Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

А. Р. Раупах о правосудии в России, которую мы потеряли

Из книги Александра-Роберта-Карла-Рихарда Робертовича фон Раупаха "Лик умирающего".

В 1906 году в городе Митаве выстрелом из револьвера был убит учитель гимназии Петров. На боковой улице, по которой убитый учитель возвращался домой, в момент убийства никого не было, и только какой-то лавочник, услышав выстрел и посмот­рев в окно, увидел пробежавшего мимо него мальчика в гим­назической фуражке. Выскочив на улицу и заметив лежавшего на тротуаре человека, лавочник догадался, что пробежавший мимо гимназист совершил убийство, и бросился его догонять, но тот перескочил через забор какого-то сада и бесследно скрылся. Убийство было загадочным. Политические мотивы отпадали, так как убитый учитель принадлежал к числу самых обыкновенных обывателей маленького провинциального городка, политически­ми делами не занимался, ни к каким партиям не принадлежал и вел скромную уединенную жизнь. Как педагог он требовал, правда, знаний и порядка, но делал это не в большей степени, чем другие его коллеги, и поводов к ненависти никому из своих учеников не давал.
Тщательное расследование никаких результатов не дало. Дело продолжало оставаться загадкой, и только несколько месяцев спустя, когда эта взволновавшая весь город драма стала уже забываться, родители ученика Миттельгофа узнали от своего сына, что он вместе со своим одноклассником евреем Иоссельсоном увлекается чтением революционной литературы. Зани­мались они этим делом на чердаке гимназии, куда выходили во время перерывов классных занятий и где Иоссельсон хранил добытые им революционные листки и брошюры.
Мальчик оказался настолько насыщен агитационной пропа­гандой, что заявил родителям о своем намерении вместе с Иоссельсоном оставить школу, поступить в боевую организацию и принять активное участие в борьбе с царскими насильниками. Испуганные родители передали слышанное от сына директору гимназии, тот следователю, — и мальчика посадили в тюрьму, где на допросе он чистосердечно во всем раскаялся, указал место, где на чердаке хранилась революционная литература, и расска­зал, что Иоссельсон сознался ему в убийстве Петрова. По рас­сказу Миттельгофа, Иоссельсон к убитому учителю относился хорошо и никаких причин его убивать не имел, но та боевая организация, к которой принадлежал обучавшийся в Рижском политехникуме его старший брат студент, признала Петрова вредным реакционером и приговорила к смерти. Во исполнение этого решения он учителя и убил.
[Читать далее]Братьев Иоссельсон, конечно, немедленно арестовали и по­садили в Митавскую тюрьму. Допрашивали их бесчисленное количество раз, добиваясь сознания, но оба они упорно стояли на объяснениях, данных ими при задержании. Студент Иоссельсон отрицал свою принадлежность к какой бы то ни было полити­ческой организации и утверждал, что весь рассказ его брата Миттельгофу — чистейшая фантазия. По его словам, Петров политикой никогда не занимался, и потому никто не мог считать его ни революционером, ни реакционером. По окончании гим­назии личных отношений к убитому учителю у него не было никаких, а когда он в ней учился, то имел у Петрова настолько хорошую отметку, что мог поступить в Рижский политехникум.
Гимназист Иоссельсон не отрицал правильности сообщенного Миттельгофом, но говорил, что, увлеченный агитационными листками, он всю эту историю выдумал, желая украсить себя ореолом героя-террориста.
Оба они были преданы военному суду по обвинению в поли­тическом убийстве, и так как смертная казнь применялась ко всем лицам, достигшим семнадцатилетнего возраста, а в момент преступления младшему Иоссельсону было семнадцать лет и два месяца, старшему же девятнадцать лет, то им обоим угрожал смертный приговор.
Дело это в первый раз слушалось в Митавском суде еще в то время, когда в нем председательствовал генерал Кошелев. Свидетель Миттельгоф на суде свое показание подтвердил и, так как никаких других улик против Иоссельсона не было, то опрос немногих свидетелей, дававших несущественные показа­ния, быстро близился к концу. Одним из последних допраши­вался ученик гимназии Фридлендер. Дав свое показание, он направился к входной двери, но вдруг неожиданно вернулся и, подойдя к судейскому столу, сказал: «Петрова убил не Иоссельсон, его убил я».
Тут же он объяснил, что причиной убийства были дурные отметки, которые ему ставил Петров и за которые родители его строго наказывали. Он подробно рассказал, у кого украл револь­вер, сообщил, в каком месте бросил его в реку, начертил путь, по которому бежал после убийства, указал свинарню, в которую скрылся во время преследования его лавочником, и дал целый ряд других подробностей преступления.
По требованию прокурора заседание было прервано и дело направлено к новому расследованию. Впоследствии прокурор полковник Чивадзе рассказывал, что сознание Фридлендера привело Кошелева в бешенство. Как не достигшего 17-летнего возраста, его нельзя было повесить, и Кошелев утверждал, что потому-то Иоссельсоны за деньги и склонили его взять вину на себя. При этом генерал открыто заявлял, что Иоссельсоны от него не уйдут и что он их все равно повесит.
В период второго расследования Кошелев был переведен в Ригу, а заключение по делу пришлось давать мне.
Сознание Фридлендера подтвердилось полностью: был уста­новлен факт кражи револьвера, лавочник в точности подтвердил путь бегства, свинарня действительно оказалась местом, где убийца мог укрыться. К этим фактам прибавилось еще одно обстоятельство. Петров был женат на неинтеллигентной жен­щине, с которой, по ее собственным словам, он о гимназических делах никогда не говорил. Узнав о сознании Фридлендера, эта женщина явилась к следователю и сообщила, что за два-три дня до убийства к ним на квартиру приходил еврей-гимназист и о чем-то с ее мужем спорил. Такое явление было необыкно­венным, и, расспрашивая о нем мужа, она узнала, что прихо­дивший мальчик просил поставить ему переходную отметку и грозил самоубийством. «Но, — сказал Петров, — он меня так преследует, что раньше чем застрелить себя, наверное, убьет меня самого».
Если принять во внимание то заражающее влияние, которое оказывали на молодежь массовые террористические акты 1905-1906 годов, то представляется вполне вероятным, что столь мало значительное обстоятельство, как непереводная отметка, могло послужить поводом к убийству. Во всяком случае, при сознании Фридлендера, совпадавшим со всей обстановкой убийства, и при отсутствии каких-либо данных, изобличавших братьев Иоссельсонов, кроме разговоров на чердаке гимназии, единственно правильным было предание суду Фридлендера и прекращения дела в отношении Иоссельсонов. Такое заключение я и предста­вил генерал-губернатору Меллер-Закомельскому. Он вернул его мне с резолюцией «не согласен».
По завету моего кавказского прокурора, мне следовало вос­пользоваться правом всякого прокурора отказываться от ведения дела в направлении, не соответствовавшем его внутреннему убеждению. Но завету этому я не последовал. Казнь двух юно­шей была слишком вопиющей нелепостью, и я боялся, что лицо, которое будет прислано меня заменить, отнесется к делу фор­мально и не захочет вступить в пререкание с генерал-губерна­тором, требовавшим предания суду всех трех обвиняемых. Поэтому я сконструировал обвинение так, что убийство было задумано и организовано совместно братьями Иоссельсонами и Фридлендером, но осуществлено было только последним. Соучастники, не бывшие на месте преступления, наказывались на одну степень ниже тех, которые его совершили, и посему Иоссельсоны подвергнуты смертной казни быть не могли. Им грозила бессрочная каторга, но жизнь была бы спасена.
Мой расчет, что докладывавший генерал-губернатору граж­данский прокурор не станет углубляться в конструкцию обви­нительного пункта, оказался правильным, и подписанный гене­ралом Меллером приказ о предании военному суду имел точную редакцию моего обвинения.
Радость успеха была, однако, преждевременной. Прочитав приказ, Кошелев, конечно, сразу понял смысл сделанного мною хода. Он явился к генералу Меллеру и заявил, что я его обма­нул. Вызванный прокурор-докладчик, перечитав доложенный им обвинительный вывод, согласился, что возможность повесить Иоссельсонов им исключается. Отменить собственный приказ Меллер не захотел, и тогда Кошелев предложил ему изъять все дело из Митавского суда и передать в Рижский. Со свойст­венным ему цинизмом он при этом не отрицал, что хотя суд и не вправе признать Иоссельсонов виновными в более тяжком преступлении, чем то, в котором они обвиняются, но повешены они все-таки будут, а ответственность за это он берет лично на себя.
Прокурором в Рижском суде был полковник Хабалов. В Лат­вии, вероятно, еще и теперь живы сотни людей, спасенные им от кошелевской виселицы и с благодарностью вспоминающие этого мужественного человека.
После удаления Хабалова из Прибалтийского края генерал- губернатор Меллер вместе с Кошелевым преследовали его доно­сами, не стесняясь намекать в них на большие суммы, которыми, по слухам, оплачивалась его стойкость. Даже Государю Меллер докладывал о вредной деятельности Хабалова, но по рассказу присутствовавшего при этом военного министра Редигера, Николай II, молча выслушав доклад, перевел разговор на дру­гую тему.
За день до заседания я приехал в Ригу, чтобы ознакомить Хабалова с подробностями дела. Защитниками выступали: петербургский адвокат Зарудный и рижский Шабловский…
Основываясь на моем обвинительном акте, Хабалов под­черкнул в своей речи, что перейти меру предъявленного обвине­ния суд права не имеет. Защита просила о полном оправдании Иоссельсонов.
Совещание суда длилось не более 20 минут. Эта быстрота, свидетельствовавшая о заранее заготовленном решении, и усво­енная Кошелевым манера читать свои смертные приговоры, сразу позволили предугадать исход дела.
Генерал снял свое пенсне, достал носовой платок, протер им стекла и мягким голосом стал читать. Перед заключительной фразой он сделал небольшую паузу и прочитал: «...признал ви­новными и приговорил к смертной казни через расстреляние».
Старший Иоссельсон выслушал приговор спокойно, с млад­шим сделался обморок.
Тотчас были посланы две телеграммы: Хабаловым — Глав­ному военному прокурору о том, что суд перешел меру обвинения, и защитниками — вдовствующей Императрице Марии Федо­ровне, с просьбой содействовать, чтобы генерал-губернатором были пропущены подаваемые по делу кассационная жалоба и прокурорский протест. Вдовствующая Государыня, всегда со­чувственно отзывавшаяся на обращенные к ней ходатайства, на другой же день Меллеру телеграфировала; но тот, предвидя это, с утра уехал за город, приказав расстрелять Иоссельсонов ночью, до его возвращения. На другой день, вернувшись в Ригу и найдя просьбу Императрицы, он ответил, что, к сожалению, о желании ее ему стало известно уже после приведения приговора в ис­полнение.
Расстрел происходил ранним ноябрьским утром. Когда спавших в одной камере братьев разбудили и младший стал одеваться, старший отнял у него одежду и, взяв под руку, повел на тюремный двор. От беседы с раввином он отказался. «Когда убивают разбойники, — сказал он, — то можно умереть и без покаяния». Убит он был сразу, младший же, раненый в ниж­нюю часть живота, упал и стал кричать, пока командовавший солдатами офицер не вложил ему дула револьвера в ухо и не застрелил.

Уроженец Прибалтийского края, барон Меллер-Закомельский был желателен немецкому дворянству, пока в крае была смута, которую он усмирял не только оружием, но и розгами. Произвол его в денежном отношении был менее желателен, а потому с наступлением спокойствия немецкое дворянство через своих представителей при дворе потребовало его удаления. Меллер был отозван и назначен членом Государственного совета.
Впоследствии, когда в Чрезвычайной следственной комис­сии мне пришлось познакомиться с архивом министра юстиции Щегловитова, я, между прочим, нашел в нем переписку о воз­буждении против Меллера уголовного преследования. Исхлопо­тав Высочайшее разрешение на продажу одного майоратного имения, барон по секретному соглашению с перекупщиком показал в купчей крепости продажную сумму на 210000 рублей менее им действительно полученной, и эту сумму не внес в непри­косновенный майоратный капитал, а присвоил ее себе. Узнав об этом, правопреемники барона возбудили уголовное дело, и члену Государственного совета барону Меллер-Закомельскому было предъявлено обвинение в мошенничестве и утайке крепостных пошлин.
Министр юстиции Щегловитов в докладе Государю предлагал ввиду заслуг Меллера уголовное преследование против него пре­кратить, с тем, однако, чтобы он внес утаенные 210 000 рублей майоратный капитал и уплатил крепостные пошлины. Указыва­лось в этом докладе также на несоответствие поступка Меллера высокому званию члена Государственного Совета.
Государь с министром не согласился и приказал все дело прекратить без всяких условий и последствий.
Создавшиеся делом Иоссельсонов отношения с генерал-губернатором делали мое дальнейшее пребывание в Балтийском крае невозможным, но мер к изменению положения вещей мне принимать не пришлось, так как на другой день после казни обвиняемых я получил предписание выехать из пределов края с первым отходящим поездом.
Военный суд пользовался правом независимости и генерал- губернатору не подчинялся. Данное мне предписание было поэтому незаконным, а способ, которым предлагалось это осу­ществить, кроме того, и неприличным.
Я надел мундир и поехал к Меллеру во дворец. Служебный прием уже окончился, и я просил принять меня в экстренном порядке. Ушедший с докладом дежурный чиновник скоро вер­нулся и сообщил, что генерал-губернатор отдыхает, и будить его он не решается.
«А Вы слышали, полковник, — сказал он, — что недавно один священник приходил жаловаться, так его высекли. Ведь в известном возрасте и положении легче бывает молча снести такого рода неприятность, чем разгласить ее жалобой».
Я, конечно, не допускал и мысли, что чиновник получил поручение напомнить мне о постигшей священника «неприят­ности». Но на всякий случай все же счел более целесообразным губернаторского сна не тревожить и из вотчины его выехать безотлагательно.
...
Юридически я был прав, и мой начальник, прокурор генерал Корейво, разделяя мою точку зрения, предложил ее министру Макарову. В ответ он услышал приблизительно то же, что говорил на Ви­ленском процессе Мясоедов: «Мы, — сказал министр, — затрачи­ваем массу труда и денег на изъятие революционных элементов, а Вы занимаетесь тонкими юридическими анализами». Получа­лось, как в одном из рассказов Горбунова: «Я тебе говорю, а ты меня законом тычешь».

В Петербурге жил и пользовался большой популярностью оборотистый банкир и спекулянт Дмитрий Рубинштейн. В кутя­щих кругах веселящийся молодежи и внезапно разбогатевших «nouveaux riches» его знали решительно все и фамильярно именовали «Митькой».
В 1916 году Рубинштейн был внезапно арестован и во избе­жание вмешательства его богатых, а иногда и знатных прия­телей, отвезен в Псков и там посажен в тюрьму. Этой нео­жиданной неприятностью, облетевшей Петербург с быстротою молнии, он был, по-видимому, обязан своему собутыльнику, сообщившему военным властям следующее сенсационное изве­стие: во время войны артиллерийский капитан Кутевой изобрел новую пулю, обладающую какими-то особенными баллисти­ческими свойствами. Получив путем подкупа образец этой пули, Рубинштейн обделал ее в золотую оправу и, привесив в качестве брелока к своей часовой цепочке, беспрепятственно перевез в Стокгольм. Там пуля была продана германскому агенту, а несколько недель спустя ее стали извлекать из ран наших солдат.
К этому доносу, ставшему краеугольным камнем обвинения Рубинштейна в предательстве, было затем пристегнуто другое, еще более фантастическое. В расследовании генерала Батюшина имелась карта полесских железных дорог, вдоль которых цвет­ным карандашом были отмечены огромные лесные площади, будто бы купленные Рубинштейном через подставных лиц, еще до войны. В этих лесах по указанию германского генеральского штаба Рубинштейном были проведены дороги, направляющиеся либо к водным переправам, либо к узловым станциям железных дорог. Этой, сделанной еще будто бы до войны, предварительной работой и объяснялся быстрый и успешный захват немцами всей губернии.
Казалось, одного здравого смысла было совершенно доста­точно для понимания, что если по извлеченным у наших раненых пулям представлялось возможным определить, что неприятель стреляет образцом Кутевого, то какая же надобность была нем­цам покупать у Рубинштейна тот «брелок», который мы сами посылали им в несметном количестве и притом совершенно бесплатно? Если сведения о скупке Рубинштейном до войны целых земельных площадей оказывалось невозможным проверить ввиду захвата всей этой местности немцами, то спрашивается, на чем же эти сведения основывались? И, несмотря на такие до очевидности простые соображения, для расследования этих анекдотов была составлена целая комиссия с генералом Батюшиным во главе. Комиссия эта проработала почти год и собрала обвинительный материал в несколько томов.

Таких лиц, как следователи Матвеев, Кочубинский, прокурор Жижин, жандармский полковник Заварницкий и ротмистр Фиотин, которые ради повышения по службе или получения вне очереди ордена создавали дела, оканчивавшиеся для их жертв виселицей и только в редких случаях каторгой, — было множе­ство. Злоупотребления военно-полевыми судами, эти дела рас­сматривавшими, были такие, что Временное правительство ока­залось вынужденным законом 13 июня 1917 года предоставить право всем осужденным ими лицам и их родственникам просить о пересмотре этих дел.




Tags: Николай II, Рокомпот
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments