Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

А. Р. Раупах о гражданской войне. Часть III: Добровольческая армия (начало)

Из книги Александра-Роберта-Карла-Рихарда Робертовича фон Раупаха "Лик умирающего".
 
Кадры этой армии решено было создать по принципу добровольчества, и в торжественном воззвании бывшие главнокомандующие призвали всю Россию подняться «всенародным ополчением» для свержения немецко-большевицкого ига. Но прозелиты, объехавшие с этим воззва­нием все доступные города и местечки, успеха не имели. Число завербованных ими воинов добровольцев было ничтожно. На Кавказских курортах, сообщал генерал Эрдели, было множе­ство преимущественно гвардейских офицеров, из них не отклик­нулся ни один. В самом большом городе края, Ростове, все кафе и панели были полны молодыми и здоровыми офицерами, но только единицы пошли на призыв своих бывших главнокоман­дующих. Донское офицерство, в несколько тысяч человек, вовсе уклонилось от борьбы.
«Всенародного ополчения не вышло», — скорбит генерал Деникин. «Отозвались офицеры, юнкера, учащаяся молодежь и очень, очень мало прочих городских и земских русских людей». Буржуазия проявила полнейшее равнодушие, и в конце концов из трехсоттысячного корпуса офицеров и миллионной буржуа­зии в армию поступали только дети...
Молодая армия оказалась рожденной с глубоким органи­ческим пороком: она была «классовой».
К январю месяцу 1918 года бывший Верховный Главноко­мандующий многомиллионной русской армии генерал Корни­лов располагал отрядом в три-четыре тысячи человек, все роды оружия которого состояли из офицеров, учащейся молодежи и юнкеров.
Создание этой миниатюрной армии сопровождалось огром­ной трудностью. Не было вооружения, боевых припасов, не было обоза, кухонь, теплых вещей, сапог. Офицеры несли службу рядовых в условиях крайней материальной необеспеченности. В донских войсковых складах хранились, правда, огромные запасы, но получить их оттуда иначе как путем кражи или под­купа было совершенно невозможно, а казачьи аппетиты были огромны, и денег для удовлетворения их не имелось. От богатейшей ростовской плутократии и буржуазии с трудом удалось получить два миллиона рублей. Денежная Москва ограничилась обещанием отдать «все» для спасения родины. Это «все» выра­зилось в сумме около восьмиста тысяч рублей, присланных в два приема, дальше этого Москва не пошла. Только Вологда в лице проживавших там дипломатических агентов союзников при­слала генералу Алексееву десять миллионов рублей.
[Читать далее]Весь состав армии оплачивался нищенским содержанием, а первое время получал только паек. Трудно было и с артилле­рией. Два орудия удалось раздобыть от комитета для отдания почестей на похоронах. Одну батарею купил за пять тысяч руб­лей полковник Симановский, догадавшийся споить вернув­шихся с фронта казаков-артиллеристов.
Встретились затруднения и в других областях, а между тем съехавшиеся со всех концов России в Новочеркасск русские об­щественные деятели обвиняли генерала Каледина в медленности и настоятельно требовали скорейшего освобождения России от красного засилья.
— А вы что сделали? — ответил им Каледин. — Я лично отдаю Родине свои силы, не пожалею и жизни, но весь вопрос в том, имеем ли мы право выступать сейчас и можем ли мы рассчиты­вать на широкое народное движение. Развал общий. Русская общественность прячется где-то на задворках, не смея возвысить своего голоса против большевиков.
27 января 1918 года генерал Каледин, собрав правительство, сообщил, что для защиты от большевиков во всей области наш­лось только 147 штыков. «Положение наше, — сказал он, — безнадежно. Население нас не только не поддерживает, но наст­роено враждебно. Сил у нас нет, и сопротивление бесполезно»…
Добровольцы, пишет генерал Деникин, встречали всеобщее равнодушие, в народе вражду. Они были оборваны, мерзли и голодали, видя, как беснуется и веселится богатейший Ростов. Напор на него большевиков сдерживали несколько сот офице­ров, юнкеров, гимназистов и кадет, а панели и кафе города были полны здоровыми офицерами, не поступавшими в армию.
После взятия Ростова большевиками их комиссар Колюжный жаловался на страшное обременение работой: тысячи офицеров являлись к нему с заявлением, «что они не были в Доброволь­ческой армии».
При полном отсутствии помощи со стороны населения даль­нейшие пребывание Добровольческой армии на территории донских казаков стало невозможным, и генерал Корнилов решил уходить в Кубанскую область…
Не океан земли и не страх перед врагом смущают Дроздовского. Его огорчает «отсутствие энергии, апа­тия, мягкотелость, моральное ничтожество среды, бесталанность и нерешительность верхов, предназначенных судьбой к води­тельству». «Все это, — пишет он, — губит всякое начинание и налагает на все печать могилы».
Огромный по численности Румынский фронт дал всего около 900 добровольцев офицеров. Одесса, в которой насчитывалось до 15 000 офицеров, не прислала ни одного, а командовавший фронтом генерал Щербачев, руководствуясь политическими соображениями, освободил добровольцев от данных ими обязательств и приказал отряд распустить.

…генерал Деникин перешел к принципу обязательной службы. Во всех занимаемых им тер­риториях офицерство и все военнообязанное население должно было мобилизоваться.
Необходимая реформа эта коренным образом изменила харак­тер не только армии, но и всей борьбы. Увеличившуюся во много раз армию военное командование не сумело ни организо­вать, ни уберечь от распада, а пополнение рядов по набору обратило героический период борьбы в борьбу по принуждению, по повинности.
Бестолковость, то есть полное отсутствие системы и порядка, красной нитью проходящие через всю деятельность военного и правительственного аппаратов генерала Деникина, сказались тотчас же, как только сложное дело мобилизации потребовало некоторых организационных способностей.
«Мобилизовали без конца, — пишет член правительства, про­фессор Соколов. — Мобилизовали беженцев, студентов, фельд­шериц и просто всех жителей до сорокавосьмилетнего возраста. Воспрещали выезд из городов, устраивали облавы, но вялость правительственного аппарата и массовые злоупотребления не позволяли ни провести как следует мобилизацию, ни толково использовать собранный человеческий материал».
Не удалась также и другая, еще более важная задача: заго­товление на своей территории предметов снабжения. «Вслед­ствие этого, — пишет помощник Главнокомандующего, генерал Лукомский, — войсковым частям приходилось прибегать к рек­визициям. Захваченное ими у населения имущество считалось военной добычей, и после пополнения собственных запасов посылалось в тыл для товарообмена, причем лица, этим зани­мавшиеся, конечно, старались обогатиться сами». По словам члена деникинского правительства профессора Соколова, реали­зация военной добычи была главным источником средств армии и представляла в сущности не что иное, как самый откровенный грабеж. Безнаказанность и беспрепятственное ограбление жите­лей стало правилом, и в этом ограблении принимали участие лица всех рангов и положений. Правительство все чаще и чаще стало получать сведения о громадных капиталах, скоплявшихся в отдельных руках и у целых войсковых частей. Рассказывали, говорит профессор, об имуществе полков, которое загромождало целые поездные составы, и в минуту неудач части на фронтах думали прежде всего о спасении своего добра, а поезда с вой­сковым имуществом тормозили и нарушали всякую плано­мерную эвакуацию. Как-то зимою один из весьма популярных военных начальников следовал на отдых со своими «ребятами». Это был поезд-гигант из многих десятков вагонов, груженный мануфактурой, сахаром и разными другими припасами. На время им забит был весь путь. Когда вследствие царившего хаоса состояние армии стало катастрофическим и разутых и раздетых солдат оказалось невозможно снабдить теплыми вещами, тогда пошли толки о необходимости, по примеру большевиков, рекви­зировать всю теплую одежду у буржуев. Члены деникинского правительства энергично взывали к «большевицким методам», и на замечание одного из них, что, уж если прибегать к большевицкому способу действия, то полностью, включая и угрозу «стенкой», некоторые члены твердо сказали, что да, надо при­менять и «стенку».
Вслед за Корниловым, Марковым, Дроздовским, Алексеевым сошло в могилу и большинство других идейных борцов. Ими и ограничивались все лучшие элементы нашей общественности, все то благородное, что она могла дать, и в созданной по прин­ципу общей мобилизации новой армии не было уже ни идеоло­гии добровольцев, ни их жертвенности, ни железной дисциплины. Это было скопище русских обывателей, малодушное, своеко­рыстное, берегущее свою шкуру стадо. К тому же необходимость как можно скорее усилить армию новыми частями исключала возможность длительной и прочной выучки, и не сколоченные, со слабой боеспособностью части несли огромную убыль дезертирами и пленными.
Уже в конце 1918 года атаман Донского Войска, генерал Крас­нов докладывал: «Прекрасно вооруженные, снабженные пуле­метами и пушками наши отряды уходят без боя в глубь страны, оставляя хутора и станции на поручение врагу. Фронт заболел большевизмом».
Разбросанные на огромной территории отряды прежде всего рассчитывались с крестьянами, жгли их дома, насиловали женщин, уводили скот и беспощадно грабили. Но и в городах воровство шло повально. Доставлявшееся союзниками обмунди­рование, пишет главнокомандующий Деникин, по пути на фронт расхищалось, а те из этих предметов, которые доходили до строевых солдат, открыто продавались ими, и, несмотря на стро­жайшие меры, английские фирменные вещи всегда можно было в изобилии видеть на городских базарах и в деревнях.
Казак, говорит генерал Деникин, возвращался с похода нагру­женный так, что ни его, ни лошади не видать, а на другой день идет в поход в одной рваной рубашке. Генерал Мамонтов вызвал общее ликование своей телеграммой: «Посылаем привет. Везем родным и друзьям богатые подарки, донской казне 60 миллио­нов рублей, на украшение церквей дорогие иконы и церковную утварь».
Все это, по наблюдениям целого ряда очевидцев, являлось следствием не только одной разнузданности войск, но и полного неумения наладить дело снабжения. Нельзя себе и представить, пишет профессор Соколов, какие колоссальные запасы всякого рода обмундирования и других казенных вещей сдавали против­нику, не моргнув глазом, белые генералы в то время, когда их собственные отступавшие войска шли разутыми и раздетыми.
Вели себя белые отвратительно. Однажды, рассказывает пи­сатель Наживин, проезжавший через деревню отряд наехал на пасущихся гусей. «Те подняли головы и го-го-го. Один из офицеров распалился: «Не сметь перед русским офицером высоко головы поднимать!» — выхватил шашку и бросился рубить гусей».
Взятки не стеснялись брать нисколько, пьянствовали и хозяй­ничали у всех на глазах совершенно открыто, и если одни, как начальник штаба генерал де Роберти, попали за это под суд, то другие, как безобразник генерал Добровольский, увольня­лись под благовидным предлогом успешного завершения воз­ложенной на них задачи.
Генерал Шкуро допускал такой грабеж населения, который повлек за собой целый ряд восстаний, и когда от генерала Дени­кина потребовали мер борьбы с этим злом, он заметил: «Бо­роться — но первый, кого я должен повесить, — это генерал Шкуро. Вы согласны на это?» Последовало общее молчание, и вопрос был снят с очереди.
В день въезда командующего армией генерала Май-Маевского во взятый им у большевиков город Харьков, на вокзале для торжественной встречи были выстроены войска и собрались депутации от города, земства, университета и т. д.
«И вот, — рассказывает Наживин, — среди торжественного мол­чания подходит поезд генерала Мая. Подошел, остановился, и — ничего. Потом в открытое окно вагона вылетает пустая бутылка и, звеня, откатывается в сторону. И опять ничего. Общее недоуме­ние и растерянность. И, наконец, в раме окна появляется толстая, жирная и совершенно пьяная физиономия генерала Мая. Он тупо оглядывает всех заплывшими глазами и, обращаясь к общест­венным депутациям, по-генеральски хрипло кричит: „Здорово, корниловцы!“ И все это на глазах у всего населения и войск».
В константинопольской французской газете «Стамбул» поя­вилась статья, в которой очень жесткими словами говорили, что помогать России довольно бесполезно, ибо все, что подвозится союзниками — танки, снаряды, артиллерия, обмундирование и прочее, — исправно передается пьянствующими генералами большевикам. Какой смысл помогать? И статья оканчивалась энергичным призывом: «Довольно пьянствовать!»
В своих записках генерал барон Врангель рассказывает, что генерал Деникин, прощаясь с ним по случаю данного ему нового назначения, между прочим сказал, что командующим Кавказ­ской армией он назначил генерала Покровского, и спросил, можно ли назначить к нему начальником штаба генерала Зигеля? Честный ли Зигель человек? Получив ответ, что это в высшей степени порядочный офицер, Главнокомандующий сказал: «Ну и прекрасно, он не даст генералу Покровскому обобрать свою армию как липку». «Жутким недоумением, — замечает барон Вран­гель, — отозвались в моей душе эти слова Главнокомандующего».
«Белые генералы, — пишет генерал Деникин, — вносили эле­мент пошлости и авантюризма в общий ход кровавой и страшной борьбы за спасение России».

Отступая в центре фронта, большевики на восточной пери­ферии потеснили к югу донских казаков, а на западе, очищая Малороссию от войск Петлюры, пришли в соприкосновение с войсками союзников.
По данным помощника Главнокомандующего генерала Лукомского, соотношение боровшихся там сил было следующее: общая численность войск французов, англичан, греков и румын и действовавшей с ними русской бригады была около 30 000- 35000 человек. Силы красных не превышали 15000 и слагались из отдельных отрядов и двух полков. Несмотря на огромный перевес сил противника, красные одержали над ним ряд побед, заставив войска союзников очистить города Харьков и Николаев и отступить к Одессе.
О впечатлении, которое произвели на французов их столк­новения с советскими войсками, наш бывший военный агент в Сербии полковник генерального штаба Энкель, близко сопри­касавшийся со ставкою генерала Франше д’Эспере, писал, что, по словам французов, красные проявляли все качества, присущие первоклассным войскам, и двинутые против них танки не произ­вели никакого впечатления и, несмотря на огромные потери с их стороны, были ими захвачены.
Еще более удивляло французов, сообщает полковник Энкель, умение быстро водворять и поддерживать строжайший порядок в занимаемых ими городах. По тщательно проверенным генера­лом Франше д’Эспере данным, в Киеве после царившей там вакханалии и невероятной анархии полный порядок был восста­новлен в 24 часа.
Третьего апреля 1919 года командующий союзными войсками генерал д’Ансельм отдал приказ об эвакуации Одессы, и через два дня городом уже управляли большевики. Оккупация английскими войсками Бакинского и Батумского районов, однако, еще продолжалась, и получалось впечатление, пишет генерал Лукомский, что англичане собираются вести особую политику, поддерживая самостоятельность отделившихся от России ново­образований, а Батум как вывозной город нефти хотят сохранять как можно дольше.

В то время, когда генерал Деникин теснил большевиков своими армиями, политическое наступление на них велось из Парижа и Одессы, ставших сборными пунктами всей нашей общественной, политической и государственной элиты. Коман­дированного генералом Деникиным в Париж бывшего министра иностранных дел Сазонова там встретили весьма не сочувст­венно. Керенский выпустил манифест, требуя от демократических правительств Запада отказа от поддержки Колчака и Деникина, а «особое политическое совещание» с князем Львовым во главе противопоставило деникинской политической программе свою собственную. Между собравшимися в Париже политическими деятелями всех рангов и направлений велась беспрерывная борьба, и проводившиеся ими во французской печати взгляды и суждения вызывали среди союзников полное недоумение, заставляли их теряться среди той взаимной ненависти, непо­нимания, изветов и обличений друг друга в самых тяжелых не только политических, но и уголовных преступлениях.
В результате русские представители не допущены на мирную конференцию ни с решающим, ни даже с совещательным голо­сом, а на самой конференции было сделано предложение всем русским политическим деятелям собраться для совещания, но не в Лондоне, а на Принцевых островах.
В Одессе — другом центре бежавшей русской буржуазии и интеллигенции — одновременно создались: «Совет государствен­ного объединения», «Национальный центр», «Союз возрождения», «Совет земств и городов», «Внепартийный блок» и «Демократи­ческий фронт». Помимо этих организаций там имелись еще фракции всех других политических партий от крайних правых и до большевиков включительно. Представителям французской интервенции приходилось ежедневно выслушивать диаметрально противоположные взгляды, советы и предложения всякого рода делегаций и депутаций, из которых каждая говорила от имени русского народа или, по меньшей мере, широких слоев русской общественности.
«История антибольшевицких общественных организаций есть история русской общественности», — справедливо, замечает гене­рал Деникин. Ни одного более или менее прочного политиче­ского объединения эта общественность создать не сумела.
Правительство генерала Деникина носило название «Особое совещание» и состояло из лиц, им лично избираемых и назна­чаемых. Состав этого правительства, по словам одного из его членов, профессора Н. Соколова, был неопределенным. Общей политической физиономии оно не имело и очень скоро обросло самыми разнообразными практически неработоспособными комиссиями и комитетами. Рядом с ним в Кубанской области действовала «Краевая рада», образованная по принципу вы­борного начала. Между нею и «Особым совещанием» немед­ленно возникло «конфликтное отношение», скоро переросшее в открытый разрыв. Эта продолжавшаяся во время деятельности генерала Деникина борьба, а также вялость и пухлость всех прочих центральных управлений сделали то, что вся полити­ческая жизнь обратилась в непрекращаемую свалку мелких групп, кружков, центров и союзов, которые интриговали, подси­живали, доносили, клеветали, кого-то валили и, более всего, болтали и сплетничали. При таких условиях не только не было «хорошего управления», но не было никакого управления, и деятельность его, осуществлявшаяся массой чиновного мира, выражалась в судорожных некоординированных движениях.
С первых же дней своего существования, свидетельствует генерал Деникин, советская власть повела самую решительную борьбу с «самовластием мест». Всю административную деятель­ность она передала членам своей партии, снабженным неогра­ниченными полномочиями, но беспрекословно подчинявшимся приказаниям центра. Этому разумному примеру вождь белой армии не последовал, и местная власть на огромном простран­стве, занятом его войсками, территории была вручена уцелевшим остаткам царской администрации, старым земским начальникам, воскресшим приставам и вернувшимся помещикам. Эти люди стали управлять старыми способами, исходившими прежде всего из желания перевешать как можно больше «серой скотинки» за все то, чего она их лишила. Наезжая в качестве царьков, пишут очевидцы Г. Раковский и И. Наживин, эти люди кормились сами и старались подкормить отощавших помещиков, которые при их поддержке и содействии государственной стражи отнимали у крестьян скот и другое имущество, пороли их, совершали над ними самые грубые насилия и очень скоро подняли все население на дыбы. В короткое время их хозяйничанья богатейший хлеб­ный район стал испытывать острый недостаток в хлебе, а мирового значения угольные копи оказались неспособными вырабатывать уголь в количестве, достаточном для поддержания местного желез­нодорожного транспорта. Ужасное состояние администрации сводило на нет все громкие слова о законности, праве и порядке.
Административное банкротство было полное, и если старую власть не любили, то новую ненавидели. Население видело, как под прикрытием высоких лозунгов тысячи грозных и жадных рук тянулись к власти. Кому же, спрашивается, могла прийти охота ценой собственной жизни поддерживать это жадное стадо и доставлять ему жирную кормежку? Вера в самую идею новой власти была народом утеряна, и, выкопав из земли запрятанные туда винтовки и пулеметы, крестьяне обратили их против белых. Начались восстания, которые, распространяясь с быстротой пожара, охватили всю огромную территорию между Днепром и Азовским морем, и в тылу генерала Деникина стали хозяйни­чать бесчисленные банды и партизанские отряды вроде знаме­нитого батьки Махно.
Все это видел и знал генерал Деникин, все это в существен­ных чертах сам подтвердил в своих «Очерках», и тем не менее, на часто слышанный им приговор, что народ встречал белых с радостью на коленях, а провожал с проклятиями на коленях, генерал с негодованием возражает: «С проклятьем! Не потому ли, что мы уходили, оставляя народ лицом к лицу с советской властью».
Тут весь генерал Деникин: «А все-таки Дульцинея прекрас­нейшая из женщин!».





Tags: Белые, Белый террор, Гражданская война, Деникин, Интервенция, Красная Армия, Красные, Крестьяне
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments