс, которому условия опыта, в котором его жертвы умирали, должны были быть самыми ясными, потому что он сам их устанавливал, зани­мает в своей автобиографии такую точку зрения, когда он, например, говорит о сотрудниках так называемой специальной команды, то есть тех заключен­ных, которые приводили жертв в газовые камеры, а после умерщвления до­ставали их оттуда:
ХЁСС: Таким же своеобразным было, конечно, и все поведение членов специ­альной команды. Ведь они совершенно точно знали, что по завершении ак­ций их самих ожидает та же судьба, что и тысяч их соплеменников, уничто­жению которых они существенно способствовали. И все же у них при этом было усердие, которое меня всегда удивляло. Они не только не говорили жертвам о том, что им предстоит, но и заботливо помогали им раздеваться или насильно тащили упиравшихся. Потом выводили беспокойных и дер­жали их при расстреле. Они вели эти жертвы так, что те не видели стоявше­го с винтовкой на изготовку унтер-фюрера, и тот незаметно мог приставить им ствол к затылку. Точно так же они поступали с больными и ослабевши­ми, которых нельзя было доставить в газовую камеру. Все как само собой разумеющееся, как будто они сами были уничтожающими.
Теперь мы подошли к двум другим аспектам, на которые в литературе о войне на уничтожение и Холокосте до сих пор обращалось мало внимания. Солдаты самых различных частей и званий случайно принимали участие в расстрелах, хотя они при этом не следовали приказу и формально имели мало отноше­ния к «антиеврейским акциям». Даниэль Гольдхаген, упомянувший один из немногих до сих пор известных случаев, находит в этом аргумент тому, на­сколько немцы были воодушевлены уничтожительным антисемитизмом. При этом речь шла о подразделении поддержки берлинской полиции, состоявшем из музыкантов и артистов, которое в середине ноября 1942 года давало кон­церты на фронте и оказалось в районе Лукова, где командир 101-го резервного полицейского батальона предложил поучаствовать в расстреле во время пред­стоявшей на следующий день «антиеврейской акции». Наглому предложению пошли навстречу, и на следующий день подразделение поддержки получило самоудовлетворение, расстреливая евреев. Кристофер Браунинг упоминает тот же случай. При этом вопрос состоит лишь в том, требовались ли ан­тисемитские мотивы, чтобы, расстреливая евреев в свободное время, получать радость.
Правда может быть гораздо тривиальнее. Мужчинам доставляло удоволь­ствие попробовать что-то такое, что они никогда бы не смогли сделать в обыч­ных обстоятельствах - познать чувство, когда кого-нибудь безнаказанно уби­ваешь, обладаешь полной властью делать что-то совершенно необычное, не опасаясь никаких санкций.
Это побег из возможного, который здесь представляется достаточным мотивом - то, что Гюнтер Андерс назвал «шансом безнаказанной бесчело­вечности». Очевидно, что беспричинное убийство для многих людей было соблазном, которому они вряд ли могли противостоять. Достаточно, что его можно исполнить.
В протоколах подслушивания тоже находятся описания добровольного участия в массовых расстрелах или о предложениях, что можно вместе порасстреливать, если есть желание. Эти немыслимые с сегодняшней точки зрения эпизоды дают понять, что акции по уничтожению вовсе не осуществля­лись скрытно и не воспринимались с возмущением и отвращением. Наоборот, возле расстрельных ям, как вокруг арены, регулярно собирались зрители - местные жители, военнослужащие Вермахта, служащие гражданской адми­нистрации - и делали из массового уничтожения полуоткрытые представле­ния, с упоминанием в разговорах, что они явно не планировались. Так, приказ высокопоставленного фюрера СС и полиции Эриха фон дем Бах-Зелевского от июля 1941 года специально запрещал присутствие зрителей на массовых расстрелах «...уличенных в грабеже мужчин-евреев в возрасте от 17 до 45 лет немедленно расстреливать на месте. Расстрелы осуществлять вне городов, де­ревень и проезжих дорог. Могилы сравнивать так, чтобы не могли возникать никакие места паломничества. Я запрещаю фотографирование и допуск зрите­лей на экзекуции. Места исполнения и могил не разглашать».
«Несмотря на запрещающие приказы», люди разумеется, продолжали хо­дить на расстрелы, фотографировали, может быть, наслаждались непристой­ным сценарием происходящего, видом совершенно беспомощных, голых лю­дей, особенно женщин, давали советы и подбадривали расстреливающих.
Притягательность оказывалась в целом больше, чем опасение нарушить распоряжения и приказы. Майор Рёзлер пишет, что при одном из расстрелов «солдаты и гражданские отовсюду сбежались на насыпь железной дороги, за которой разыгрывалось действие. Там и сям бегали полицейские в испачканной форме. Солдаты (некоторые в одних плавках) стояли группами в сторо­не, гражданские - женщины и дети, тоже смотрели». В завершение рассказа Рёзлер заявил, что в своей жизни уже пережил несколько безрадостных мо­ментов, но такая массовая бойня, да еще публичная, словно на сцене под открытым небом, превосходила все до сих пор увиденное. Она нарушала все не­мецкие обычаи и идеалы.
Несмотря на специальные приказы и воспитательные меры, за проблему «туризма на места расстрелов» серьезно так и не брались, тогда попытка ее решения состояла лишь в том, чтобы «дать понять отрядам осужденных на смерть, чтобы они хорошо вели себя по дороге, производить их расстрелы, по возможности, не днем, а ночью», - как говорилось на конференции офицеров военных администраций 8 мая 1942 года, но все это, в общем, осталось без по­следствий.

Старший моторист торпедного катера S-56 Каммайер во время участия в боевых действиях на Балтийском море летом 1941 года в Либаве наблюдал за массовым убийством.
КАММАЙЕР: Почти все мужчины там были интернированы в больших лагерях, как-то вечером я встретил одного, и он меня спрашивает: «Хочешь посмотреть? Там некоторых утром расстреляют». Туда ежедневно приезжал грузовик, а этот мне тогда сказал: «Можешь поехать с нами». Там был один из берего­вой артиллерии, командовал там... исполнением. Приехал грузовик и оста­новился - там был такой песчаный карьер, и там была яма длиной метров двадцать. (...) Я не знал, что случилось, пока смотрел на ямы, они должны были в них спускаться, и всех их туда прикладами, давай, давай, и поставили лицами друг к другу. Фельдфебель взял вот так автомат... и там стояло пять штук, и они вот так одного за другим... Они падали чаще всего вот так, за­катив глаза, среди них была одна женщина...
Усиление присутствия представляет уже упомянутое участие в расстреле. Подполковник фон Мюллер-Ринцбург из Люфтваффе рассказывает.
ф. МЮЛЛЕР-РИНЦБУРГ: Эсэсовцы пригласили на расстрел евреев. Все подраз­деление ходило с винтовками и стреляло. Каждый мог себе выбирать, кого хотел. Это были такие (...) из СС, которым, естественно, жестоко отомстят.
ф. БАССУС: Стало быть, они делали это, пожалуй, так, как на охоте облавой?
ф. МЮЛЛЕР-РИНЦБУРГ: Да-да.
Если в этом диалоге еще остается неясным, принял ли Мюллер-Ринцбург при­глашение на «стрельбу по евреям», то по крайней мере понятно, что это пред­ложение было принято другими солдатами Вермахта («целое подразделение с винтовками отправилось туда»). Слушателю приходит на ум сравнение с охо­той облавой, хотя он, правда, не показывает особого удивления или потрясе­ния. О расстреле, похожем на охоту, хотя и пересказывая увиденное другим, сообщает подполковник Август фрайгерр’ фон дер Хайдте.
ХАЙДТЕ: Подполковник [Георг] фрай­герр фон Бёзелагер был моим однополчанином. Он был свидетелем, что, стало быть, у одного фюрера СС - это было уже в сорок втором, или в сорок первом, или когда-то тогда, то есть в самом начале дела, - кажется, это было в Польше, тот приехал туда как гражданский комиссар.
ГАЛЛЕР: Кто?
ХАЙДТЕ: Фюрер СС. Бёзелагер тогда, я думаю, как раз получил Дубовые листы. Это было на торжественном обеде, после обеда он говорит: «А теперь да­вайте посмотрим небольшую...» Тогда они сели в машину и поехали. И, это звучит неправдоподобно, но это так, там лежали дробовики, обычные охотничьи ружья. И там стояли 30 польских евреев. Тогда каждый из гостей получил по ружью, евреев выгнали перед ними, и каждый мог застрелить еврея дробью. В завершение их пристреливали.
...
ФРИД: Я как-то участвовал в одном деле, которое позже произвело на меня впечатление как на офицера. Это произошло, когда я сам столкнулся с во­йной. Это было во время Польской кампании, я тогда совершал туда транс­портные полеты. Как-то был я в Радоме и обедал в батальоне войск СС, который там располагался. И тут капитан СС, или кем он там был, говорит: «Хотите съездить с нами на полчасика? Возьмите автомат, и поехали». Я по­ехал с ними. У меня еще был час времени. Мы там подошли к одной казарме и расстреляли 1500 евреев. Это было во время войны. Там было человек двадцать стрелков с автоматами. Это произошло в один момент - даже и подумать об этом не успел. Там по ночам нападали еврейские партизаны, и все были злы на этих дерьмовых поляков. Потом я об этом думал - все же это было нехорошо.
БЕНТЦ: Там были только евреи?
ФРИД: Были только евреи и пара партизан.
БЕНТЦ: Их согнали просто так?
ФРИД: Да, насколько я думаю, - нехорошо.
БЕНТЦ: И что? Вы тоже стреляли?
ФРИД: Я тоже стрелял, да. И там среди них были, которые говорили: «Ну, вот пришли собаки свинские», ругались, бросили пару камней. Среди них были женщины и дети тоже!
БЕНТЦ: Они тоже были с ними?
ФРИД: Они были там - целыми семьями, дико кричали, а несколько были в про­страции, совершенно апатичные.

В любом случае феномен добровольного участия в расстрелах, индиви­дуальных или в рамках «охоты облавой», точно так же, как и предложение посмотреть или пофотографировать, указывает на то, что и неучаствующие совершенно не нуждались во времени на привыкание, чтобы творить самые жестокие вещи. Фрид, во всяком случае, приехал пострелять так же непосред­ственно, как и музыкант из подразделения фронтового обслуживания, они убивали людей для развлечения и удовольствия, без привычки, без жестоко­сти, просто так. Наоборот, открытость хозяина, приглашавшего на расстрел, показывала, насколько само собой разумеющимся было это действие и на­сколько он ожидал, что такие его предложения наткнутся на раздражение или даже на отказ.
Поэтому можно приемлемо исходить из того, что добровольное уча­стие в расстрелах по приглашению или по просьбе было такой же распро­страненной практикой, как и наблюдение, ценность которого для разговора с сегодняшней точки зрения тоже мало исключается. Это значит: массовые расстрелы не были тем, что выпадало из относительных рамок солдат, что коренным образом противоречило их взглядам на мир. Это доказательство подтверждается и тем, что имеется ряд высказываний, однозначно одобря­ющих уничтожение евреев. Вот о чем говорили два молодых офицера-под­водника, 23-летний обер-лейтенант Гюнтер Гесс, ведущий инженер подлодки U-433, и 26-летний обер-лейтенант Эгон Рудольф, первый вахтенный офицер подлодки U-95.
РУДОЛЬФ: Как только подумаешь о бедных приятелях, которые в России в 42-градусный мороз!
ГЕСС: Да, но они знают, за что воюют.
РУДОЛЬФ: Вот именно - цепи должны быть разорваны раз и навсегда.
ГЕСС и РУДОЛЬФ (поют вполголоса): «Как только еврейская кровь с ножа стечет, все снова будет хорошо».
ГЕСС: Свиньи! Дрянные собаки!
РУДОЛЬФ: Надеюсь, фюрер выполнит наше, пленников, желание, и каждому даст еврея и англичанина на убой; порезать на кусочки, так, ножом, самую малость. Я бы сделал им харакири. В брюхо, и покрутить в кишках!

ТЁНЕ: Об обхождении с евреями в России вы, конечно, наслы­шаны. В Польше евреям удалось относительно хорошо выйти из этого положения. Там евреи еще живут. В окку­пированной России их больше нет.
ф. БАССУС: Разве в России их считали более опасными?
ТЁНЕ: Ненависть - не опасна. Этим я не раскрою перед вами никакой тайны. Могу спокойно сказать, что все евреи в России, включая женщин и детей, без остатка были рас­стреляны.
ф. БАССУС: Да, была ли в этом какая-то вынуждающая причи­на?
ТЁНЕ: Вынуждающая причина - ненависть.
ф. БАССУС: Со стороны евреев, или?
ТЁНЕ: Со стороны нас. Это не причина, но это факт.
2 февраля 1942
Эта цитата при всей своей лаконичности очень примечательна: в то время, как обер-фельдфебель фон Басус ищет причины уничтожения евреев, лей­тенант Тёне настоятельно указывает ему, что для убийства евреев не требо­валось никаких причин. Ненависть без других мотивов дала повод как для «опасности» со стороны евреев, так и мнимой их ненависти по отношению к немцам. Особенно потрясает, что Тённе еще замечает, что ненависть - «не причина», но лишь представляет факт, что евреи были уничтожены. Более ясной формулировки для автотельного насилия трудно себе представить, и она своеобразно приводит подтверждение, которое относительно глубины действия национал-социалистической идеологии на сознание подслушивае­мых военнослужащих можно сформулировать таким образом: она не играла заметной роли в том, чем они занимались. Это не значит, что они во многих случаях были за то, чтобы решить мнимый «еврейский вопрос» силой, но настолько же мало это говорит о том, что они в существенном количестве случаев явно не были против этого.

Унтер-офицер Вер: «Если я встречаю еврея, могу его сразу расстрелять. В Польше мы приканчивали евреев, мы их приканчивали без жалости».

ЭРФУРТ: Мне всегда было неприятно видеть в Риге евреек из Германии, убирав­ших там улицы. При этом они еще говорили по-немецки. Отвратительно! Это нужно было запретить, и они должны говорить только по-еврейски.

Я - чемпион Западной Германии по пинг-понгу. Но я совсем разучился. Я отказался от игры после того, как меня обыграл типичный еврейский маль­чик шестнадцати лет. Тогда я себе сказал: «Это - неправильный спорт!»

ФЁЛЬКЕР: Я знаю, что делали евреи. Так, в 28-м, 29-м и так далее они похища­ли женщин, бесчестили их, резали на куски, и кровь - я знаю очень мно­го таких случаев - в своей синагоге каждое воскресенье они приносили в жертву человеческую кровь, а именно христианскую кровь. Евреи, они могут причитать, что у них женщины намного хуже мужчин. Я это сам видел, когда мы тогда громили синагогу. Там у них было полно трупов. Ты знаешь, как они это делают? Там кладут на носилки, потом подходят сюда с такими штуками, втыкают их и высасывают кровь. Затем проделывают в животе та­кие маленькие дырочки, а потом оставляют приятеля на пять-шесть часов подыхать. Я бы мог их избивать тысячами, и если бы я только знал, что хотя бы один в этом виноват, то я бы их всех тоже прикончил. Что они делали в синагогах! Никто не умеет так жаловаться, как евреи! Он может тысячу раз быть невиновным, он будет убит. Резать как телят! Оставьте меня в по­кое с евреями! В своей жизни я не делал ничего с большим удовольствием, чем то, когда громил синагогу. Я тогда был одним из самых худших, как я это вижу, то есть там у них лежали обесчещенные трупы. Ты видел, с такими тру­бочками, - это были женщины, они были все совершенно продырявлены.

ХАММАХЕР: Этот еврейский вопрос надо было бы решать совсем по-другому. Без этой горячки, а просто совершенно спокойно и тихо ввести законы, по которым вот столько евреев могут быть адвокатами, и так далее. А теперь все высланные евреи, естественно, много сделали против Германии.
На примере «антиеврейских акций» мы уже видели, что военнослужащие кри­тиковали способ убийства, тогда как само по себе массовое уничтожение было им или безразлично, или казалось также необходимым.

РОТТЛЕНДЕР: Там уничтожались целые деревни, евреев выгоняли безжалостно, рыли ямы и там их расстреливали. Сначала, рассказывал он, все шло с тру­дом, а потом с нервами вообще стало плохо. После всего приходилось за­капывать, а там все еще продолжало шевелиться, с детьми и все такое. Он говорил: «Хотя это и были евреи, всё это было ужасно».
Его собеседник, лейтенант Борбонус, имел по этому поводу ясное мнение.
БОРБОНУС: Боже, ведь так приказали сверху вниз!

Даже если большинство расистских стереотипов в протоколах подслушива­ния относятся к «евреям», части биологической картины мира национал-со­циализма встречаются повсеместно, даже в отношении союзников («Желтые обезьяны, это же не люди, это ведь животные», «Итальянцы - глупая раса») или противников: («Я не могу рассматривать русских как людей», «Поляки! Русские! И что за сраное говно!»




Tags: Антисемитизм, Великая Отечественная война, Вторая мировая война, Евреи, Немцы, Фашизм
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments