Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Category:

Геннадий Соболев о Брестском мире. Часть I

Из книги Геннадия Соболева "Тайна «немецкого золота»".

27 ноября 1917 г. Верховное главнокомандование Германии дало согласие на ведение официальных переговоров о мире с представителями Советской власти. Начало переговоров было назначено на 2 декабря 1917 г. Со своей стороны Советское правительство в своем заявлении от 15(28) ноября 1917 г. предупредило, что в случае отказа Франции, Великобритании, Италии, США, Бельгии, Сербии, Румынии, Японии и Китая присоединиться к переговорам, Россия и страны Четверного блока начнут сепаратные переговоры. Интересно, что из трехстраничного обращения Ленина и Троцкого, поступившего в Ставку Верховного главнокомандования вооруженных сил Германии, представитель МИД Лерснер передал в свое ведомство в Берлин только самую ключевую строчку: «Если же союзные народы не пришлют своих представителей, то мы будем одни вести переговоры с немцами». Союзники, как известно, на это заявление не ответили.
[Читать далее]
...
Что же касается германской военной верхушки, то она сразу же дала понять, что будет разговаривать на переговорах с большевиками с позиции силы и на языке ультиматума. 1 декабря 1917 г., буквально накануне начала переговоров о заключении перемирия между Германией и Советской Россией в воскресном выпуске «Freie Presse» было опубликовано интервью с генералами Гинденбургом и Людендорфом, этими «полубогами», как их называл Кюльман. Интервью отличалось особыми цинизмом и откровенностью. Людендорф, в частности, сказал, что он не рассматривает заявление большевиков как предложение мира. «Мы можем заключить перемирие с Россией только в том случае, если мы будем уверены, что оно будет соблюдаться, — продолжал он. — Если бы кто-нибудь сказал бы мне, что русская революция для нас — случайная удача, я бы возражал: революция в России — не случайность, а естественный и неизбежный результат нашего ведения войны… Это плод нашей победы». Столь вызывающее и откровенное заявление немецкого генерала шокировало большевистскую власть и вызвало резкие комментарии в печати ее представителей. В результате германским дипломатам пришлось поручать своему агенту Карлу Моору «сгладить враждебные выступления, вызванные этим интервью».
19 ноября (2 декабря) 1917 г. в Брест-Литовск, где находилась ставка главнокомандующего германским Восточным фронтом, прибыла советская делегация, возглавляемая А. А. Иоффе. В состав делегации входили Л. Б. Каменев, Г. Я. Сокольников, Л. М. Карахан, левые эсеры А. А. Биценко и С. Д. Масловский (Мстиславский), по одному представителю от рабочих, крестьян и армии — всего 28 человек. Место переговоров было выбрано германской стороной, и это указывало на неравноправное, подчиненное положение советской делегации. С германской стороны переговоры было поручено вести группе военных во главе с генералом Гофманом, который накануне получил от генерала Людендорфа жесткие директивы относительно требований к Советам. «Никогда не забуду первого обеда с русскими, — вспоминал впоследствии Гофман. — Я сидел между Иоффе и Сокольниковым, нынешним комиссаром финансов. Против меня сидел рабочий, которого явно смущало большое количество столового серебра. Он пробовал то одну, то другую столовую принадлежность, но вилкой пользовался исключительно для чистки зубов. Прямо напротив, рядом с принцем Гогенлоэ, сидела мадам Биценко, а рядом с нею — крестьянин, чисто русский феномен с длинными седыми кудрями и огромной дремучей бородою. Один раз вестовой не смог сдержать улыбку, когда спрошенный, какого вина ему угодно, красного или белого, он осведомился, которое крепче, и попросил крепчайшего».
На первом заседании 2 декабря Иоффе и Каменев выступили с пространными речами, в которых они изложили большевистские принципы мира, а 4 декабря контр-адмирал В. М. Альфатер от имени советской делегации зачитал «проект перемирия на всех фронтах». Он предлагал заключить всеобщее перемирие на 6 месяцев, запретить переброску войск с Восточного фронта на Западный, эвакуировать немецкие войска с Моонзундского архипелага и др. Практически все эти предложения были отвергнуты германской стороной, и советской делегации пришлось согласиться на заключение перемирия с 10 декабря 1917 г. до 7 января (по нов. ст.) 1918 г. Не было принято предложение о перенесении переговоров в Псков. Единственно, чего ей удалось добиться — это прервать переговоры на неделю. Нарком иностранных дел Л. Д. Троцкий сразу же сообщил британскому, французскому, американскому, китайскому, итальянскому, японскому, румынскому, бельгийскому и сербскому посольствам в Петрограде, что «переговоры прерваны по инициативе нашей делегации на одну неделю, чтобы дать возможность в течение этого времени информировать народы и правительства союзных стран о самом факте переговоров, об их направлении». Он призывал правительства союзных держав «определить свое отношение к мирным переговорам, т. е. свою готовность или свой отказ принять участие в переговорах о мире и, — в случае отказа, — открыто перед лицом всего человечества заявить ясно, точно и определенно, во имя каких целей народы Европы должны истекать кровью в течение четвертого года войны». Ответа опять не последовало.
...
Открывая 12(25) декабря 1917 г. Брест-Литовскую мирную конференцию, министр иностранных дел Австро-Венгрии О. Чернин от имени стран Четверного союза заявил, что они согласны немедленно заключить общий мир без насильственных территориальных присоединений и контрибуций и присоединяются к советской делегации, осуждающей продолжение войны ради завоевательных целей. Аналогичное заявление сделал и статс-секретарь иностранных дел Кюльман: «Делегации союзников полагают, что основные положения русской делегации могут быть положены в основу переговоров о мире». Однако выдвинутая ими далее оговорка — к предложению советской делегации должны присоединиться все воюющие страны — показывала, что это не более чем дипломатический маневр. Как отмечал позднее Троцкий в «Истории Октябрьской революции», «Кюльман надеялся на молчаливое соглашение с нами: он возвращает нам наши хорошие формулы, мы дадим ему возможность без протеста заполучить в распоряжение Германии провинции и народы». В ответ советская делегация предложила сделать десятидневный перерыв для того, «чтобы народы, правительства которых еще не присоединились к теперешним переговорам о всеобщем мире, получили возможность ознакомиться» с мирной программой большевиков. Такое «миротворческое» начало переговоров вызвало сильное недовольство военной верхушки Германии, от имени которой генерал Людендорф передал командованию Восточного фронта еще накануне начала переговоров довольно жестокие условия переговоров, в том числе территориального характера». 13(26) декабря генерал телеграфировал рейхсканцлеру Гертлингу: «Я должен выразить свой решительный протест против того, что мы отказались от насильственного присоединения территорий и репараций… До сих пор исправления границ входили в постоянную практику. Я дам своему представителю указание отстаивать эту точку зрения после встречи комиссии по истечении десятидневного перерыва… Я еще раз подчеркиваю, что наше военное положение не требует поспешного заключения мира с Россией. Не мы, а Россия нуждается в мире. Из переговоров создается впечатление, что не мы, а Россия является диктующей стороной. Это никак не соответствует военному положению».
Действительно, военное преимущество было на стороне Германии...
Учитывая отчаянное положение большевистского правительства внутри самой страны и его зависимость от Германии, немецкая военщина в своем стремлении использовать эти «неограниченные возможности» действовала напролом. Она заставила своих представителей на мирных переговорах в Брест-Литовске фактически дезавуировать заявление об отказе от аннексий и невозможности вывести немецкие войска с оккупированных территорий России в определенный срок. «Русские в отчаянии, собираются уезжать, — записал 27 декабря в своем дневнике О. Чернин. — Они думали, что немцы просто откажутся от оккупированных областей и предоставят их русским… Положение все ухудшается. Грозные телеграммы Гинденбурга об отказе от всего, Людендорф телефонирует через час; новые припадки гнева. Гофман очень раздражен. Кюльман, как всегда, невозмутим». Представитель советской делегации в этот день заявил, что «нельзя говорить о мире без аннексий, когда у России отнимают чуть ли не 18 губерний». 15(28) декабря советская делегация заявила, что она покидает Брест-Литовск, поскольку до этого она предполагала, что «германцы просто откажутся от всей занятой ими территории или выдадут ее большевикам». И в самом деле было отчего прийти в отчаяние — ведь главная статья предложенных условий мира гласила, что Российское правительство «принимает к сведению заявления, в которых выражена воля народов, населяющих Польшу, Литву, Курляндию и части Эстляндии, Лифляндии, об их стремлениях к полной государственной самостоятельности и выделению из Российской федерации».
Лишенные окончательно иллюзий относительно возможности заключить мир без аннексий и контрибуций Ленин и его сторонники заметались. Петроградское телеграфное агентство распространило в эти дни воззвание к немецким солдатам, в котором они призывались «не подчиняться приказам и сложить оружие». Немецкая сторона расценила это как «грубое и нетерпимое вмешательство» большевиков во внутренние дела Германии и предупредила их представителя в Стокгольме Воровского о последствиях такой политики. 17(30) декабря на совещание представителей общеармейского съезда по демобилизации армии приехали Ленин, Троцкий и Крыленко и заявили, что положение с заключением мира «почти безнадежно, так как немцы наотрез отказались признать принцип самоопределения народов; поэтому Совет народных комиссаров считает необходимым во что бы то ни стало восстановить боеспособность армии и получить возможность продолжать войну». С целью выяснения этой возможности делегатам совещания была роздана подготовленная Лениным анкета со следующими вопросами: «Возможно ли предполагать, что немцы, в случае разрыва нами немедленно мирных переговоров, при немедленном переходе в наступление их войск, способны нанести решающее поражение нам? Способны ли они взять Петроград? Можно ли опасаться, что известие о срыве мирных переговоров вызовет в армии массовое анархическое настроение и побег с фронта, или можно быть уверенным, что армия будет стойко держать фронт и после такого известия? Способна ли наша армия в боевом отношении противостоять немецкому наступлению, если оно начнется 1-го января? Если нет, то через какой срок могла бы наша армия оказать сопротивление немецкому наступлению? Могла бы наша армия в случае быстрого немецкого наступления отступать в порядке и сохраняя артиллерию и, если да, надолго ли можно было бы при таком условии задержать продвижение немцев в глубь России? Общий вывод: следует ли с точки зрения состояния армии постараться затянуть мирные переговоры или революционно резкий и немедленный срыв мирных переговоров из-за аннексионизма немцев предпочтителен как решительный твердый переход, подготавливающий почву для возможности революционной войны».
Хотя самих материалов опроса не сохранилось, об общей направленности ответов на поставленные в анкете вопросы можно судить по резолюции Совета народных комиссаров, принятой им 18(31) декабря 1917 г. по докладу Крыленко о положении на фронте и состоянии армии в связи с итогами анкетирования делегатов общеармейского съезда по демобилизации армии. В резолюции предлагались следующие меры: усиленная агитация против захватнической политики немцев, ассигнование добавочных средств на агитацию, перенесение мирных переговоров в Стокгольм, продолжать мирные переговоры и противодействовать их форсированию немцами, принять усиленные меры по укреплению боеспособности армии при сокращении ее состава, а также экстренные меры по обороне Петрограда, пропаганда и агитация за необходимость революционной войны. Что касается оценки итогов анкетирования Лениным, то, по всей видимости, они убедили его окончательно в том, что армия не в состоянии продолжать войну с Германией. Впрочем, для этого можно было и не проводить никакого анкетирования: на все эти вопросы давно ответили солдаты в окопах. Прибывший в Петроград с Северного фронта в конце декабря 1917 г. начальник штаба пехотного корпуса полковник Беловский свидетельствовал, что «никакой армии нет; товарищи спят, едят, играют в карты, ничьих приказов и распоряжений не исполняют; средства связи брошены, телеграфные и телефонные линии свалились, и даже полки не соединены со штабом дивизии; орудия брошены на позициях, заплыли грязью, занесены снегом, тут же валяются снаряды со снятыми колпачками (перелиты в ложки, подстаканники и т. п.). Немцам все это отлично известно, так как они под видом покупок забираются в наш тыл верст на 35–40 от фронта…»
В этих условиях, не имея реальной возможности выбирать, Совнарком телеграфировал 21 декабря 1917 г. (3 января 1918 г.) генералу Гофману, что считает необходимым вести переговоры о мире на нейтральной территории и предлагает их перенести в Стокгольм. Против этого предложения решительно выступил германский император и поручил Кюльману ответить советскому правительству в самой резкой форме, и в то время как немецкие представители уже не исключали, что переговоры будут разорваны, большевистское правительство приняло 4 января решение направить в Брест-Литовск для переговоров делегацию во главе с наркомом иностранных дел Троцким, высказав при этом мнение, что о переносе переговоров на нейтральную территорию стороны сумеют договориться в Брест-Литовске. Эту вынужденную уступку Вильгельм II расценил как желание большевиков спасти лицо... Сам Троцкий по этому поводу писал: «Ленин предложил мне, после первого перерыва в переговорах, отправиться в Брест-Литовск. Сама по себе перспектива переговоров с бароном Кюльманом и генералом Гофманом была мало привлекательна, но «чтобы затягивать переговоры, нужен затягиватель», как выразился Ленин».
Кюльман, напротив, был весьма удовлетворен, когда 7 января (н. ст.) в Брест-Литовск прибыла советская делегация во главе с наркомом иностранных дел: еще месяц назад он через германского посланника в Стокгольме Люциуса сообщил советской стороне, что в случае приезда на переговоры Троцкого или Ленина можно будет быстро заключить мир. Но радость статс-секретаря иностранных дел была преждевременной: Троцкий приехал заниматься пропагандой большевистской программы мира, и даже по дороге в Брест-Литовск члены советской делегации распространяли листовки против войны и капиталистов среди охранявших железнодорожный путь немецких солдат.
По приезде в Брест-Литовск Троцкий сразу же отменил совместные обеды, вряд ли уместные, как он считал, если значительная часть города была обнесена колючей проволокой с предупреждением: «Всякий русский, застигнутый здесь, будет убит на месте». Но «отменить» место переговоров главе советской делегации было не под силу. «Перенесение конференции в Стокгольм было бы для нас концом всего, потому что оно лишило бы нас возможности держать большевиков всего мира вдалеке от нее, — писал в своем дневнике министр иностранных дел Австро-Венгрии О. Чернин в день открытия переговоров 9 января 1918 г. — В таком случае стало бы неизбежно именно то, чему мы с самого начала и изо всех сил старались воспрепятствовать: поводья оказались бы вырванными из наших рук и верховодство делами перешло бы к этим элементам». Выступая 10 января на заседании мирной конференции, Троцкий произнес длинную, хорошо продуманную, рассчитанную на всю Европу речь, смысл которой однако состоял в том, что он уступил. Глава советской делегации заявил, что принимает германо-австро-венгерский ультиматум и остается в Брест-Литовске, потому что не хочет дать повода сказать, что вина за продолжение войны падает на Россию.
Это заявление одновременно означало и согласие советской делегации на переговоры о сепаратном мире с Германией, поскольку еще накануне глава немецкой делегации Кюльман, констатировав, что установленный десятидневный срок для присоединения держав Антанты к мирным переговорам уже прошел, предложил советской делегации подписать сепаратный мир. Троцкий согласился и на участие в переговорах делегации Украины, заявив, что «при полном соблюдении принципиального признания права каждой нации на самоопределение, вплоть до полного отделения», советская делегация «не видит никаких препятствий для участия украинской делегации в мирных переговорах». Троцкий также заявил о признании права на самоопределение Финляндии, Польши, Украины, Армении и прибалтийских народов, а также согласился на образование комиссии для рассмотрения территориальных и политических вопросов, иными словами — на обсуждение аннексий под видом самоопределения народов. Но когда 11 января началось конкретное обсуждение этих вопросов, то после пяти часов бесплодной дискуссии Кюльман понял, что Троцкий не собирается заключать мир, а стремится вынести из дискуссий материал для агитации, чтобы «прервать переговоры и обеспечить себе эффективный отход». В связи с этим О. Чернин записал 11 января в своем дневнике: «Сегодня утром Троцкий сделал тактическую ошибку. Он произнес целую речь в весьма повышенном тоне и временами доходил даже до резкостей, заявив, что мы играем в фальшивую игру, что стремимся к аннексиям, прикрывая их мантией права народов на самоопределение. Он говорил, что никогда не согласится на такие претензии и готов скорее уехать, чем продолжать в таком духе».
После того как на следующий день, 12 января Троцкий и Каменев вновь стали настаивать на выводе германских войск из оккупированных районов и отказались дать обязательство не вести революционной пропаганды против Германии, Кюльман телеграфировал конфиденциально канцлеру Гертлингу о том, что не верит более в «желание Троцкого вообще прийти к приемлемому миру». Кюльман не скрывал, что положение Германии «из-за этого становится все менее благоприятным, так как со стороны военных категорически отрицается принятие на себя обязательств по выводу войск даже после заключения всеобщего мира. Это конечно же дает Троцкому весьма сильное оружие».
Однако генералу Гофману надоело наблюдать за словесной битвой между Троцким и Кюльманом, и он решил положить ей конец. Как писал потом сам Гофман, «тон Троцкого с каждым днем становился все агрессивнее. Пришел день, когда я указал статс-секретарю иностранных дел Кюльману и графу Чернину, что так мы никогда не сможем достигнуть своей цели, что необходимо вернуть переговоры на практическую почву».
По предложению Гофмана немецкая сторона предложила советской делегации обсудить будущую границу новой России. По плану Гофмана от бывшей Российской империи отходили Польша, Литва, часть Латвии и острова Балтийского моря, принадлежавшие Эстонии — всего до 170 тыс. кв. км. При этом на этих территориях предусматривалось нахождение германских оккупационных войск, Троцкий назвал эти предложения скрытой формой аннексий и сразу же связался по прямому проводу с Лениным. Из состоявшегося 3(16) января 1918 г. разговора явствует, что глава советской делегации, предвидя такое развитие на переговорах, заранее направил в Петроград свой план действий, который в этом разговоре Ленин назвал «дискутабельным» и предлагал «отложить несколько его окончательное проведение, приняв последнее решение после специального заседания ЦИК…». Позднее к разговору с Троцким подключился приехавший Сталин, с которым Ленину непременно хотелось посоветоваться и после совместного обсуждения сложившейся на переговорах ситуации они обратились к Троцкому: «Просьба назначить перерыв и выехать в Питер».
Однако к этому времени не менее напряженная обстановка сложилась и в самом Петрограде, точнее говоря, внутри большевистской партии и ее руководства, многие представители которого выступали за революционную войну в поддержку мировой революции, против линии Ленина на подписание мирного договора с Германией. Чтобы убедить своих противников, Ленин выступил 8(21) января 1918 г. на совещании партийных работников с «тезисами по вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионистского мира». 21 тезис, подготовленный вождем большевистской партии специально к этому совещанию, не смог убедить его участников в необходимости немедленно заключить сепаратный мир с Германией. «Мирные переговоры в Брест-Литовске, — подчеркивалось в одном из главных тезисов, — вполне выяснили в настоящий момент, к 7.1.1918, что у германского правительства… безусловно взяла верх военная партия, которая по сути дела уже поставила России ультиматум (со дня на день следует ожидать, необходимо ждать и его формального предъявления). Позиции большинства партийных работников не поколебали ни суть германского ультиматума — либо дальнейшая война, либо аннексионистский мир, — ни размеры контрибуции в 3 миллиарда рублей, и при голосовании за ленинское предложение заключить «сепаратный аннексионистский мир» высказались только 15 человек из 63 участников этого совещания, в то время как за революционную войну голосовали 32 человека. Точка зрения — войну объявить прекращенной, армию демобилизовать, но мира не подписывать — собрала 16 голосов. Из этого видно, что даже вместе Ленин и Троцкий не получили и половины голосов видных партийных работников.
«Сепаратный аннексионистский мир» не устраивал, разумеется, по другим причинам, и командный состав русской армии, немало сделавшей для того, чтобы Россия заключила мир на достойных условиях. Ознакомившись с территориальными притязаниями Германии, генерал А. Будберг записал в дневнике 8 января 1918 г.: «Предлагаемая немцами граница отбрасывает нас на сотни лет назад и ставит Россию в невероятно невыгодное стратегическое положение, так как все главные железнодорожные узлы остаются вне этой границы, и все что сделано по постройке стратегической сети наших пограничных районов, в корне уничтожается… Прямо одурь берет от того, какой ценой расплачиваются большевики за предоставление им возможности захватить власть над Россией; ведь даже проиграй мы прямо войну, условия не были бы хуже и позорнее».
Похоже, это не особенно смущало Ленина, который, оставаясь в меньшинстве даже в Центральном Комитете своей партии, продолжал настойчиво отстаивать идею «сепаратного аннексионистского мира» с Германией, ибо лучше чем кто-либо другой понимал, что с ним связана судьба не только мировой и русской революции, но и самих большевиков. Наиболее полно Ленин аргументировал свою позицию на заседании ЦК большевиков 11(24) января 1918 г., на котором обсуждался вопрос о заключении мира. В своем выступлении он обосновывал невозможность продолжения войны из-за полного расстройства армии. «Продолжая в таких условиях войну, — говорил он, — мы необыкновенно усилим германский империализм, мир придется все равно заключать, но тогда мир будет худший, так как его будем заключать не мы. Несомненно, мир, который мы вынуждены заключать сейчас, — мир похабный, но если начнется война, то наше правительство будет сметено и мир будет заключен другим правительством». Ленин затронул и такой деликатный вопрос, как отношение германских социал-демократов к позиции большевиков на переговорах в Брест-Литовске. «В наших руках есть циркулярное письмо германских социал-демократов, — заявил он, — имеются сведения об отношении к нам двух течений центра, из которых одно считает, что мы подкуплены и что сейчас в Бресте происходит комедия с заранее распределенными ролями. Эта часть нападает на нас за перемирие. Другая часть каутскианцев заявляет, что личная честность вождей большевиков вне всякого сомнения, но что поведение большевиков является психологической загадкой. Мнения левых социал-демократов мы не знаем». Такая нейтральная формулировка позиции германских левых неслучайна: еще в декабре 1917 г. они распространили заявление, в котором отмечали, что переговоры о мире окажут разрушительное воздействие на вероятную германскую революцию, и высказались за их отмену. Хотя К. Либкнехт и не считал возможным публично критиковать вождей русской революции, в своих заметках о Брестском мире, не предназначенных для печати, он писал, что «правительство Ленина — Троцкого 1917 года стоит перед тяжелой опасностью и искушением открыть немецким штыкам путь не только в Россию, не только против русской революции, но и против западной и южноевропейской демократии». Так или иначе выбор Ленина находился в рамках «дьявольской альтернативы», а примиряющая многих точка зрения Троцкого — прекратить войну, демобилизовать армию, а мир не подписывать — была для него не более чем «интернациональная политическая демонстрация». Эту позицию поддерживали и задиристые молодые оппоненты Ленина во главе с Бухариным, который на этом заседании ЦК говорил: «…Пусть немцы нас побьют, пусть продвинутся еще на сто верст, мы заинтересованы в том, как это отразится на международном движении…». Но все они не могли соперничать в политической игре с Лениным, который, уловив общее настроение членов ЦК, в последний момент выступил с предложением всячески затягивать подписание мира, которое было принято всеми против одного, в то время как призыв к революционной войне собрал всего два голоса. За известное предложение Троцкого высказались 9 членов ЦК и 7 против.
Состоявшееся на следующий день, 12(25) января 1918 г. объединенное заседание ЦК большевиков и левых эсеров большинством голосов постановило предложить на рассмотрение открывшегося Третьего Всероссийского съезда рабочих, солдатских и крестьянских депутатов формулу «Войны не вести, мира не подписывать». На самом съезде с докладом «О войне и мире» выступал Троцкий, являвшийся автором этой формулы. После дискуссии съезд одобрил политику Совнаркома, предоставив ему самые широкие полномочия в вопросе о мире.
С этими полномочиями Троцкий сразу же выехал в Брест-Литовск, по пути в который он снова увидел безлюдные окопы и заброшенные позиции русской армии. В течение длительного времени в советской историографии была общепринятой точка зрения, согласно которой возвратившийся в конце января 1918 г. на переговоры Троцкий имел директиву Ленина и советского правительства подписать мир с Германией в случае предъявления ультиматума. Однако в последнее время высказана точка зрения, согласно которой Ленин и Троцкий действительно договорились о том, что мир будет подписан, но не после предъявления ультиматума, а после начала наступления немецких войск. Сравнительный анализ позиции Ленина и Троцкого на протяжении всего периода переговоров о заключении Брест-Литовского мирного договора, как мне представляется, не дает оснований для подобного утверждения. Троцкий на самом деле был склонен считать, что даже в случае предъявления ультиматума немецкое командование не решится немедленно начать наступление. Расхождение взглядов по этому вопросу констатировал не только Ленин, но и сам Троцкий, отмечавший позднее: «Ильич отстранился и не защищал моей позиции, когда она прошла».



Tags: Брестский мир, Бухарин, Ленин, Троцкий
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments