Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Category:

А. С. Панкратов о голоде 1898 года. Часть I

Из книги А. С. Панкратова «Без хлеба», изданной в 1913 году.

…газеты были полны описаниями ужасов  цинги и тифа, разыгравшихся в Поволжье, на почве недоедания. Там совершалась великая драма борьбы человека за кусок хлеба.
Началось все просто, обычно. Как всегда у нас. Сначала статистические данные. «В некоторых уездах Самарской, Уфимской и Казанской губернии урожай ниже среднего, а по местам неудовлетворительный». Обыватель прочел и подумал:
— Жить еще можно...
Потом, как первые, одинокие капли летнего дождя, появились две, три осторожных корреспонденции с театра ужасов. Жилось тогда труднее, чем сейчас, дышалось тяжело. Нужно было, взывая, оглядываться:
«В д. Карабулак, Кармальской волости, у местных крестьян погибли озимые. На яровые также мало надежды. Продаются за бесценок лошади. Весьма возможно, что нужна будет сторонняя помощь».
Теперь время другое, к голоду в деревне «привыкли», да и способов борьбы со старым строем стало больше, поэтому такие корреспонденции теперь напечатает не всякая столичная газета. Редактор просто скажет:
— Неинтересно. Нужно место дня описания последнего скандала в Думе...
[Читать далее]Но тогда общество еще не было отравлено ядом конституционного политиканства. Оно напряженно ждало и пользовалось каждым самым незначительным случаем, как средством борьбы. Голод поэтому был один из крупных козырей общества против надоевшей опеки. Вверху это знали и принимали свои меры. Газетам «не дозволялось сгруппировывать под общей рубрикой известия о неурожае и явлениях, происходящих от оного», «воспрещалось печатать какие-либо воззвания в пользу голодающих». А в 1892 году даже было предписано «воздерживаться относительно необходимости устроить пышную встречу американским судам, везущим хлеб дня голодающих».
Но в описываемый 1899 год волна прорвала плотину запрещений... Петербургские газеты, как более смелые, поставили точку над i.
— Голод.
Ужасный, зловещий голод. Со всеми признаками разложения: тифом, цингой. Целых три огромных губернии объяты его пламенем.
Наконец, загремел гром. И в раскатах его Россия услыхала отчаянный крик:
— Голод! Голод! Голод!
На Страстном бульваре зашипели:
— Голода нет. Раздувают крамольники.
Из Петербурга было нажали кнопку. «Голода» не стало. Он заменился «недородом». Но Россию обмануть было уже нельзя. Она знача, что там где-то, за Волгой, пластами лежать чуваши, мордва, татары. Пухнут от голода. Шевельнуться не могут от боли. Конечно, «они привыкли», — но все же... Ужасно было думать, что у них нет простого, черного хлеба, которым мы кормим собак. Местами доедают последнее и готовятся пухнуть. Усиленно собирают лебеду и разные травы, чтобы хоть немножко продолжить существование.
«Меры были приняты». Было объявлено, что «энергично работает «Красный Крест». Стараются земские начальники. Вся голодающая местность оцеплена попечительствами. Везде столовые, чайные, больницы, медицинский персонал.
Но общество грустно качало головой. Оно под сурдинку сомневалось. Странное, — оно привыкло сомневаться. Тем более, что печать продолжала свою работу. Столбцы газет заполнялись описаниями голода. За холодными, цензурованными словами чувствовалась раздирающая сердце драма, за «корректным» тоном звучали рыданья. Читаешь и представляешь: вот умирают дети, приковывается к постели тяжелым недугом глава семьи, бедная, рыдающая мать напрасно подносить ребенку высохшую грудь — в ней нет молока...
Робко быль поставлен вопрос о частной помощи. Газеты осторожно завели речь, что правительству, мол, трудно, средств у «Красного Креста» мало. Почему бы, в самом деле, не допустить русскую интеллигенцию, нашу отзывчивую учащуюся молодежь в деревню? Пусть учится добру, упражняется в хороших навыках...
Логика власти холодна, как клинок шпаги. Она обыкновенно отвечала так:
— Хотите помочь? Что ж, доброе дело... помогайте страдальцу брату, наказанному Богом за пьянство и лень... Жертвуйте!
И подставлялась кружка «Красного Креста».
Но на этот раз произошла благодетельная «ошибка». Растерялись ли под напором общественной волны, или было что другое, но только в один прекрасный день, рядом с просьбой о пожертвованиях на «Красный Крест» в газетах появилось воззвание, заканчивающееся многозначительными словами. Пожертвования просили направлять по частному адресу самарской общественной организации — «Частного Кружка». Это было понято обществом, как победа над «старым строем» и также учтено на «Страстном бульваре». Там злобно заворчали:
— Справились бы своими силами. Допустить общество, пропитанное желанием бунта, значит разносить по деревням заразу крамолы...
В Самаре… был штаб «Самарского Частного Кружка»…
Секретарем кружка была живая, умная девушка... Она рассказала мне историю Кружка.
История эта грустная, хотя и обычная. Много шипов, терний. Везде были преграды. Но неожиданно все увенчалось успехом. Когда дело возникло, его вогнали в загородку «законности». Было узко, но работать все-таки можно…
«Кружок» согласились легализовать под условием, чтобы он не печатал ничего о себе. Но комитет кружка собрал 25 тыс. пожертвований и нашел место дня своих воззваний в субсидируемых правительством органах: «Котлине» и «С.-Петербургских Ведомостях». Губернатор, увидав воззвания, напомнил об обещании комитета ничего о себе не печатать. А комитет ответил:
— Тогда мы отошлем назад все пожертвования жертвователям.
Это был бы грандиозный скандал. Губернатор это понял и замолчал. Кружок стал работать, но администрация все время не сводила с него глаз. Приходилось действовать крайне осторожно и прежде всего ничем не возмущаться. Между тем в глаза лезли поступки присылаемых «Красным Крестом» уполномоченных и других чиновников. К делу эти лица отнеслись, как к приятному развлечению и выгодной командировке. Народ пух от голода, а они отписывали в Петербург: «Голода нет, есть маленький недород». Лишь  цинга их испугала не на шутку…
Между кружком и «Красным Крестом» шла глухая борьба. Я был у одного доктора «Красного Креста». Он так отзывался о кружковских воззваниях:
— Жалкие слова.
Удивлялся:
— Я не понимаю, как студенты идут в Кружок на 10—15 рублей в месяц? Это же нищенский оклад!
Они предлагали гораздо больше, но к ним шли мало. Чиновник «Красного Креста» никак не мог догадаться, что для нашей молодежи «цель не оправдывала средства». Молодежь шла не на оклады, а в деревню на помощь крестьянину. Флаг частной организации давал ей больше свободы действий.
На места от кружка уже выехало много народа, в деревне появились незнакомые люди. Доселе мужики знали земского, сиделицу из винной лавки, священника. Изредка наезжали из города разные неприятные чиновники, которые то распекали, то трепали, то просто ничего не делали, а, прозвенев бубенчиками, куда-то уезжали. Теперь бок о бок с крестьянином и даже в его хате поселились совершенно иные люди, как будто с другой планеты.
«По обличью как будто и господа, но больно до нашего брата болезны. Распекать — не распекают, недоимок не требуют, а сами, наоборот, помогают. Чудные!..»

В конце марта я направился в Бугульминский уезд…
Первое время я был смущен. Вглядывался в лица встречавшихся мужиков и баб, видел детей, но ничего тревожного не замечал. Мужики, как мужики... И хлеба не просят. И за помощью не обращаются.
Еще в вагоне железной дороги я попал с моими молодыми представлениями в лужу «трезвых» взглядов. Ехал какой-то вертлявый человек, как оказалось, управляющий одним имением, и земский врач. Это были местные люди. Мы разговорились.
— На голод едете? Напрасно, — озадачил меня управляющий.
— Как напрасно?
— Да так-с. Не стоит труда. И голода нет никакого одна лень. Лучше бы эти деньги, что на столовые идут, в другое место пошли... на флоть или в инвалидные капиталы.
— Но ведь у крестьян нет хлеба! Как же так?  Цинга и тиф... Факт налицо.
— Молод вы, сударь, и деревни не знаете! Здесь притворства не оберешься. «Мы люди темные», — корчит мужик из себя дурака, а сам свою выгоду знает, норовит вам в карман забраться. Хорошо ведь жить-то на чужие деньги и ничего не делать!
— Но, позвольте...
— Вам-то ничего... Вы провели время для своего удовольствия, да и уехали в столицу. А мы тут круглый год с ними. Разопрет его с благотворительных щей, к нему в рабочую пору и приступу нет.
Я хотел спорить, но управляющей с явной досадой на лице вышел из вагона.
— Скорпион, а не человек, — тихо заметил врач, — они тут со своим барином всю округу в ежовых рукавицах держат. Кулаки, хоть и дворяне. Но и вам, молодой человек, не след смотреть сквозь розовые очки. Сентиментализм-то столичный нужно бросить. Он помешает там. Здесь не так обстоит дело, как иногда пишут. Нужно смотреть правде в глаза.
— Голод, действительно, есть, — продолжал он, — и голод заметный. Но ужасов, о которых вы говорите, нет. Здесь живут и умирают просто, по-русски (он улыбнулся грустной улыбкой), без аффектации. Голод сам к вам не пойдет, его нужно сыскать, хотя это сделать и не трудно. Это чисто русская черта. Хороша ли она — вопрос другой. Во всяком случае, она удобна дня многих, а мужика нашего равняет с папуасами и другими дикими людьми. Что касается  цинги и тифа, то эти болезни здесь не переводятся никогда...
— Но это еще ужаснее, — заметил я.
— Может быть, но я констатирую факт. О притворстве он говорил — оно, действительно, есть. И нужно наметаться, чтобы отличить истинную нужду от подложной…
На одной из станций в вагон вошел управляющий.
— Заболтался там с знакомыми, — сказал он, — теперь слезаю. Я вам на память хочу подарить одну брошюрку. Полезная вещь. Прощайте!
В моих руках очутилась тонкая тетрадка с многообещающим заголовком: «Правда о самарском голоде». Автор — г. Ярмонкин.
Я знал этого господина по «С.-Петербургским Ведомостям»... Когда наступила острая нужда, Ярмонкин предлагал крестьянской семье из 4 человек рабочих подводой в неделю 90 коп. Крестьяне говорили:
— Лучше умрем, чем поедем на такую работу.
А Ярмонкин везде звонил:
— Какой же это голод, если не идут на работу?..
Врач определил физиономию Ярмонкина так:
— Это типик!
Действительно, «типик». Большего презрения к мужику я не видывал ни прежде, ни после…
Его «правда о голоде» была сплошной тенденциозной выдумкой. Он видел только леность, злостное притворство и грубость мужика. Словом, все, кроме голода…
Останавливаюсь на «въезжей квартире» и подолгу расспрашиваю старосту, хозяина или ямщика.
- Ну, что — у вас голодают?
- Туго приходится, а только не совсем...
- Цинга есть, пухнет народ?
- Не слыхать этого. Говорят, что жена Ящеряка Яштинкина лежит хворая, а только отчего и как, мы по знаем, мы не фершала...
Захожу в избу к хозяину. Обедает вся семья. Есть хлеб, картофель, капуста. По-видимому, все здоровы и сыты. В праздничный день видел пьяных. Подворного обхода я пока не делал — спешил на место.
Проезжал одним врачебным пунктом. Заехал к доктору. Осторожно, чтобы не показаться наивным, спросил о голоде:
—  Огромный голод, — ответил он. — Кругом нет хлеба. Многие семьи еще держатся, но через месяц тут будет что-то ужасное. Больных и теперь масса — цинга и тиф...
— Какие же деревни особенно голодают?
Он назвал как раз те, которыми я проезжал.
— Странно.
В большом раздумье продолжал я путь.
Наконец, я па месте. Освоился. Живу и работаю. И вижу, как с каждым днем меняется картина. Глубже вхожу в жизнь крестьянина и ужасаюсь той бездны нужды, среди которой он живет. Загородка, которая отделяет нас от мужика, при совместной с ним жизни и ласковом обращении, постепенно исчезает. Из сфинкса, загадочного, дикого, полуживотного, он превращается в человека, несчастного, но высокого по своей духовной природе.
Ласка в деревне делает чудеса. Ее так там немного, что даже малая доза дает вам ключ к сердцу. Без ласки для вас все предстанет в ином свете. Годы угнетенности воспитали в деревне сознание, что «господа» любят в деревне благополучие. Вот почему наружно все спокойно — это основа и источник для традиционного «все обстоит благополучно». Спросите вы старосту, старшину, словом, лиц начальствующих:
- А голодно у вас?
- Пустое всё. Вседа так жили. Бога не гневили... А что мужик ноне пошел прощелыга – это верно. Все бы ему подачки. Работать не любит...
Спросишь у посторонних об этом лице. Говорят:           
- Да это кулак, всех в руках держит, криком кричим от него!..
В деревне выборными администраторами являются почти всегда «кулаки», «богатеи». К материальному верховенству им выгодно прибавить и юридическое. Оно удваивает им внешний «почет». А мужики выбирают таких, потому что шагу     шагнуть без них не могут. Все опутано их сетями. Они действуют на своих избирателей и подкупами, и «острасткой». Начальству такие кулаки-старшины также на руку. Они имеют больше влияния на крестьян. Крестьяне всех их глубоко ненавидят, но снимают шапки и величают:
- Ты один у нас отец-благодетель!
Есть среди таких старшин большие «дипломаты». Спрашиваю одного:
- Голодают у вас крестьяне?
Приготовился слушать филиппику по адресу «ленивых пьяниц». Вдруг иное:
- Страшно голодают, особенно в деревне Казанке, там народ вальмя валится - все поели, лебеду жрут...           
Что за история, — думаю.
- Вот бы, господин, если бы вы у земского попросили попечительскую столовую там открыть — было бы хорошо...
- Попрошу...
- А меня попечителем...
Ларчик просто открывался.
Вообще отзывам о голоде волостной и далее сельской администрации верить нужно с большой осторожностью. Она из группы, по своим экономическим интересам, противоположной бедноте. А между тем, сколько людей основывают свои мнения на словах людей этой группы! Люди, «по казенной надобности» посещающие деревню, все свои отчеты основывают на таких сомнительных данных. Отсюда понятно, что «голод выдумали крамольники».
У самих крестьян также трудно добиться прямого ответа. В голодающей деревне все спокойно и наружно благополучно. На этот обман поддаются многие, искренно отрицающие голод:
— Сами мужики говорят, что нет ничего особенного...
У крестьянина спросишь:
— Голодают у вас?
Он отвечает:
— Да, нe очень разъешься ноне...
— Болеют?
— Бают люди, — болеют. У меня мальчонка ногами слег. Ничего, поднимется...
— Хлеб-то чистый ешь или с примесью?
— Кладу лебеды для сладости.
— А мякину?
— Нет... Бог миловал...
И все в таком роде. Даже находят возможность шутить.
Нужда крестьянина не лезет сама в глаза. Я бы сказал, что это хорошая черта. Но... в Самаре в земским санитарном бюро доктор Гран показывал мне образец «голодного хлеба». Смесь земли, какого-то пепла, мякины и отрубей.
— Да неужели? — говорю.
— Это какое-то свинство, — вырвалось у одного присутствующего.
— Велико терпение русского народа, — сказал кто-то
— Что это за терпение! Просто каннибализм, допотопное время, каменный период...
Такое терпение, пожалуй, и отрицательное качество...
Чтобы видеть нужду во всем ее печальном блеске, нужно не заходить ни в волостное правление, ни останавливать первого встречного мужика. Нужно начать подворный обход деревни. И вот тут даже при беглом осмотре откроются перед вами ужасные, глубокие язвы.
Так я и делал. Результат был поразителен. Наружное «все обстоит благополучно» исчезло. Предо мною раскрывались покровы, отделяющие настоящую жизнь от «спокойного благополучия». Подчас даже те краски, которыми я рисовал себе голод, не видя его, бледнели. Картина была ужаснее. «Голод в Индии» был близок к нашей действительности.
Не валялись на улице скелетообразные людские тени. Но в  цинготных больничках лежало по 15-20 человек, людей только по имени. В действительности это были трупы. Запах трупный, вид умирающего, вспухшее лицо, потускневший взгляд, тяжелое прерывистое дыхание. Откроешь ноги — огромные багровые, кровавые пятна. Это я говорю о тяжелой форме  цинги. Печальную процессию представляла вереница легко цинготных, идущих из домов в цинготную столовую. С клюками в руках, с охами и вздохами, сгорбленные, желтые, оставляя за собою в воздухе трупный запах, собирались эти люди в одну избу.
Эта картина, право, недалека от индийской.






Tags: Голод, Крестьяне, Кулаки, Россия, Россия которую мы потеряли
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments