Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

А. Р. Раупах о гражданской войне. Часть IV: Добровольческая армия (окончание)

Из книги Александра-Роберта-Карла-Рихарда Робертовича фон Раупаха "Лик умирающего".

Наряду с распространившимся в тылу Деникина крестьян­скими восстаниями настойчиво стали проявлять стремление к отпадению и окраины. Весь юг России представлял пеструю мозаику новых государственных образований.
Украинская директория объявила самостоятельность Мало­россии и заняла предводительствуемыми Петлюрой отрядами Харьков, Одессу, Киев и другие города. Крым стал самостоятель­ным со времени прихода туда немцев. Закавказье распалось на три независимые республики: Грузию, Азербайджан и Арме­нию. Донская и Кубанская казачьи области также добивались полной самостоятельности, и генерал Краснов объявил, что «на земле войска Донского не должно помещаться ни одно из учреждений общерусских». «Мы незаметно меняемся ролями с большевиками», — писал помощнику Главнокомандующего генералу Лукомскому один из его корреспондентов. — Последние стали мощными „собирателями земли русской“ и покоряют под нози всю бывшую империю, а мы вынуждены поощрять само­стийности».
По мере успешного продвижения белой армии под крыло ее стала стекаться вся бежавшая от большевиков буржуазия. Бывшие губернаторы и бюрократы, помещики, торговая и фи­нансовая знать, интеллигенция и масса рядового обывателя — все это оседало на отвоеванных белыми землях и устраивалось в занятых ими городах. «Это были люди, - пишет А. Суворин, — которых революция лишила их привилегированного и сытого положения, и оттого идейность сводилась к уничтожению большевиков и восстановлению порядка, то есть возможности преж­него благополучия».
Эта буржуазия, цепко облеплявшая деникинских генералов и офицеров, вела их к верному поражению старыми проторен­ными путями. Революцию она отрицала начисто и думала только об одном: использовать обстановку, чтобы вернуть старую и сытую и спокойную жизнь. Как и сам генерал Деникин, эта шедшая за ним общественность не сомневалась, что у русского народа нет другого желания, как возврат к старому.
Что измученная войной и революцией народная масса жаж­дала порядка и покоя — в этом не было, конечно, никакого сомнения, но «старорежимного мусора» в лице жадной и свое­корыстной буржуазии, губернаторов, помещиков и генералов с карательными экспедициями и крестными ходами, — она не желала. И была совершенно права, ибо эти люди очень скоро создали на всей отошедшей белым огромной территории картину полной бездеятельности власти и неслыханного жульничества ничему не научившейся буржуазии.
[Читать далее]В тылу деникинских армий царила безудержная вакханалия наживы и карьеризма. Массы спекулянтов и темных дельцов грабили и продавали все, что можно. Достаточно сказать, что англичане вынуждены были сами развозить обмундирование и другие предметы в наши войсковые части, чтобы они не были раскрадены и распроданы по дороге. Общественность относилась к этим хищениям не только безразлично, но именно в ней-то они встречали самое покровительственное отношение.
Армия никого не интересовала. Нуждались бы солдаты в обуви и теплых вещах, ходили бы сестры милосердия в рваном белье, мерзли бы в солдатских шинелях, если бы русская обществен­ность окружала свою армию любовью и заботой? Конечно, нет.
Но добиться от занятой наживой и разгулом буржуазии средств, чтобы согреть и обуть умиравших за нее людей, не было никакой возможности. Не давая ни гроша, она только поносила армию за то, что та слишком медленно двигается вперед.
Во время Французской революции народ создавал в своем пылком воображении целые иностранные армии и коалиции и годами повторял на разные лады: «Отечество в опасности». У нас, наоборот, все надежды буржуазии сосредоточились на интервен­ции и только в ней видели желанное спасение.
На свои русские силы, пишет И. Наживин, ориентировалось не более пяти процентов. Десять процентов верили в англичан (французов ненавидели все), и 85 процентов уповали на немцев. Где-то в подсознательной области жила уверенность, что только немцы сумеют помочь делу, и все стали требовать начатия пере­говоров с Гинденбургом. Каким образом побежденная и зажатая в тиски страна сможет осуществить такую задачу — об этом никто не думал, но все жадно прислушивались к вздорным слу­хам о прибытии немецкой делегации и посылке Гинденбургом стотысячной армии. Это и было то, что называли «патриотиз­мом». — «И ни одному негодяю и в голову не приходило, что нет никакого основания ни французскому, ни немецкому сол­дату умирать за него, когда он сам только и делает, что разру­шает и армию, и Россию».
Переделать природу этих людей было невозможно. Их надо было просто стереть с лица русской земли.
Интересы государства и армии были настолько чужды бур­жуазии, пишет генерал Деникин, что представители крупных финансовых и торговых групп не стыдились просить у союзников добиться отмены закона, запрещавшего вывоз за границу необ­ходимого для населения и армии хлеба и сырья. Судовладельцы домогались через них же восстановления выгодных им иност­ранных рейсов, местные деятели ходатайствовали о предостав­лении им хорошо оплачиваемых городских постов, а обыватель надоедал иностранцам всякого рода личными жалобами и делами. Командовавший союзными войсками генерал Франше д’Эспере, пишет генерал Деникин, не скрывал своего презрения к русским и 12 марта 1919 года, при приеме начальствующих лиц, он говорил раздраженным тоном о «постыдном» поведении интел­лигенции и буржуазии, которые «прячутся за спиной союз­ников». Подорвав своей беспринципностью у иностранцев веру в русскую власть, буржуазия не только всегда была в оппозиции к ней, но систематически отказывала в материальной помощи той армии, которая конечной своей целью ставила восстановле­ние буржуазного строя и собственности.
Когда дезертирство призывных стало повальным явлением, генерал Деникин приказал все приговоры полевых судов пре­доставлять ему. На утверждение поступали только приговоры, вынесенные крестьянам, и, несмотря на грозные приказы, не­смотря на смену комендантов, ни одно лицо из интеллигентной буржуазной среды под суд не попало. «Изворотливость, бесприн­ципность вплоть до таких приемов, как принятие персидского подданства, кумовство и покрывательское отношение общественности, служили им надежным щитом. Бессильным оказы­вались также драконовские законы, проведенные для борьбы со спекуляцией. Попадалась лишь мелкая сошка». Казнокрадство, хищение, взяточничество стали явлением обычным, целые кор­порации страдали этими недугами».
В оброчную статью обратился и железнодорожный транспорт. В торговле вагонами принимали участие самые широкие круги. В этом были изобличены редактор одной демократической газеты и одна благотворительная организация, распродававшая купцам предоставленные ей вагоны за обусловленное по договору воз­награждение 25% с прибыли.
Донское правительство, отчаявшись получить собственными силами хлеб с Кубанской области, поручило его закупку круп­ному купцу Молдавскому. Он покрыл всю Кубанскую область и все ее дороги своими контрагентами «которые, — пишет гене­рал Деникин, — по таксе и почину совершенно открыто платили попутную дань всей администрации от станичного писаря и смазчика колес, до... пределов не знаю». — «Все это была давняя и твердая традиция».
Все меры к установлению законности, все попытки создать какой-либо порядок неизменно встречали самое упорное сопро­тивление всей буржуазной общественности, не желавшей пони­мать их вопиющей необходимости. «Поистине нужен был гром небесный, чтобы заставить этих людей опомниться».
«Однажды, — рассказывает писатель Наживин, — их скорый поезд, в котором он ехал, налетел на товарный. Было вдребезги разбито несколько вагонов и раздавлено человек десять пасса­жиров. Все было плотно усеяно бакалейными товарами, синькой, мылом, папиросами, орехами, сардинками и пр.». «И надо было видеть публику. Едва отправившись от первого страшного испуга, как тотчас бросились грабить все это добро. Поездную прислугу, уговаривавшую прекратить грабеж, никто слушать не слушал. Все набивали себе карманы чужим добром. Жуткую картину представляло это мародерство среди ночи, в огне костров, на виду у изуродованных трупов, вытянувшихся вдоль линии».
Страшный, невероятный моральный развал проявила и ин­теллигенция. Часть ее, не ушедшая в бесстыдную спекуляцию, пристраивалась к разного рода доходным местам и должностям. Множество по внешности культурных и порядочных людей по­ступило на службу в так называемый «Осваг» (осведомительное бюро), заслуживший такую аттестацию главнокомандующего Деникина: «Приказываю немедленно разогнать всю эту сволочь; Осваг в глазах порядочных людей становится все более и более сборищем всяких негодяев и идиотов».
Спекулировавшая интеллигенция вместе с жадной и своеко­рыстной буржуазией наживала сумасшедшие деньги и на глазах у всех прожигала их в игорных домах, ресторанах и разного рода притонах. «Прекрасные дамы в сногсшибательных туалетах, — пишет И. Наживин, — полковники генерального штаба, черно­мазые восточные люди, шустрые евреи, совсем молодые люди несомненно призывного возраста, чиновники, вернувшиеся поме­щики — все это спекулировало на дамских чулках, на валюте, на спичках, на пуговицах, на хинине, на всем, что угодно, жадно, лихорадочно, отвратительно. В переполненных кабаках пропивались бешеные деньги, и тут же, рядом с разодетыми барышнями с бриллиантами в ушах, сидели больные, раненые и изможденные офицеры и пили холодный поддельный чай».
«„Вот вчера за какие-нибудь полчаса заработал 400000 тысяч рублей“, — весело рассказывают за одним столиком. Услышав это, сидевший за соседним столом измученный молодой офицер встал, поднял стул и опустил его на голову мерзавца. Крики, шум — офицера увели в комендантское управление. Он бледен, молчит, только нижняя челюсть его трясется. И что у него в душе теперь, за что он там мучился, за что проливал кровь?»
Об этой буржуазии, ставшей оруженосцем, коллективным Санчо-Пансо благородного рыцаря печального образа, гене­рала Деникина, последний пишет: «Когда проходите мимо без­донной могилы погибшей от большевиков русской буржуазии, по существу русской интеллигенции, снимите шапку над ней... Оставшаяся в живых буржуазия была побеждена. Часть ее ухо­дила в районы белых армий, другая, преимущественно крупная банковская и торгово-промышленная знать, к которой боль­шевики относились почему-то с наибольшим терпением, шла в эмиграцию, третья, впитавшая в себя идею «буржуазного интернационализма» с большой легкостью принимала поддан­ство и меняла его в любом новообразии, отколовшемся от рук русской державы. Четвертая шла на службу к советской власти, составив многочисленный кадр «спецов и чиновничества», только терпимых слуг нового режима, пятая, едва ли не наибольшая, обратилась в люмпен-пролетариат».
Если бы к этой оценке удельного веса русской буржуазии, данной генералом Деникиным, прибавить замалчиваемую им позорнейшую деятельность той группы ее, которая ушла в «рай­он белой армии» то, спрашивается, какая же из перечисленных им пяти групп схоронила своих родственников в этой бездонной могиле, над которой рекомендуется благоговейно снять шапку, и не больше ли жизненной логики в жестоком решении больше­вика Лациса: «Мы истребляем буржуазию как класс».
Выбора не было. Надо было либо казнить и идти вперед, либо уговаривать и откатываться назад.

О состоянии… армии, принятой после смещенного гене­рала Май-Маевского генералом бароном Врангелем, последний доносил Главнокомандующему: «Беспрерывно двигаясь вперед, армия растягивалась, части расстраивались, тылы непомерно росли. Расстройство армии увеличилось еще и допущенной ко­мандующим армией генералом Май-Маевским мерой „самоснаб­жения“ частей. Сложив с себя все заботы о довольствии войск, штаб армии предоставил им довольствоваться исключительно местными средствами, обращая в свою пользу всю захваченную добычу. Война обратилась в средство наживы, а довольствие местными средствами в грабеж и спекуляцию. Каждая часть ста­ралась захватить побольше. Бралось все, а что не могло быть использовано на месте, отправлялось в тыл для товарообмена и обращалось в денежные знаки. Подвижные запасы войск дос­тигли гомерических размеров, некоторые части имели до двухсот вагонов под своими полковыми запасами. Огромное число чинов обслуживало тыл. Целый ряд офицеров находился в длительных командировках по реализации военной добычи частей для това­рообмена и т. п. Армия развращалась. В руках тех, кто так или иначе соприкасался с делами самоснабжения, оказались бешеные деньги, неизбежным следствием чего явились разврат, игра и пьянство. К несчастью, пример подавали некоторые из старших начальников, гомерические кутежи и бросание денег которыми производилось на глазах всей армии».

К концу ноября красные взяли Киев, и конница Буденного, отбросив казаков за Дон, врезалась клином между ними и арми­ей Деникина. Обходимые с флангов, белые войска безостано­вочно отступали, теряя свою артиллерию и обозы, и хотя после прорыва у Купянска Буденный захватом всего Донецкого бассейна угрожал отрезать отходившим войскам пути отступления, в штабе генерала Деникина продолжали утешаться тем, что про­тивник выдохся и лошади у Буденного измотались.
Но красные, положив в основание всей кампании план «разъе­динения», преследовали его с огромным упорством. По числен­ности их войска (40000-50000) уступали белым, но дух последних был потерян. Их конные массы, превосходившие красных иногда в два-три раза, не верили в свои силы, избегали боя и бросая армию, понемногу сливались с общим человеческим потоком в об­разе вооруженных отрядов, безоружной толпы и табора беженцев. Всякие расчеты, планы, комбинации разбивались об эту стихию. Фронт откатывался неудержимо назад, части окончательно вышли из повиновения и быстро стали прокладывать себе путь к морю.
Конец белого движения, начавшегося героическим Ледяным походом, производил потрясающее впечатление.
В дни эвакуации в Новороссийском порту сходились волны беженцев со всей территории, занятой белыми войсками. Сюда кинулось все, что, примазавшись к идейной поначалу борьбе, занималось спекуляцией и мародерством, и теперь спешило ук­рыться в безопасные места. Тут можно было наблюдать множе­ство тех беженцев, которые в мехах и бриллиантах украшали собой впоследствии лучшие заграничные отели.
«Гнусное зрелище, — пишет Г. Раковский, — представлял из себя в это время Новороссийск, где за спиной агонизировавшей армии скопились десятки тысяч людей, из которых большая часть была вполне здорова и способна с оружием в руках отстаивать право своего существования. Тяжко было наблюдать этих без­вольных, дряблых представителей нашей либеральной, консер­вативной, совершенно обанкротившейся интеллигенции, эту потерпевшую крушение буржуазию, сотни генералов и тысячи офицеров, озлобленных, разочарованных и проклинающих всех и вся». И те, которым награбленные деньги или счастливая случайность помогли получить место на увозившем эмигрантов пароходе, сохранили свой бездушный и отвратительный эгоизм и на пути к изгнанию.
«На глазах у голодного судейского чиновника, — пишет И. На­живин, — не стесняются пропивать и проигрывать сотни тысяч рублей. Институтки, большей частью сироты погибших офицеров, вповалку валяются в промерзших и вшивых трюмах, а здоро­венные жеребцы лежат на бархатных диванах. У одного карманы пухнут от вовремя запасенных английских фунтов, а другой в ужасе смотрит на завтрашний день. Никогда обычная челове­ческая свалка за более удобное место не принимала, кажется, форм более резких, более отталкивающих. На пароходе с утра до ночи стояла отвратительная грызня из-за каждой мелочи».
К концу февраля 1920 года, по словам помощника Глав­нокомандующего генерала Лукомского, командованию стало ясно, что армии больше нет. Эвакуация ее остатков в последнее пристанище — Крым — производилась крайне беспорядочно, и вследствие недостатка угля для транспорта пришлось бросить в Новороссийске колоссальное количество материальной части и припасов.
С первых же дней эвакуации в Крыму определилось самое ужасное, что может случиться с армией — недоверие к командо­ванию.
«Еще в то время, — пишет генерал Деникин, — когда белая армия вела ежедневные кровавые бои, вокруг нее уже шли интриги, и распространялись самые „грязные сплетни“. Высшие чины соседней Донской армии поносили все: стратегию, поли­тику, правительство, облик начальников и бойцов, сообщали совершенно недостоверные сведения о полном разложении армии и неизбежном провале начатого ею дела. Армию там звали не иначе, как „странствующие музыканты“ или „банды“». Такая же травля происходила не только на территории армии, но и в других частях России, и больше всего в правых кругах. Там она принимала такие размеры, что даже бывшего Верхов­ного Главнокомандующего, честнейшего и благороднейшего генерала Алексеева, звали не иначе, как «мятежный генерал-адъютант», и на одном из собраний граф Бобринский заявил: «Я боюсь не левых, а крайне правых, которые, еще не победив, проявляют столько изуверства и нетерпимости, что становится жутко и страшно».
Совершенно недопустимые отношения создались и в самой белой армии между командующим генералом Деникиным и его подчиненным генералом Врангелем. Свои обвинения Главноко­мандующего генерал Врангель излагал в форме писем-памфлетов, адресованных генералу Деникину, но фактически распростра­нявшихся в тысячах экземплярах не только в России, но и за границей.
Когда после вторжения Буденного положение армии стало катастрофическим, генерал Врангель созвал совещание коман­дующих армиями для обсуждения вопроса о смещении генерала Деникина. Этот поступок создавал между ним и Главнокоман­дующим полный разрыв и повлек за собою увольнение генерала Врангеля в отставку. Взволнованные этим событием страсти побудили генерала Деникина предложить старшим начальникам выбрать ему заместителя, и когда они указали на генерала Вран­геля, генерал Деникин отдал приказ о передаче ему главноко­мандования.
Но политические интриганы и оглушенная поражением офи­церская среда этим не удовлетворились. Они искали виновника и всю тяжесть общих преступлений свалили на начальника штаба Главнокомандующего генерала Романовского. Когда генералу Деникину стало известно о решении группы офицеров Корниловского полка его убить, он приказал Романовскому пере­ехать на английский корабль. Тот отказался. «Я возьму ружье, — сказал он, — и пойду в Корниловский полк, пусть делают все, что хотят».
Несколько дней спустя в Константинополе, в здании русского посольства, этот человек долга и моральной чистоты был застре­лен. Убийца, русский офицер, разыскан не был. По упорно державшимся слухам, соучастники утопили его в Босфоре с целью скрыть следы преступления.
Приняв главнокомандование, генерал барон Врангель нашел в Крыму только немного отдельных частей, сохранивших бое­способность. Остальные были в состоянии полного расстройства. Несмотря на твердую руку, организовать тыл и ему оказалось не по силам. Но фронт был приведен в прекрасное состояние. Вернув уцелевшим частям боеспособность, Врангель стал перед сложнейшей задачей обеспечить свои войска хлебом, фуражом, мясом и жирами. Все это в Крыму отсутствовало, и Врангель решил занять богатую продовольствием Таврическую губернию. Операция эта ему не удалась, и удержать Крым оказалось невоз­можным. Не было убежища для укрытия войск от артиллерии и морозов, не было теплой одежды, продовольствия, снарядов и необходимого снаряжения, и самое главное — не было денег для приобретения всего этого за границей. Первый успех на фронте сделал бы планомерную эвакуацию невозможной, и Крым был оставлен.
Вместе с армией эвакуировался в Константинополь и весь русский Черноморский флот. Нигде в армии, пишет генерал Дени­кин, не существовало такого ужасающего развала, как в морской среде. Когда начальник морского управления генерал Герасимов предоставил ему для назначения на один из видных морских постов трех лучших из всех кандидатов, то это представление он сопроводил следующей аттестацией: «Первый за время рево­люции опустился и впал в прострацию, второй — демагог, ищет дешевой популярности среди молодежи, третий с начала войны попросился на берег „по слабости сердца».
Каждому новому назначению в морской среде предшество­вали и сопутствовали интриги, в которые вовлеклась вся офи­церская среда. Борьба со всеми этими явлениями встречала пассивное сопротивление и глухой ропот.

Причин неудачи движения Юденича было много, но катаст­рофический характер его участники видят в слабости и бездар­ности главного командования, не сумевшего уберечь армию от распрей среди высших военных начальников.
Когда в августе 1919 года генерал Булак-Булахович сдал большевикам город Псков, им же отвоеванный у них в мае, то генерал Юденич отрешил его от командования и ввиду отказа генерала Булаховича это приказание исполнить выслал военный отряд для его ареста. Возмутившийся генерал бежал в глубь страны и впоследствии выслал оттуда в Ревель шайку вооруженных людей, которой удалось захватить Юденича в гостинице, посадить его в товарный вагон и отправить на суд в город Дерпт. Глав­нокомандующего тогда спасла английская миссия, по настоянию которой эстонское правительство задержало недалеко от Дерпта поезд, отвозивший генерала, и тем спасло его от расправы.
Не удалось генералу Юденичу достигнуть соглашения и с пол­ковником Бермондтом-Аваловым, создавшим небольшой, но хорошо сколоченный отряд в Южной Латвии. Категорическое приказание генерала Юденича присоединить свой отряд к его войскам Бермондт-Авалов оставил без ответа. За что приказом 9 октября 1919 года генерал Юденич назвал его «изменником», а от всех его подчиненных потребовал отказа ему в повиновении.
Распоряжения главного Командования не исполнялись и дру­гими высшими начальниками.
Так, генерал Ветренко, желавший из честолюбивых побужде­ний войти первым в Петербург, умышленно не исполнил данное ему приказание перервать железнодорожную связь Москвы с Петербургом и вместо предписанного занятия станции Тосно направил все свои части на Павловск, чем, конечно, нарушил всю составленную Главнокомандованием схему наступления.
Очевидец и участник движения Северо-Западной Армии Г. Кирдецов к этим причинам присоединяет и другие. «Юденич сам признавал, — рассказывает Г. Кирдецов, — что он имеет доку­ментальные данные, устанавливающие что штаб генерал Булак-Булаховича и чины его личной сотни занимались разбоями и грабежами, вымогательством и печатанием фальшивых денег».
Впоследствии командование Северо-Западной армии обви­няло англичан, не сумевших оградить его от эстонцев, которые унижением и оскорблением командного состава уронили его честь и достоинство.
Обвинение, вероятно, справедливое, но одно в нем упущено: уронить можно только то, что само себя не поддерживает.
Орла не уронишь, а мокрую курицу, ту действительно уро­нить можно.





Tags: Белые, Большевики, Гражданская война, Деникин, Интервенция
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments