Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Григорий Раковский о белых. Часть III: Дело «Донского вестника»

Из книги Григория Раковского «Конец белых».
 
Новороссийская трагедия, закончившаяся… тем, что в Крым попала лишь малая часть Донской армии, ли­шенной перевозочных средств, захваченных Добровольческим корпусом при содействии и попустительстве главного командо­вания, поселила в сердцах казаков чувство глубокой обиды и даже вражды к добровольцам. Этот антагонизм особенно остро выявлялся во взаимоотношениях между главным командованием и руководителями Донской армии. Трудно было говорить о сов­местной работе командующего Донской армией генерала Сидорина с генералом Деникиным после того, как командующий го­тов был застрелить главнокомандующего на новороссийской пристани.
Сидорин решил уйти с своего поста, тем более, что дон­ской атаман генерал Богаевский стоял на точке зрения необхо­димости теснейшей совместной работы с Деникиным. На этом Богаевский особенно энергично настаивал во время своего раз­говора по прямому проводу с Сидориным 19 марта, т. е. неделю спустя после Новороссийска.
- В настоящее время, — говорил он Сидорину, — раз­рыва с Деникиным быть не может; иначе Донская армия, ли­шенная всякой помощи с его стороны, будет обречена на ги­бель, даже в Крыму.
- Военные начальники, — отвечал Сидорин, — не дове­ряют сейчас руководству главного командования. Подорвана не вера в дело, а вера в руководителей. Заявляю вам о том, что я больше под командой генерала Деникина и его штаба рабо­тать не могу...
Командующий Донской армией решил уйти с своего поста, как только будут приведены в порядок привезенные в Крым части казачьей армии. Он был убежден, что при условии сохранения старых порядков в управлении вооруженными силами Юга России, при условии прежнего отношения главного командования к казачьим войскам, при наличии тех же политических ошибок, — нечего было и думать о продолжении дальнейшей борьбы с большевиками.
[Читать далее]В свою очередь, и генерал Деникин чувствовал, что между главным командованием и казачеством вбит большой клин, что после Новороссийска трудно будет заполнить ту пропасть, которая образовалась между казаками и добровольцами. Еще в Феодосии он прямо заявил донскому атаману Богаевскому:
- Ведите переговоры с Грузией и перевезите туда, если хотите, донцов. У них теперь такое настроение, что я со­вершенно не уверен, против кого они употребят свое оружие, если я его им выдам. Мне такой помощи не нужно. Я обой­дусь с одними добровольцами и прикрою Крым.
Уход Деникина помешал ему заменить Сидорина генералом. Абрамовым и, когда Врангель занял пост Главнокомандующего, донской штаб в Евпатории находился в состоянии резкой оппо­зиции к главному командованию. Взаимоотношения между Вран­гелем и Сидориным не только не улучшались, но, наоборот, ухудшались с каждым днем, так как, в сущности, оба генерала, занимавшие наиболее ответственные посты, являлись политиче­скими антиподами.
Демократический радикализм Сидорина, независимость во взглядах и суждениях, любовь к казачеству, как к наиболее здо­ровой, организованной, свободолюбивой части русского народа, критическое отношение к вырождавшимся добровольческим ча­стям - все это расценивалось во врангелевских кругах с точки зрения возможности самых неожиданных сюрпризов от евпато­рийской оппозиции вроде тех, какие в свое время готовил Врангель Деникину.
Нужно было ликвидировать евпаторийское «осиное гнездо», как выражались в Севастополе. Нужно было ловить удобный момент, чтобы с корнем вырвать казачью оппозицию из Крыма и обставить разгром донского штаба так, чтобы обеспечить себя от каких-либо новых выступлений. У Врангеля, который в свое время руководил разгромом Кубанской Рады, в этом отношении был опыт...
В Евпатории, между тем, все это время шла напряженная работа по приведению в порядок остатков Донской армии. Осо­бенно много внимания приходилось уделять моральному настроению казаков, в сердцах которых катастрофа, постигшая вооруженные силы Юга России, оставила неизгладимый отпечаток. Казаки теперь не хотели даже и думать об освобождении Мо­сквы. В лучшем случае они могли лишь с оружием в руках пробиваться на Дон. Чтобы заставить казаков снова начать во­оруженную борьбу с большевиками, руководителям казачества приходилось выдвигать новые лозунги, восстанавливать утра­ченное доверие к вождям и снова повести массу за собой.
Огромную помощь в этой работе должна была оказать пе­чать и при донском штабе решено было издавать официальную газету — «Донской Вестник», — редактировать которую должен был начальник политической части штаба сотник граф дю-Шайля.
Редактор «Донского Вестника» составил себе совершенно ясный и определенный план ведения газеты.
- Я, — рассказывал он мне, — совершенно отрицал основы политической программы генерала Деникина и в своей идеологии исходил из признания мартовской революции со всеми ее завоеваниями, Учредительным Собранием, землей и волей, и самоопределением народов России в рамках федерации. Большевизм я отрицал во имя идей мартовской революции и считал, что в Крыму должно начаться политическое оздоровление антибольшевистского движения. После Новороссийска грандиозная задача возрождения России вызывала в иностранных кругах весьма скеп­тическое к себе отношение. Сидя после полного разгрома в Крыму, казалось нелепым говорить о Москве. Необходимо было применить систему умолчания, т. е. никогда не говорить, но все время об этом думать. Я считал, что с точки зрения благоприятного разрешения русской проблемы, нужно было стре­миться к созданию казачьего государства. Только эта идея могла быть в Крыму популярной среди казаков, составляющих главную массу антибольшевистских сил. Такой проект мог также встре­тить сочувственное к себе отношение и со стороны союзных кругов, озабоченных тем, чтобы воспрепятствовать продвижению большевиков через Кавказ в Азию к их владениям. Осуществление моей идеи было тесно связано с существованием закавказских республик... …в своей газете я ста­вил для казаков, находящихся в Крыму, первой задачей восстановление их боеспособности и затем поход на Москву и на Дон для создания казачьего государства.
Эта идеология ярко выявилась в первых же номерах «Дон­ского Вестника», занявшего резко враждебную позицию в от­ношении политических кругов и течений, игравших руководящую роль среди тех, кто с оружием в руках боролся против боль­шевизма на Юге России.
- Мы приветствуем эвакуацию тех, — писал автор статьи «Эвакуация», — кто веками смотрел на Русь, как на доходное поместье, а на народ, как на толпу рабов. Эти люди лишний раз показали высоту своих идеалов. Освободительная война казачества была использована ими для выгодных операций на хлебе русского крестьянина, на труде рабочего, на крови ка­зака. Народ отшатнулся от них, и они сами отвергли себя. Пусть эвакуируются и шумной толпой разбрасывают ворован­ные народные деньги в константинопольских притонах...
- Поход вооруженных сил Юга России на Москву, — го­ворилось в статьях «Победа» и «Исповедь» — отличался от похода любой чужеземной армии лишь худшими явлениями. Что же несли мы на остриях штыков? Свободу? Равенство? Брат­ство? — Национальное, политическое и социальное порабощение... Мы стали в главах народа хуже большевиков.
- В этом и ни в чем ином заключаются причины поражения.
- У нас была сила, но правды не было: была борьба силы против силы, а не борьба правды против силы, а потому были успехи, но победы не было с нами.
Коренную причину этих отрицательных явлений и поражения антибольшевистских сил в борьбе с большевиками «Дон­ской Вестник» усматривает в том, что по сущности своей и происхождению своему политическая власть главного командо­вания не отличалась от власти советской. В газете проводилась параллель между произвольным образованием в октябре 1917 года в Смольном узкоклассовой власти Совнаркома и не менее про­извольным образованием в 1918 году в Екатеринодаре узко­классовой власти — «Особого Совещания».
- Казачество отвергло тех и других захватчиков народной власти, — читаем мы в статье «Донцы в Крыму», носившей программный характер. Оно высказалось против всякой дикта­туры, как справа, так и слева, против монархистов и комму­нистов — этих прирожденных врагов советской власти.

Создание триединого казачьего Доно-Кубано-Терского госу­дарства, исторически связанного с древними казачьими респуб­ликами, уничтоженными Петром Первым, рассматривается в «Донском Вестнике» как первый необходимый момент в про­цессе воссоздания государства Российского.
Как официальный орган Донского Штаба, газета лишь фор­мально проходила через военную цензуру главного командования и, в сущности, являлась единственной, имевшей собственное политическое лицо, газетой в Крыму. Свежий, живой, независи­мый голос «Донского Вестника» сразу же обратил на себя уси­ленное внимание агентуры главного командования, густой сетью покрывавшей собою Крым. В изолированной от Севастополя Евпатории наиболее видное место среди контрразведчиков и агентов Врангеля занимал некий журналист Ратимов, редактор уличного листка «Евпаторийский Курьер» и начальник местного отделения «Пресс-Бюро», заменявшего в Крыму пресловутый «Осваг» (Отдел пропаганды Особого Совещания при Дени­кине).
Евпаторийские осважники шумно обсуждали каждую статью «Донского Вестника». Да и как им было не волноваться, когда в казачьей официальной газете они могли читать следующие фразы:
- Мы устали, мы потеряли все свое имущество. Среди донцов сохранилось еще некоторое количество по внешнему виду боеспособных людей. Но это — последние бойцы и тру­женики Дона...
- Мы донцы — бойцы еще сможем драться с врагом по пути нашего движения в родные опустевшие станицы, но нет у нас сил для борьбы с врагом по пути и к сердцу русского народа — Москве. Пусть по московскому пути идут русские люди, для привлечения которых наши руководители обязаны соз­дать соответствующий правопорядок.
- Казаки теперь думают: «Какое нам дело до России? Хочет она себе коммуну — пусть себе живет с коммуной. Хочет царя — пусть наслаждается царем. А мы хотим жить так, как нам разум, совесть и дедовский обычай велят. Дай Бог нам снова вернуться на Дон, очистить его от коммунистической нечисти. Мы ощетинимся штыками и потребуем, чтобы нас оставили в покое»...
На восьмом номере газета была закрыта.

Утром в Штаб был доставлен номер симферопольской га­зеты, где был опубликован приказ Врангеля... Дю-Шайля был арестован.
- Меня повезли на катере в Севастополь, — рассказывал он мне, в сопровождении двух офицеров — одного из дон­ского штаба и другого из штаба Врангеля. На море была качка. Я сошел в каюту. Вдруг ко мне спускается матрос из команды катера и, сильно волнуясь, сообщает:
- Я только что слышал следующий разговор между коман­диром катера и комендантским офицером:
- Кого везут и за что арестован? — спрашивал командир катера.
- Везут некоего дю-Шайля, — отвечал офицер. Это — боль­шой негодяй, самостийник и большевик. Вместе с Сидориным и Кельчевским он пытался поднять бунт в тылу у Добрармии. С ним будет короткий разговор. В эту же ночь его расстреляют.
- Я знаю, что вы стоите за народ, и хочу вам помочь, заявил затем матрос. Вы все равно будете расстреляны. Не лучше ли вам самим покончить с собой? Вот вам мой револь­вер...
- Должен сказать, — рассказывал дю-Шайля, — что еще в Евпатории, расценивая положение, я пришел к заключению, что сейчас у донцов повторяется «калабуховская история», т. е. история разгрома Врангелем Кубанской Рады, закончившаяся повешением ее члена и делегата в Париж Калабухова. Я отлично знал крымскую обстановку, знал о массовых казнях, произво­димых Кутеповым, в Симферополе, о бессудных расстрелах, производимых Слащевым в Джанкое. Не было у меня никаких надежд на то, что мое путешествие в Севастополь не будет по­следним. Слова матроса были окончательным толчком. Я взял револьвер и, когда он ушел, выстрелил себе в грудь. Выстрел оказался неудачным. По приезде в Севастополь меня поместили в лазарет... Это спасло меня от немедленной расправы. Несколько раз комендантское управление пыталось взять меня из севастопольского военного госпиталя, но врачи, указывая на мое тяже­лое положение, категорически отказывались выполнить их требование. В противном случае, как мне неоднократно говорили караульные, меня взяли бы и сейчас же расстреляли.
В Евпатории в день отъезда дю-Шайля произошла смена командования. Генерал Сидорин не без некоторых колебаний под­чинился приказу Врангеля, хотя он и считал этот приказ вопиющей несправедливостью. Был момент, когда эти колебания едва не вылились в форму решительного выступления против Вран­геля.

В Севастополе с живейшим интересом следили за собы­тиями, происходившими в Евпатории, и крейсеру «Генерал Корни­лов» приказано было приготовиться ко всяким случайностям, причем в ставке, по-видимому, опасались вооруженного выступления донцов в Евпатории.
Когда Сидорин и Кельчевский прибыли в Севастополь, для контрразведки в Евпатории настало горячее время. Необходимо было во что бы то ни стало добыть материал, который ском­прометировал бы опальных генералов. То же происходило и в Севастополе. Стаи контрразведчиков рыскали днем и ночью возле вагона № 530, где жили Сидорин и Кельчевский. Во­круг дела плелась сеть гнуснейших инсинуаций. В той кама­рилье, которая играла главную роль при ставке, усиленно мус­сировалась мысль о большевизме Донского штаба, о том, что нужно раз навсегда уничтожить «гидру казачьей самостийности», что необходимо дискредитировать Сидорина, как опасного соперника Врангеля.
Пока производилось следствие, опальным генералам был запрещен выезд за границу.
В гнетущей, удушливой атмосфере сплетен, интриг, низко­поклонничества и подобострастия, происходило расследование преступных действий чинов донского штаба. Нужно было обви­нять, создавать дело, а материала для дела не было никакого.
А над опальными генералами начиналось форменное изде­вательство.
22 апреля ст. ст., вечером, в вагон № 530 прибыл комен­дант главной квартиры генерал Малышенко и сообщил Сидорину и Кельчевскому, что оба они по приказанию Врангеля подвер­гаются домашнему аресту с приставлением часовых.
Слухи об этом ничем не мотивированном аресте разле­телись по городу. Утром в вагон явился глубоко возмущенный председатель Донского Войскового Круга Харламов, который в этот день, в качестве представителя Дона, вместе со Струве должен был ехать в Париж. После его визита Сидорин под конвоем офицера с винтовкой был отправлен на допрос к следователю.
- Ваше превосходительство, — спрашивал у генерала офи­цер, — что же это такое происходит? Разъясните, пожалуйста, мы ничего не понимаем...
Врангель сам увидел, что он перешел все границы дозволенного даже для крымского диктатора. Арест вызвал единодушное осуждение во всех кругах, а потому его отменили, и аппа­рат власти был мобилизован, чтобы загладить этот промах. Га­зетам запретили печатать об аресте, а журналистам в штаб­ном отделе печати заявили:
- О каком аресте говорите вы, господа? Все это слухи... никакого ареста не было и быть не могло...
Следствие шло ускоренным темпом: слишком много толков, нежелательных для Врангеля, оно возбуждало в обществе. Нужно было выпутаться из создавшегося положения. Нужно было дока­зать, что скоропалительный приказ об отчислении донских генералов был отдан по самым серьезным побуждениям.
Сидорин и Кельчевский, узнав о том, что их обвиняют в го­сударственной измене вплоть до содействия большевикам, тре­бовали в особых заявлениях назначения над собою следствия и суда…
- Главнокомандующий торопит, нужно кончать скорее следствие, уговаривал генералов судебный следователь Гирчич, от­казываясь принять их заявление и ходатайство о допросе целого ряда свидетелей.
Однако, даже с точки зрения людей, готовых на всякие су­дебные эксцессы, предъявленное обвинение было настолько не­лепо, что оно теперь видоизменяется и в новом постановлении судебного следователя от 8—21 апреля формулируется так:
- Генералы Сидорин и Кельчевский, имея сведения о пре­ступной деятельности обвиняемого сотника Дю-Шайля, не при­няли зависевших от них мер к прекращению этой деятельности...
Дело затягивалось, вызывая крайне неприятные для Вранге­ля толки о том, что главное командование делает суд орудием для своих личных целей. На фронте к делу начинали прояв­лять усиленный интерес. В казачьих частях шло глухое брожение.

28 апреля ст. ст. я был у Врангеля и… сказал:
- Неужели вы серьезно верите в существование самостийности среди казаков?
- Никакой самостийности среди казаков нет, — ответил Вран­гель, и я этого не опасаюсь.
- Но как же объяснить возникновение того дела, которое возбуждено против Сидорина и Кельчевского?
Врангель встал с своего кресла и взволнованно заходил по комнате. Видимо, вопрос коснулся больного места.
- Вы не знаете сколько около этого дела велось интриг и всяких гадостей... А ведь эта газета являлась официальным изданием донского штаба...        
Видимо, желая подчеркнуть, что путь к отступлению у него отрезан, Врангель заключил этот разговор словами:
Слишком много грязи накопилось около этого. Но, все равно... гласный суд должен разобрать это дело и я буду рад, если они реабилитируются.
Ясно было, однако, что оправдание Сидорина и Кельчевского поставило бы Врангеля в крайне щекотливое положение и что обвинительный приговор предрешен заранее.
Дело было назначено к слушанию в начале мая...
В состав особого присутствия вошли: председателем — воен­ный судья Селецкий, выгнанный с Дона за скандалы, учиненные в пьяном виде еще во времена атамана Краснова. Одним из чле­нов —бывший председатель Особого Совещания, генерал Драгомиров, деятельность которого в «Донском Вестнике» подверга­лась резкой и ядовитой критике. Другим членом присутствия был дряхлый генерал Экк. Обвинял прокурор севастопольского суда генерал Дамаскин. Нежелательная для главного командова­ния гражданская защита была устранена путем соответствующей формулировки обвинения.
…исход дела был предрешен заранее и априорным утверждениям обвинительного акта было отдано предпочтение…
Инсценированный суд, как об этом заранее говорили в осве­домленных кругах, должен был заключиться помилованием со стороны Врангеля.
Положение осложнялось, однако, тем, что Сидорин и Кольчевский, желая использовать все права, предоставленные им по закону, решили, по совету своего консультанта, присяжного поверенного и журналиста Варшавскаго, подать кассационную жа­лобу.
Узнав об этом, председатель суда Селецкий объявляя на сле­дующий день подсудимым приговор в окончательной форме, обра­тился к Сидорину со словами, которые я слышал:
- Приговор... это так... он будет аннулирован...
- Я никаких милостей не хочу. Я хочу только правосудия, заявил Сидорин.
- Какая тут милость, — засуетился Селецкий, — вы по­нимаете, конечно, меня... Я говорю, что приговор будет анну­лирован, сведен на нет. Это просто форма... Вам нечего беспокоиться и я советую не подавать никакой кассационной жа­лобы...
Была подана кассационная жалоба с указанием на ряд вопиющих нарушений формального характера и, в частности, на то, что судьей был генерал Драгомиров, председатель Особого Совещания, деятельность которого в инкриминируемых статьях подвергалась ожесточенной критике...       
Однако после подачи жалобы стало известно, что период затишья в Крыму заканчивается, и что армия переходит в наступление, а также и о том, что, в связи с процессом, в Донском корпусе среди казаков и офицеров наблюдается сильное возбуждение против главного командования.
Сидорин и Кельчевский приходят к заключению, что в этот ответственный момент они должны отказаться от своей жалобы, о чем и было подано соответствующее заявление.
...
Последним аккордом в деле «Донского Вестника» был суд над главным виновником «преступления», редактором газеты Дю-Шайля. Его судили в конце сентября, когда окончательно была залечена рана, полученная во время покушения на самоубийство… Суд вынес „главному виновнику" оправдательный приговор.
- Объясняю это тем, — рассказывал мне Дю-Шайля, — что военный судья генерал Селецкий, председательствовавший во время процесса Сидорина и Кельчевского, неожиданно заболел и должен был покинуть Севастополь. Тогда мое дело передали военно-морскому судье полковнику Городысскому. Это был выдающийся по честности и гражданскому мужеству человек, фанатично преданный идее сохранения при самых тяжелых условиях основ правосудия. Он увидел, что все дело было искус­ственно создано…
Конечно, это не прошло Городысскому даром и он получил соответствующее возмездие.
Оправдание Дю-Шайля после приказов Врангеля, после всей той шумихи, которая была поднята вокруг дела «Донского Вестника», ставило главное командования в чрезвычайно щеко­тливое положение.
Дело, вероятно, было бы кассировано, если бы им не за­интересовался представитель Франции в Крыму граф де-Мар­тель, указавший Врангелю на дурное впечатление, которое про­изводят в Париже подобные процессы. Сыграло роль здесь, по словам Дю-Шайля, и выступление митрополита Киевского Антония.
По возвращении Врангеля из Евпатории, куда он ездил с графом де-Мартель на открытие Донского Войскового Круга, митрополит Киевский Антоний обратился к нему с просьбой пре­кратить гонения на гр. Дю-Шайля и вообще не насиловать су­дейскую совесть.
На увещевания митрополита Антония Врангель ответил:
- Да, я убедился в том, что мне не удастся добиться от суда осуждения гр. Дю-Шайля, а потому я приказал прокурору взять обратно протест. Что касается Дю-Шайля, то ему пред­ложено немедленно оставить пределы Крыма...





Tags: Белые, Врангель, Гражданская война, Казаки, Крым
Subscribe

  • Материалы из сборника «Борьба за Казань»

    Из сборника материалов о чехо-учредиловской интервенции в 1918 г. «Борьба за Казань» . В. Трифонов: В деревне во время чехов Приход…

  • М. В. Подольский: Дни чехов в Бугульме

    Из сборника материалов о чехо-учредиловской интервенции в 1918 г. «Борьба за Казань» . Ясный, июльский день. На улицах разодетая…

  • Амурская Хатынь

    Взято отсюда. Трагедия в Ивановке по своей жестокости превосходит знаменитую белорусскую Хатынь, ставшую в Великую Отечественную символом…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments