Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

«Русский дневник» Джона Стейнбека. Часть II

Из книги Джона Стейнбека «Русский дневник», написанной в 1947 году после путешествия по Советскому Союзу.

Нас всегда убеждали, что в колхозах люди живут в бараках. Это неправда. У каждой семьи есть свой дом, сад, цветник, большой огород и пасека. Площадь такого участка - около акра. Поскольку немцы вырубили все фруктовые деревья, были посажены молодые яблони, груши и вишни…
Когда пришли немцы, в колхозе было семьсот голов крупного рогатого скота, а сейчас всего две сотни животных всех видов. До войны у них было два мощных бензиновых движка, два грузовика, три трактора и две молотилки. А сейчас — один маленький бензиновый движок и одна маленькая молотилка. Трактора нет. Во время пахоты они получили одну машину на близлежащей тракторной станции. Раньше они имели сорок лошадей, осталось только четыре.
Село потеряло на войне пятьдесят человек разного возраста, здесь было много калек и инвалидов. У некоторых детей не было ног, другие потеряли зрение. И село, которое так отчаянно нуждалось в рабочих руках, старалось каждому человеку найти посильную для него работу. Инвалиды, которые хоть как-то могли работать, получили работу и почувствовали себя нужны­ми, участвуя в жизни колхоза, поэтому неврастеников среди них было немного.
Эти люди не были грустными. Они много смеялись, шутили, пели.
[Читать далее]
Мужчины заспорили о чем-то... Похоже, они спорили, кто из них пригласит нас на обед. У кого-то в доме был большой стол, жена другого сегодня с утра пекла. Один говорил, что его дом только что отстроили, он совсем новый и что именно он должен принимать гостей. Все согласились. Но у этого человека было мало посуды. Остальные должны были собрать для него стаканы, тарелки и деревянные ложки. Когда было решено, что гостей будут принимать в его доме, женщины из этой семьи подхватили юбки и поспешили в деревню.
Когда мы возвратились из России, чаще всего мы слышали такие слова: «Они вам устроили показуху. Они все организовали специально для вас. Того, что есть на самом деле, они вам не показали». И эти колхозники действительно кое-что устроили для нас. Они устроили то, что устроил бы для гостей любой фермер из Канзаса. Они вели себя так, как ведут себя люди у нас на родине…
И они действительно постарались ради нас пришли с поля грязными, сразу вымылись и надели лучшую одежду, а женщины достали из сундуков чистые и свежие платки. Они помыли ноги и обулись, надели свежевыстиранные юбки и блузы. Девочки собрали цветы, поставили их в бутылки и принесли в светлую гостиную. А из других домов приходили делегации ребятишек со стаканами, тарелками и ложками. Одна женщина принесла банку огурцов особого засола, и со всей деревни присылали бутылки водки. А какой-то мужчина принес даже бутылку грузинского шампанского, которую он припас бог знает к ка­кому грандиозному торжеству.

Мать семейства произнесла тост первой. Она сказала:
— Пусть бог ниспошлет вам добро.
И мы все выпили за это. Мы наелись до отвала, и все было очень вкусно.
Теперь наш хозяин провозгласил тост, который мы уже слышали очень много раз: это был тост за мир во всем мире. Странно, но нам редко удавалось слышать интимные, частные тосты. Чаще звучали тосты за нечто более общее и грандиозное, чем за будущее какого-то отдельного человека. Мы предложили выпить за здоровье членов семьи и процветание колхоза. А крупный мужчина в конце стола встал и выпил за память Франк­лина Д. Рузвельта.

Крестьянин за другим концом стола рассказал нам с гордо­стью, как Советское правительство дает ссуды колхозам и дает под очень маленький процент ссуды людям, которые хотят построить себе дома в колхозе. Он рассказал, как государство распространяет колхозный опыт.

Один крестьянин спросил:
— Что бы стало делать американское правительство, если бы Советское правительство предоставило Мексике ссуды и воен­ную помощь, открыто признавая, что делает это для того, чтобы предотвратить распространение демократии?
Мы подумали и ответили:
— Что ж, мы бы объявили войну.
Тогда крестьянин сказал:
— Но вы ведь ссудили деньги Турции, у которой с нами общая граница, чтобы предотвратить распространение нашей системы. А мы войны не объявили.
Наш хозяин сказал:
— Нам кажется, что американцы - демократичный народ. Можете ли вы объяснить нам, почему друзьями американского правительства являются реакционные правительства Франко и Трухильо, военная диктатура в Турции и продажная монархия Греции?
Мы не могли ответить на их вопросы из-за недостатка знаний и еще потому, что те, кто делает нашу внешнюю политику, с нами не советуются.

Быть шофером в Советском Союзе вовсе не значит быть прислугой: это хорошо оплачиваемая и уважаемая профессия.

Немцев здесь окружили. Они перерезали весь скот, но им не хватило времени, чтобы разрушить деревню. До войны на ферме разводили лошадей, и прежде чем немцев нако­нец захватили, те перестреляли всех деревенских лошадей, ко­ров, кур, уток и гусей. Трудно представить себе этих немцев. Трудно представить, что было у них на уме, каков был вообще мыслительный процесс этих унылых, ужасных детей-разрушите­лей.

Мы были немного удивлены, встретив в России коктейль-бары, поскольку коктейль — очень декадентский напиток. И уж точно, что московские коктейли и киевские коктейли — наиболее декадентские коктейли, которые мы когда-либо пробовали.
Время нашего пребывания в Киеве подходило к концу, и мы готовились к отлету в Москву. Люди, с которыми мы здесь встретились, были очень гостеприимные, добрые и великодуш­ные и очень нам понравились. Это были умные, очень энергич­ные, веселые люди с чувством юмора. На месте руин они с упорством возводили новые дома, новые заводы, строили новую технику и новую жизнь. И неустанно повторяли:
— Приезжайте к нам через пару лет, и вы увидите, чего мы добьемся.

Сто девяносто миллионов русских против меня. У них нет стихийных митингов на улицах, они не занимаются свободной любовью, они не любят ничего нового, они очень правоверны, высоконравственны и трудолюбивы, а для фотографа это так же скучно, как снимать яблочный пирог. Еще им нравится русский образ жизни и не нравится фотогра­фироваться.

И снова, как и прежде, начались вопросы об американской литературе. И как обычно, мы чувствовали себя ужасно непод­готовленными. Если бы перед отъездом из Америки мы знали заранее, что нам будут задавать такие вопросы, то мы бы не­множко подучились. Нас спросили о новых, начинающих писате­лях, и мы пробурчали что-то о Джоне Херси и Джоне Хорне Берксе, написавшем «Галерею», о Билле Молдине, который вро­де бы вырисовывается как романист. В этих вещах мы были абсолютными профанами, но это объяснялось тем, что мы мало что читали из современной художественной литературы. Потом один из мужчин спросил нас, кого из грузин знают в Америке. Единственно кого мы могли вспомнить кроме хореографа Джорджа Баланчина, были три брата, женившиеся на американ­ках, состояние которых исчисляется миллионами. Фамилия Мдивани, казалось, не вызвала слишком большого энтузиазма среди современных грузинских писателей.
Они очень строги, эти грузинские писатели, и очень трудно объяснить им, что, хотя Сталин и считает писателя инженером человеческих душ, в Америке писатель не считается инженером чего бы то ни было, его вообще еле терпят, и, после того как он умирает, работы его тихонечко откладывают, чтобы они полежа­ли еще лет двадцать пять.

Был один вопрос, который нам задавали и о котором мы хотели поразмыслить позже: «Любят ли американцы поэзию?»
Нам пришлось ответить, что единственным показателем от­ношения американцев к тому или иному виду литературы слу­жит то, как расходятся книги. И что характерно, поэзию не очень раскупают. Поэтому мы должны были ответить, что, по всей ве­роятности, американцы не любят поэзию.
Тогда нас спросили:
— Это потому, что американские поэты далеки от народа?
Но это тоже неверно, поскольку американские поэты так же близки к народу, как и американские романисты. Уолт Уитмен и Карл Сендберг совсем не далеки от народа, просто народ не очень читает стихи. И мы не думаем, что имеет большое значение, лю­бят американцы поэзию или нет.

В Америке есть не одна сотня домов, где ночевал Джордж Вашингтон, а в России много мест, где работал Иосиф Сталин.
/От себя: заметьте разницу между «ночевал» и «работал»./

Если в какой-нибудь город Америки приезжает посетитель, то ему показывают Торговую палату, аэродром, новое здание суда, бассейн и арсенал. А приехавшего в Россию ведут в музей и парк культуры и отдыха. Парк культуры и отдыха есть в любом городе…

Первый дом, в котором мы были, выглядел как роскошная гостиница. Вверх от пляжа к нему вела большая лестница, он был окружен высокими деревьями, а огромная веранда выходи­ла прямо на море. Дом принадлежал московскому отделению профсоюза электриков, и все, кто здесь остановился, были электриками. Мы поинтересовались, как они смогли сюда прие­хать, и нам ответили, что на каждом заводе и в каждом цеху существует комитет, в который входят не только рабочие — представители завода, но и заводской врач. Комитет, рассматри­вающий кандидатуры тех, кому предстоит отпуск, принимает во внимание многие факторы: и длительность работы, и физическое состояние, и степень усталости, и, сверх всего прочего, вознаг­раждение за работу. Если рабочий перенес болезнь и ему требу­ется долгий отдых, медчасть заводского комитета направляет его в дом отдыха.

Мы вели настолько целомуд­ренный образ жизни, что, вероятно, за всю мировую историю подобное встречалось всего лишь раз или два. Частично это про­исходило намеренно, потому что у нас было слишком много работы, а частично из-за того, что порок был не очень доступен. А мы - нормальные люди. Нам нравятся красивые лодыжки или даже ноги на несколько дюймов выше и обтянутые по возмож­ности хорошими нейлоновыми чулками. Мы обожаем все эти штучки, обманы и вероломства, которыми пользуются женщи­ны, чтобы одурачить и поймать на крючок наивных и глупых мужчин. Нам очень нравится все это — хорошие прически, духи, красивая одежда, наманикюренные ногти, губная помада, тени для глаз и накладные ресницы. Нас обуял вполне объяснимый голод, а его необходимо было как-то утолить и заглушить. Мы любим сложные французские соусы, высококачественные вина и шампанское Перье-Жуэ, приблизительно 1934 года. Мы любим душистое туалетное мыло и мягкие белые сорочки. Нам нравит­ся, когда целый батальон бешеных скрипок играет цыганские напевы. Нам нравится, как труба Луи Армстронга подражает сумасшедшему звучанию на волынке, и мы любим истерический хохот кларнета Пи Ви Рассела. А тут мы вели пресно-доброде­тельную жизнь…
Существовала, вероятно, еще одна причина, по которой мы чувствовали себя усталыми: разговор, который мы постоянно поддерживали на высоком интеллектуальном уровне.

Государственная ферма управлялась, как американская корпорация. Есть свой управляющий, совет директоров и служащие. Рабочие живут в новых, чистых и прият­ных жилых домах. У каждой семьи своя квартира, а работающие женщины могут устроить детей в детские ясли. У них такой же статус, как и у людей, работающих на фабриках.
Это была очень большая плантация с собственными школа­ми и собственными оркестрами. Управляющий был деловым человеком, который запросто мог бы руководить филиалом американской компании. Это очень отличалось от колхозов, поскольку в последних каждый фермер имеет долю с дохода всего коллектива. Здесь же было просто предприятие по выра­щиванию чая.

Поздно вечером мы пошли в гости к американскому кор­респонденту в Москве, который давно живет в России…
После ужина он снял с полки книгу.
- Я хочу, чтобы вы послушали вот это, - сказал он и стал медленно читать, переводя с русского. Читал он приблизительно следующее — это не дословно, но достаточно точная запись:
«Русские в Москве очень подозрительно относятся к ино­странцам, за которыми постоянно следит тайная полиция. Каж­дый шаг становится известен, и о нем докладывают в централь­ный штаб. К каждому иностранцу приставлен агент. Кроме того, русские не принимают иностранцев у себя дома и даже боятся, кажется, с ними разговаривать. Письмо, посланное члену прави­тельства, обычно остается без ответа, на последующие письма тоже не отвечают. Если же человек назойлив, ему говорят, что официальное лицо уехало из города или болеет. Иностранцы с большими трудностями получают разрешение поездить по России, и во время путешествий за ними пристально наблюдают. Из-за этой всеобщей холодности и подозрительности приезжаю­щие в Москву иностранцы вынуждены общаться исключительно друг с другом».
Здесь было еще много интересного в этом же роде, и в конце наш друг взглянул на нас и спросил:
— Что вы об этом думаете?
Мы ответили:
- Мы не думали, что это можно протащить через цензуру.
Он засмеялся.
- Это было написано в 1634 году. Это из книги, которая называется «Путешествие в Московию, Татарию и Персию», написанной Адамом Олеарием, — сказал он. — А вот послушай­те отчет о московской конференции.
Из другой книги он прочитал приблизительно следующее:
«С русскими очень трудно вести дипломатию. Если кто-то предлагает план, они противопоставляют ему другой план. Их дипломаты не ездят по другим странам, и в основном это люди, которые никогда не покидали Россию. На самом деле, русский, который жил во Франции, считается французом, а тот, кто жил в Германии, считается немцем, и им на родине не очень-то доверяют.
Русские дипломаты никогда не действуют напрямую. Они никогда не говорят конкретно, а ходят вокруг да около. Слова подбираются, сортируются, меняются местами, и наконец любая конференция превращается во всеобщую путаницу».
После паузы он сказал:
- А это было написано в 1661 году французским диплома­том Августином, бароном де Майербургом. Такие вещи в подоб­ной ситуации очень успокаивают. Я не думаю, что в некотором отношении Россия очень изменилась. Послы и дипломаты из разных стран в течение шестисот лет сходили здесь с ума.

Начались балетные спектакли, и мы ходили их смотреть почти каждый вечер — это был самый замечательный балет, который мы только видели. Спектакль начинался в 7.30 и продолжался до начала двенадцатого. В нем принимало участие огромное количество действующих лиц. Коммерческий театр не может себе позволить содержать такой балет. Такое испол­нение, выучку, декорации и музыку нужно субсидировать, иначе они не могут существовать. Окупить подобную постановку продажей билетов просто невозможно.

Симонов является, без сомнения, сегодня самым популяр­ным писателем в Советском Союзе. Его стихи все читают и знают наизусть... А сам Симонов очень милый человек. Он пригласил нас к себе в загородный дом - простой удобный маленький домик посреди большого сада. Здесь он спокойно живет со своей женой. В доме нет никакой роскоши, все очень просто. Нас угостили отличным обедом. Ему нравятся хорошие машины, у него есть «кадиллак» и джип. Овощи, фрукты и птица поступают на стол из его собственного хозяйства. По всей видимости, он ведет хорошую, простую и удобную ему жизнь. Конечно же в силу того, что он очень популярен, у него есть и враги. Он любимец правительства, его много раз награждали, и вообще русские любят его.
Он и его жена были очень милы и добры. Они нам очень понравились. Как и у всех профессионалов, то, что мы раскри­тиковали его пьесу, не вызвало у него чувства, что его лично оскорбили. А потом мы метали дротики, танцевали и пели.

…мы видели апартаменты, где жил с большими неудобствами последний царь с семьей, — комнаты, перегруженные мебелью, безделушками, мрачным полированным деревом. Ребенок, которому приходится расти и жить среди этой чудовищной коллекции абсурда, может превратиться в определенный тип взрослого. Легче представить себе характер царевичей после того, как вообразишь, что за жизнь у них была среди всего этого хлама.

Мы не знали ничего такого, о чем вопили американские газеты: военные приготовления русских, атомные исследования, рабский труд, политическое надуватель­ство, которым занимается Кремль, — подобной информации у нас не было. Действительно, мы видели множество немецких пленных за работой по расчистке развалин, которые сотворила их же армия, но нам эти работы не показались несправедливыми. Да и сами пленные не выглядели недокормленными и очень измученными.

Напоследок мы старались увидеть в Москве все, что можно. Мы бегали по школам, разговаривали с деловыми женщинами, актрисами, студентами. Мы ходили в магазины с большими очередями. Вывешивался список грампластинок, тут же выстра­ивалась очередь, и пластинки распродавались за несколько часов. То же происходило, когда в продажу поступала новая книга. Нам показалось, что даже за те два месяца, что мы здесь были, люди стали лучше одеваться, а московские газеты объявили понижение цен на хлеб, овощи, картофель и некоторые ткани. В магазинах все время было столпотворение, покупали почти все, что предлагалось. Русская экономика, которая почти полно­стью производила военную продукцию, теперь постепенно пере­ходила на мирную, и народ, который был лишен потребительских товаров — как необходимых, так и предметов роскоши, — те­перь стоял за ними в магазинах.

Мы увидели, как и предполагали, что русские люди — тоже люди и, как и все остальные, они очень хорошие. Те, с кем мы встречались, нена­видят войну, они стремятся к тому, чего хотят все люди, - жить хорошо, с большими удобствами, в безопасности и мире.
Мы знаем, что этот дневник не удовлетворит ни фанатично настроенных левых, ни не принадлежащих ни к какому классу правых. Первые скажут, что он антирусский, вторые — что он прорусский. Конечно, эти записи несколько поверхностны, а как же иначе? Мы не делаем никаких выводов, кроме того, что русские люди такие же, как и все другие люди на земле. Безус­ловно, найдутся среди них плохие, но хороших намного больше.

/От себя: когда читал описания общения автора с местным населением, обратил внимание, что простой советский колхозник более эрудирован и разносторонен, чем американские журналисты./




Tags: Американцы, Колхозы, Немцы, СССР, США
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments