Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

А. Р. Раупах о крушении российской монархии

Из книги Александра-Роберта-Карла-Рихарда Робертовича фон Раупаха "Лик умирающего".
Не самодержавие как форма государственной власти погубило нашу государственность, а погубила ее общественность с ее «проклятым Богом анархизмом». В этой разрушительной работе участвовали все слои русского общества.
Одни, и притом наиболее широкие, создав свою доморощенную формулу Монроэ «Россия — для русских» (а не для россиян), желали только давить все инородное, давить так же нелепо, как давят сооруженные скифскими кочевниками в южнорусских степях туполицые каменные бабы.
Этот воинствующий национализм, уже оказавший огромное влияние на ход событий в наших западных окраинах во время первой революции в 1905 году, подробно оценивается графом Витте в его воспоминаниях.
В Царстве Польском, — пишет он, — беспорядки проявились с особенной интенсивностью и выразились как в движении крестьян, так и особенно сильно в среде рабочих. Усиленная русификация края и произвол русской бюрократии временно отодви-нули все остальные течения, разъединяющие различные классы населения, и соединили всех поляков в стремлении прежде всего освободиться от русского влияния. Разница между отдельными группами и лицами заключалась только в степени и объеме этого освобождения. Одни считали необходимым довести освобождение до образования особого царства, другие — преимущественно высшие и состоятельные классы — не шли дальше того, чтобы устранить произвол «чиновников-поповичей» и, получив одинаковые с русскими права, выйти из положения «негров». Когда в 1905 году граф Витте стал премьером, состояние Польши было таково, что пришлось весь край объявить на военном положении.
[Читать далее]
Популярный в свое время представитель Польского коло в Государственной Думе — Дмовский, не отрицая существующей в Польше анархии, сказал графу Витте приблизительно следующее: «Но кому же мы таким положением обязаны? Исключительно русским порядкам и русской культуре. Оттого все поляки желают как можно более от вас отделиться... Наши школы все заражены политической и социалистической, на соусе русского нигилизма, пропагандой. Откуда же это к нам пришло? От Вас, от Ваших школьных методов, от Ваших преподавателей, от Ваших профессоров. Наши дети чтут своих родителей, свою семью, свой язык. Наши дети преклоняются перед божественностью своей религии, перед святостью ее догматов, перед совершенством своего языка, своей культуры, своей литературы, перед своей историей, а потому самому и верят в могущество своей наци-ональности. Они верят, что „еще Полска не сгинела“. Покуда Вы не вздумали русифицировать нашу школу, наводнять ее студентами из семинаристов русских губерний и беспринципными преподавателями, предпочитавшими служение Мамоне служению Богу, — до тех пор во всех наших школах дети учились, и школы эти поддерживали в них те чувства и традиции, которые образовывают крепкую нацию, но как только Вы начали русифицировать их, Вы развратили, нигилизировали, демократизировали, систематически колебля и вытравливая из ума и сердец наших детей то, что Вы называете „Польским духом“, и взамен всего этого Вы не дали и не даете ничего, кроме русского религиозного, государственного и политического нигилизма».
Латышская революция в Прибалтийском крае в 1905 году имела, по мнению графа Витте, много причин, но главною из них он считает ту, что русская бюрократия в течение последнего десятка лет с целью русифицировать край устраняла и даже преследовала все то, что составляло культуру, созданную интеллигентным классом балтийских немцев, не вводя притом ничего взамен этой, как бы там ни было, но все же древней и развитой культуры.
Русифицирование края началось с низших латышских элементов, натравливавшихся на немецкое дворянство. Когда, однако, в результате этой политики начались «иллюминации» немецких помещичьих усадеб, превзошедшие по своим размерам все, что творилось в этом направлении в России, тогда испугавшиеся русификаторы потребовали усмирения края.
В Латвию была послана карательная экспедиция генерала Орлова, а в Эстонию — батальон, составленный из матросов. Эти матросы, содержавшиеся под арестом в Кронштадте за учиненный в Петербурге бунт, в Прибалтике проявили себя такими верными защитниками порядка, что генерал-губернатор Соллогуб через несколько дней после их прибытия в Ревель телеграфировал Витте просьбу воздействовать на капитан-лейтенанта Рихтера, «дабы он относился к своим обязанностям спокойнее и законнее, так как он казнит по собственному усмотрению, без всякого суда, и лиц, не сопротивляющихся». На телеграмме этой, представленной графом Витте Государю, последний положил резолюцию: «Ай да молодец».
Подавление латышской революции, совершавшееся с беспощадной жестокостью, в особенности при генерал-губернаторе Меллер-Закомельском, несомненно, явилось одной из главных причин той лютой ненависти, с которой латышские отряды в 1919-1920 годах уничтожали восстававшее русское население.
А сколько обид и огорчений вызвал у прибалтийцев разгром их Дерптского университета?
Профессора с европейским именем заменялись лицами, оказавшимися непригодными в России. Образцовый когда-то университет потерял более половины своих слушателей. Все, кто только мог, стали покупать свой духовный хлеб за границей.
Ненависть и злобу вызвала русификация и в Финляндии. Режим генерал-губернатора Бобрикова, упразднение финляндских войск, сражавшихся в 1877 году за интересы империи на Балканах, и приемы управления, направленные на уничтожение высокой финляндской культуры, имели своим следствием выстрел Шаумана.
Убийство генерал-губернатора Бобрикова и Мехелимовская система пассивного сопротивления побудила русское правительство изменить свою политику. Назначение генерал-губернаторами таких лиц, как Н. Герард и генерал Бекман, свидетельствовало о желании управлять краем без нарушения его конституции. Но уже при премьере Столыпине система «ущемления» вновь стала проводиться, и притом с еще большей неуклюжестью. Генерал Бекман был заменен генералом Зейном, места финляндских сенаторов заняли отставные генералы и адмиралы русской службы, не только не подготовленные к управлению краем, но часто и не знавшие его языка. Началась травля Финляндии националистической русской печатью, а Государственная Дума приняла закон, подчинявший Финляндию по целому ряду вопросов общеимперскому законодательству.
Вся взятая властью линия поведения не оставляла уже никакого сомнения в стремлении ее совершенно упразднить конституцию страны.
Вот эта-то политика обрусения и вызвала у финляндцев ненависть ко всему русскому, которую, к сожалению, будут носить в себе еще не одно из грядущих поколений. А между тем нет никаких сомнений, что этого могло бы и не быть. Финляндцы долго не забывают причиненных им огорчений, но ведь зато они хорошо помнят и сделанное им добро.
В 1921 году, когда вся Россия голодала и бывшие генерал-губернаторы Герард и Бекман нищенствовали там в буквальном смысле этого слова, финляндское правительство добилось разрешения большевиков на выезд этих лиц русского подданства в Финляндию. Обутые и одетые с ног до головы, оба они и их жены были помещены в санаторию, где в условиях полного комфорта жили на средства финляндского народа до своей смерти.
Обратив самодержца «российского» в самодержца «русского», наша общественность сделала его носителем политики «обрусения» и тем создала ненависть и отвращение к нему. В мирное время эти чувства поневоле скрывались, но как только вспыхнула война, так все окраины решительно повернулись спиной и к России, и к ее самодержцу.
Идеи панславизма и обрусения, пишет А. Салтыков в своей книге «Две России», «омертвили в несколько десятилетий всю живую ткань империи, уничтожили огромную когда-то силу ее сопротивления, перепутали и ослабили до чрезвычайности ее внутренние и внешние традиции».
Другие слои той же общественности, объявив самодержавие «проклятым режимом» и «национальным позором», в течение десятилетий всячески дискредитировали его и убили в широких массах живую любовь к своему монарху. Третьи, наконец, пользуясь несчастными свойствами характера последнего Царя, из своекорыстных побуждений окружали его всякого рода распутинцами, потворствовали его слабостям и поощряли его мистические нелепости.
Под этими тлетворными влияниями самодержавие утратило свой жизненный инстинкт, потеряло свой прежде никогда не изменявший ему государственный разум и стало той самодержавной формой без внутреннего содержания, носителем которой был Николай II.
Едва ли в истории народов найдется другой монарх, который в такой степени являлся чистейшим продуктом своего народа и вернейшим его отражением, как Николай II. Даже такая, по-видимому, случайная особенность его характера, как безволие, оказалась той доминирующей над всем чертой русского коллектива, которая обусловила весь ход нашей революции и определила всю последовавшую за нею историческую судьбу нашего отечества.
Когда созерцание этого миниатюрного портрета собственной беспомощности всех в достаточной степени утомило, тогда от этого портрета стали отворачиваться. Вначале ушли либералы, потом помещики и промышленники, за ними правые, потом бюрократия, наконец, члены собственной Императорской фамилии.
«Я один, — писал Николай II в своем дневнике, — кругом предательство и измена».
Пустота, образовавшаяся вокруг последнего самодержца уже с 1905 года, сама по себе едва ли привела к династическому кризису.
Фактором, сделавшим эту пустоту причиной падения трона, стала война.
Не только широкие массы, но и интеллигентные люди не понимали ни цели войны, ни ее необходимости. Милюков, правда, говорил о невозможности для нас отказаться от «самого крупного приза войны» (Константинополь и проливы) и даже, кажется, искренне верил, что этот приз нам когда-нибудь дадут, но для среднего человека война эта была и остается до сих пор чуждой и непонятной.
Будь она счастливой, тогда создаваемый победами подъем захлестнул бы, вероятно, всякие вопросы и обратил бы эти победы в цель войны, но она была неудачной, даже катастрофически неудачной, а потому первоначальный подъем общественного настроения быстро упал, и вместо «единения» наступило и скоро созрело «разъединение».
Осенью 1916 года общая подавленность стала усугубляться нараставшим упадком хозяйственной жизни страны. Экономика ее не выдержала снятия с земли миллионов людей и отрыва других миллионов от обычного труда.
По собранным Чрезвычайной следственной комиссией сводкам Петербургского охранного отделения, составленным из донесений его провинциальных агентов, постепенно нараставшее расстройство тыла, то есть, иначе говоря, всей страны, достигло к началу 1917 года чудовищных размеров.
Создалась целая армия «героев тыла», которые мародерничали во всех отраслях жизни страны: в торговой, промышленной и общественно-политической. Захватившая низших агентов власти вакханалия хищения, взяточничества и спекуляции вызвала неравномерное распределение продуктов питания и первой необходимости, и, как следствие этого, прогрессирующую дороговизну. В то же время, непривычные к деньгам, легко разбогатев-шие «nouveaux-riches» проигрывали огромные суммы в игорных домах, наполняли театры и увеселительные заведения и устраивали попойки и безумные кутежи в ресторанах. И все это делалось совершенно открыто на глазах голодающей улицы. Между тем, тяжелое положение этой улицы неизменно прогрессировало, ибо если заработок рабочего увеличивался на 100%, то продукты дорожали на 300%.
В январе 1917 года московские банкиры на одном из своих совещаний дали, между прочим, картину того хаоса, в котором находился внутренний рынок страны. По их словам, «на рынке произошла „мировая катастрофа“. Производство товаров, ничем и никем не контролируемое, вызывалось не спросом, а единственно желанием нажить в короткий срок большие барыши. Рынок пришел в состояние „бешенства“. Никто не слушает разумного голоса, спеша поскорее разбогатеть и забывая, что завтра ему самому придется страдать от той же дороговизны».
В деревнях и на провинциальных рынках дело обстояло еще хуже, чем в губернских городах и столицах. Крестьяне, запуганные реквизициями и вмешательством полиции в их торговые сделки, не хотят продавать хлеб и припасы, боясь, что им будут платить по таксе, и не веря, что расценка будет справедливая. За крестьянами хлеб стали припрятывать помещики, а за ними — ожидавшие повышения цен перекупщики. В результате цены безумно росли, а продукты исчезали. Невозможность добыть за деньги многие продукты питания и первой необходимости, трата времени на простой в очередях и усилившиеся заболевания на почве недоедания, — все это подготавливало массу к самым диким эксцессам голодного бунта. Все эти явления вместе с катастрофичностью войны и вызвали ту общую усталость, которая и являлась первопричиной тяжелого болезненного состояния внутренней жизни огромного государственного организма.
Доклады охранного отделения подчеркивают, что все слои общества и даже такие круги, которые никогда и ничем не выражали раньше своего недовольства (например, некоторые круги гвардейских офицеров), стали проявлять озлобленность и оппозиционность.
Обстоятельство это представлялось тем более опасным, что военные неудачи, задевая народное самолюбие, исключали для правительства всякую возможность прекращения войны.
Поиски людей, способных избавить изнемогавшую в борьбе страну от окончательного истощения, не дали и не могли, конечно, дать никаких результатов, и все глубокомыслие сменявшихся министров оказалось бессильным в борьбе со стихийной разрухой.
Вот тогда-то правящий аппарат и стал проявлять ту растерянность, беспомощность и шатание, которые, будучи в действительности последствием общего народного недуга, принимались, однако, массами за причину его. Такому убеждению немало, конечно, содействовали особенности характера Николая II и бездарность его министров, но можно с уверенностью сказать, что если бы в положении покойного царя оказался сам Александр Македонский, а его министром был бы сам Ллойд-Джордж, то и тогда сущность событий осталась бы неизменной.
Одно из двух: или надо было немедленно прекратить войну, или отыскать средства, при помощи которых у народа нашлось бы достаточно сил и мужества переносить все лишения и сохранить притом дисциплину и порядок.
Оба эти пути, будучи политической необходимостью, являлись психологической невозможностью.
Нет в русском языке, кажется, таких сильных прилагательных, которыми политические деятели, журналисты и ораторы в первые месяцы революции не сопровождали бы слово «самодержавие». Проклятый режим, позорная деспотия, ненавистный царизм, азиатская власть, темное бесовское царство — так определялась передовыми русскими людьми павшая власть. Талантливый и безупречный во всех отношениях человек князь Е. Трубецкой писал, что революция смыла, наконец, национальный позор, и что «бывают революции буржуазные, бывают и пролетарские, но „революции национальной“ в таком широком значении, как нынешняя революция, доселе еще не было на свете. Все участвовали в этой революции, все ее делали, и пролетариат, и войско, и буржуазия, даже дворянство, не исключая дворянства объединенного, все вообще живые силы страны. Это революция народная, русская, в высшем значении этого слова. Кучка негодяев, управлявшая Россией, собрала против себя всю Россию, и старая власть упала, как созревший плод, упала потому, что она захотела быть выразительницей того чистого самодержавия, которое ни на кого не опирается».
Далее князь Е. Трубецкой благодарит Государственную Думу, русские войска, рабочих и избранный ими Совет рабочих и солдатских депутатов. «Молниеносная революция, — пишет он, — пронеслась, как очистительная гроза, уничтожив внутренний гнойник, заражавший все национальное тело и являвшийся источником всеобщей деморализации».
Однако, вопреки всеобщему ликованию по поводу свержения самодержавной деспотии с ее позорящими нацию приемами управления, весь дальнейший процесс революции оказался ничем иным, как безудержным, чисто стихийным возвращением к тем порядкам, которые только что были отвергнуты.
Смертная казнь, административные высылки, внесудебные аресты, цензура, военное положение в местностях и городах, усиленная охрана, политический сыск, словом все то, что определялось как позор самодержавия, как проклятие старого режима, как наследие ненавистного деспотизма и на свержение чего поднялся как один человек весь «свободный» русский народ, все это было восстановлено еще при Временном правительстве А. Ф. Керенского…
Этот своеобразный политический ренессанс закончился тем, что сам русский народ уже без губернаторов, исправников и помещиков восстановил давно отброшенную Николаем II порку. И что замечательнее всего — это то, что массовая порка эта не только не поощрялась, но и, как видно из советских газет, жестоко преследовалась большевиками. Не очевидно ли, что опиралась она единственно и исключительно на общественное признание ее необходимости, притом, не только со стороны тех, кто порол, но и тех, кого пороли.
Будущий историк, несомненно, будет поражаться той всеобщей слепоте, которая мешала даже умным и политически образованным людям распознавать существо происходящих событий. Стране, где 80% населения не знало азбуки, навязывали «парламентаризм по английскому образцу» и распространяли убеждение, что если заставить Царя дать ответственное министерство, то не только прекратятся дороговизна и недостаток продуктов, но и вообще все дела пойдут превосходно. Только непростительным легкомыслием, обусловленным стремлением принять желаемое за сущее, можно объяснить эту непонятную слепоту, ибо ведь нет более слепых людей, чем те, которые не хотят видеть, и нет более непонятливых, чем те, которые не желают понимать.
Либеральные шалуны наши не желали, а, может быть, и не могли понять, что в условиях нашей государственности все те прекрасные вещи, которые объединялись словами: «завое-вания революции», были так же нелепы, как нелепы цилиндр и сшитый у лондонского портного фрак на русском мужике из поволжских черноземных степей. Костюм хорош, слов нет, только одно — неподходящий.
Творцы нашей революции упустили из виду ту непреложную истину, что прочен только тот порядок, который является выражением назревших народных потребностей, вырабатываемых жизнью, бытом и слагавшийся из врожденных племенных черт. Всякое государственное творчество, даже самое гениальное — ничто, если только оно не опирается на традиции и историческое прошлое народа.
В марте 1917 года самодержавие умерло, но что родила страна на его место? Ничего, ибо ничем она не беременела. В ней были хаос и разложение.

Tags: Временное правительство, Латвия, Национализм, Николай II, Образование, Первая мировая, Польша, Революция, Репрессии, Рокомпот, Россия, Февральская революция, Финляндия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments