Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Category:

А. С. Панкратов о голоде 1911-1912 гг. Часть IV

Из книги А. С. Панкратова «Без хлеба».

— У вас сильный голод? — спросил я одного обывателя Симбирска.
— У нас?
Он сначала боязливо оглянулся по сторонам. Потом поднял брови и покачал головой:
— Никакого голода нет. Откуда вы взяли?
Я проехал Буинский уезд и немного Симбирского. Там везде острый голод. Крестьяне частью «проели» последний хлеб и перебивались картофелем, частью проедают. В самом Буинске сотни деревенских портных сидят без работы и без хлеба. Беспомощность везде поразительная. Нет ни ссуд, ни столовых, а общественных работ с фонарем не сыщешь… Везде – и в Буинске, и по деревням – все – крестьяне, старшины, учителя, священники – говорили только о голоде и о грядущих неизбежных болезнях…
А в Симбирске утверждали:
- Голода нет! Это в «просвещенной» Англии голод, а у нас, слава Богу!
[Читать далее]Странное дело!
Обращаюсь к местным газетам. В одной — видимо, официозной и, как водится, по-союзнически безграмотной - не было слово «голод», а факты продовольственной кампании отмечались мимоходом и тонули в куче разных начальственных распоряжений и циркуляров. В другой - очень малокровной, но прогрессивной — о голоде также ни звука, а хроника жизни писалась так, как будто над редактором стояло недреманное «око» и при каждой попытке сказать правду неукоснительно твердило:
— Помни: у нас голода нет!
— Что же есть?
— Недород. И притом небольшой. Слышишь: небольшой недород. Так себе, шалость природы. Если же будет голод, то будут и штрафы!..
— Слушаю...
Здесь находят не соответствующим действительности даже такое невинное выражение:
«Крестьяне, пострадавшие от неурожая».
- В Симбирской губернии нет пострадавших! Запомните!
Видимо, живут тут одни благословляющие природу и... начальство...
Говорят, что это — новое средство против голода.
- Не обращать на него внимания и даже о нем не говорить...
Так лечат, например, кашель...
Как бы там ни было, в Симбирске «все обстоит благополучно». Все на местах. Команда дана. По команде даже перестроены мозги. В «уезды» ездят разные члены, инспектора, чиновники палат и других учреждений. И все по приезде наперерыв спешат доказать свою благонамеренность и «работоспособность»:
— Голода нет.
— Очень хорошо. Я так и знал.
— Рады стараться.
— Голод выдумали жиды...
— Так точно... жиды... сам видел.
— И масоны.
— Так точно... и масоны.
Но все-таки боязно: а вдруг действительность найдет окольные пути? Бывает. Тогда было решено, чтобы замазать все щели, не давать репортеру прогрессивной газеты сведений об эпидемиях. Врачебное управление для него стало неприступной крепостью. С неохотой и — должно быть, не полно - дают ему сведения и во врачебном столе губернского земства. Одно время, после телеграммы о голоде, появившейся в «Новом Времени», в земстве серьезно подумывали:
- Да стоит ли вообще давать сведения?
Но потом нашли, что земство - все-таки земство, а не интендантское управление. И стали давать, хотя и с видимой неохотой...
Губернское земство «полиберальничало» только сначала:
- Отказываюсь от административных комитетов, — заявило оно.
Но рядом с этим пропело в тон «начальству»:
— Ссуды только развращают. Нужны одни общественные работы.
Исключение — ссуды на прокорм скота.
— И они развращают, — твердили упорные.
— Да, но население без них разорится вконец, — откровенно призналось собрание…
Атмосфера, в конце концов, создалась такая, что когда я приехал в Симбирск, знакомые говорили:
— Вы здесь? Ведь вас же выслали?
— Пока нет.
— Все говорили: выслали, чтобы не дать ничего написать о Симбирске... Об этом говорят губернаторские чиновники...
Характерно.
Встречали меня с удивлением и страхом...
Но «шила в мешке не утаишь». Прежде всего, цифры-предательницы говорят сами за себя. «Подвело», по обыкновению, дружеское земство, оказав медвежью услугу. Оно заявило:
— Умолот с десятины ржи — 17,3 ярового — 15,1.
И зачем так громко кричать? Извольте после этого утверждать, что в губернии «небольшой недород». Самый страшный неурожай. Семян местами не перенесли из поля в поле.
А потом эти неотвязные просьбы:
— Нужна немедленная помощь!
Ну, к чему?
Губернское земство даже грозно предупредило:
«Необходимо заявить правительству, что помощь необходима, ибо в противном случае все тяжелые последствия недоедания лягут на земство в виде борьбы с различными эпидемическими болезнями».
В этом предупреждении между строк многие нашли следы разрушительной пропаганды «жидов и масонов».
Пролезли «масоны» и в благонамеренные головы уездных земцев:
— Продовольственно-ссудной помощи не избежать, — мрачно изрекли эти земцы на собраниях.
А некоторые земства, как, например, ардатовское, даже осмелились просить:
- Отпустите нам 200 тысяч на благотворительную помощь!
Правда, ому отказали. Но оно все-таки успело крикнуть:
- На Шипке не все благополучно. Есть и голодающие...
А это-то и неприятно «патриотическому» сердцу.
Где тонко, там и рвется. Самые мудрые меры совершенно неожиданно провалились.
Возлагали надежды на общественные работы. Но их удалось организовать в гомеопатических дозах. И плату за них установили гомеопатическую.
Крестьяне говорят:
— Только голод заставляет работать…
С продажей хлеба по заготовительной цене произошли самые «неожиданные пассажи». Прежде всего, долго не удосуживались организовать эту продажу. Бывало так, что хлеб лежит на станции, земство платить простойные, а не берет. Все некогда. Но самое главное:
- Крестьяне не покупают земского хлеба.
И качеством он не плох, и цена его гораздо ниже базарной. Казалось бы, должны расхватать в один миг. А выходит другое.
— Не покупают.
В Алатыре заготовили 29,400 пудов. А продали в продолжении октября всего 55 пудов.
В Буинске также мне жаловались:
— Мало покупают.
— По невежеству, — объясняли одни.
— По природной неблагодарности, — догадывались другие.
— По отсутствию денег, — признавались сами крестьяне. И рады бы купить у земства, да «купилки» нет...
И идут они к деревенскому богачу-ростовщику. Он с них берет «патриотические» проценты, ставит безбожную цену, но зато:
— Дает в долг.
Трудно убедить симбирское, да и всякое другое начальство, что в ссуде пока вся суть продовольственной помощи. О трудовых же ее видах надо было думать немного раньше, разрабатывать и подготовлять план их постепенно, года за два, за три до бедствия. Голод у нас ведь стал регулярным явлением... А когда пред вами голодный пищит, жестоко читать ему рацеи:
— Ты развращен подачками, голубчик!
— Может быть, — вправе ответить он, — но об этом поговорим после. Сю же минуту мне есть нечего... До устройства ваших общественных работ я могу умереть с голоду или так истощать, что и работать не смогу...
Но все это говорится не для симбирских руководителей...
Не для них и голодные цены на скот. Был я на мытном дворе в Симбирске. Спрашивал, почем мясо? Отвечали:
— Местное — три копейки, пожирнее — четыре. Впрочем, для господ у нас есть привозное черкасское — по 12 коп.
Мимо ушей «руководителей» идут и такие печальные вести из уездов:
— В Ардатовском и Сызранском не переводится тиф...
— Это не голодный, — «оправдываются» они.
Пока, может быть, и не голодный. Но как можно утверждать, что истощенность крестьянского организма не играет в этой болезни никакой роли? И можно ли гарантировать, что завтра этот «не голодный», но страшный по своим размерам и упорству тиф не перейдет в «голодный»?
Утешение «их» чисто «симбирское»...
Земство «подвело» не одними только «голодными» цифрами. Оно вздумало помочь населению организованием артелей рабочих и жестоко провалилось.
Две очень видных экономии в Орловской и Курской губерниях просили рабочих. Губернской управой были отобраны самые голодавшие и посланы. Но через неделю-другую эти рабочие явились обратно в Симбирск и обратились к земству с упреками:
- Как вам не совестно? К кому вы нас послали?
Оказывается, несчастные люди попали в лапы самой беззастенчивой эксплуатации. Тетюшские крестьяне на Амуре того не испытали, что пришлось перенести симбирским голодающим в рекомендованных земством экономиях.
Они принесли с собой хлеб, которым кормили их на экономиях. В нем оказалось 40% мякины... Рабочим он продавался по обычной базарной цене.
Их преследовали штрафами: за излом зуба у пилы вычитали 80 коп., за излом деревянной ложки -  10 коп., за отпайку соска у чайника - 60 коп...
- Это не работа, а каторга, — говорили рабочие.
Они «прибежали» домой без копейки денег, такие же голодные, как и были.
Но кто особенно «подвел» симбирских «руководителей», так это дворянство и духовенство.
Буинский предводитель дворянства А. А. Головинский, числящийся в черносотенно-«националистическом» лагере, открыто заявил, что «нужда в его уезде стоит остро».
«Единственный способ помочь голодающим, - писал он губернскому комитету трудовой помощи, — это организовать немедленно же столовые»...
Я был в Буинском уезде позже этого письма. Никакой немедленной помощи там еще не было организовано.
Итак, слово «голод» было открыто произнесено представителем дворянства. Не удержалось, чтобы не сказать правды, и симбирское духовенство. В лице преосвященного Вениамина оно также громко заявило о «голоде».
Как известно, ни в одной епархии, кроме симбирской, духовенство не отозвалось на голод. В Симбирске же епископ очень рано почувствовать приближение народного бедствия и опубликовал циркуляр:
— Голод идет, крепче запирайте двери церквей!
Вот текст его циркуляра:
«Ввиду голодного года и приближающихся темных, продолжительных ночей, предлагаю консистории циркулярно предписать всем настоятелям и старостам приходских церквей вверенной мне епархии, чтобы они тщательно следили за церковными сторожами, проверяя их бдительность и добросовестное окарауливание храмов.
Никому не секрет: в голодные годы и темные осенние ночи злодеи-хищники всегда как-то стараются грабить храмы и их имущество».
И здесь этот «неприятный» термин:
— Ввиду голодного года.
— Да нет же голода в Симбирской губернии, — уверяют «руководители», — это в «просвещенной» Англии голод, а у нас все слава Богу!..
— Голод? Откуда вы взяли? — шепчет мне, оглядываясь по сторонам, перепуганный симбирский обыватель. — Эго все жиды и масоны выдумали!..

Против меня сидел сызранский земский гласный, из крестьян. Он один из всей нашей пестрой компании интересовал меня, как человек земли, сын деревни.
— Ну, как? Плохо у вас ныне? — спрашиваю у него.
— Надо бы хуже, да нельзя... Изо всех годов...
Сидевший рядом со мной господин в пенсне и поддевке поднял из-за газеты голову. Он ехал по каким-то продовольственным поручениям, — но, — Бог его суди, — физиономия его хотя была и продовольственная, но с другой стороны... Сияла, как медный таз. Смотришь на него, и всякая чепуха в голову лезет: «бараний бок с кашей... жареный гусь... полдюжины пива»... Тфу, ты, пропасть!
Но оказалось, что этот «жареный гусь» - большой «философ» «практической» школы. Мне пришлось перевести свое внимание с гласного на него.
— Вот Государственная Дума признала, — говорю я, - что правительство вовремя приняло меры.
— У нас маненько запоздало,— отзывается гласный.
— Ничуть, — отзывается продовольственный господин.
Он бросил газету и с живостью, совершено необычною для его жирного тела, спросил гласного:
— Что есть голод?
Тот растерялся.
— У вас тиф? цинга?
— До этого дело, слава Богу, пока не дошло.
— Ну, значит, нет и голода. И мер никаких не надо.
— Народ больно отощал...
— Ах ты, Господи Боже мой, — нервно перебил он гласного.
Обернулся ко мне и начал крикливо говорить:
— Благотворить можно только чувством, а управлять непременно надо системой. Какую же систему надо положить в основание? Только трезвую и разумную. Против жизни, как против рожна, переть нельзя. А жизнь учит, что никогда не надо поддерживать падающих, иначе вместе с ним упадешь. Надо, вместо того, тверже укреплять стоящих...
— Позвольте, но если люди умирают с голоду?
— Конечно, тогда им нужно помочь. В государстве не должно быть умирающих с голоду. Но помочь надо только тем, кому нечего уже продать и негде заработать. Только в эту последнюю минуту благотворительная помощь своевременна и разумна.
— А раньше, когда у крестьянина еще остаются лошадь, изба, надел?
— Раньше она вредна, так как является попыткой исправить естественный закон...
— Не закон, а простое несчастье.
— Простите меня, для близоруких — да. Но в этом несчастьи — закон уничтожения мелких общинных хозяйств и всего отжитого и вредного для России крестьянского строя жизни. Закон 9 ноября сметает то, что не имеет корней и висит на воздухе. То же делают и неурожаи. Они помогают хуторскому закону валить слабое, а на его месте укреплять сильное торжествующее. Нужно это для того, чтобы стеной отделить бедных от богатых. Когда этот великий процесс совершится, жизнь будет яснее. Рабочий вопрос станет проще, не будет осложняться принадлежностью рабочего к земле и разными другими гниющими подпорками.
— Вы просто благословляете разорение крестьянина?
— Не разорение, — это — сильное слово, — а сведение его на степень рабочего. Оно естественно и неизбежно. Бессмысленно ему противиться и задерживать.
Полная дама, сидевшая против толстяка, вдруг проговорила:
— Поистине все в руце Божьей.
Она сидела дотоле спокойно. Лицо у нее было постное, как будто она ехала на богомолье. Часто вздыхала, крестила рот и на нас поглядывала с недоброжелательством: «Наверное, жулики. Поговорят, а потом в мой карман полезут. Как только пускают сюда таких»…
Толстяку понравилась поддержка.
— Именно, — обрадовался он, — все в руце Божьей. И не нам исправлять Его законы.
Но дама, видимо, его не слушала.
— Отец Власий, — изрекла она в пространство, - говорит, что не надо лечить людей, ибо Господь знает, что делает.
— Власианка, - вдруг хихикнул стоявший в дверях молодой человек, смутился и исчез.
— Вы к о. Власию? — почтительно спросил толстяк.
— Да, за молитвой и благословением, — важно ответила дама.
— Это который монах, а на автомобиле катается? - спросил гласный, и глаза его засветились смехом.
— Что ж из того? — обернулась к нему дама. — Вышний дар прозрения Господь ему дал... И расточатся врази его, — уже гневно говорила она.
О. Власий — сызранский Илиодор. Когда-то был волостным писарем, по рано понял, «где раки зимуют». Принял монашество и между купчих прославился «святостью» и «прозорливостью». Бедных он не любит, богатым очень рад.
«Власианки» дарят ему деньги, рысаков, плюшевые рясы. Подарили автомобиль. Он — простой иеромонах, но живет не в монастыре, а в городе, где в его распоряжении два больших дома. В одном он помещает детский девичий приют и живет сам с своим кучером и шофером «Мишкой», а другой отдает под квартиры «власианкам».
Поклонницы собирают его волосы с гребенки и едят. Пьют воду, в которой было вымыто его белье, целуют полы его грязной рясы.
Таков сызранский «святой».
— ...И о нужде крестьянской, — говорила наша вагонная «власианка», — батюшка также учит: «Ни один волос не упадет с главы, все зависит от воли Его...»
— А знаете, это — ваша система, — говорю я толстяку, — только в плоскости власиевской религии.
— Что ж? Я рад. Здравые понятия поддерживаются нашей верой...
— Ну, как? — обратился я к гласному после его ухода, — правду он говорил?
Тот замялся.
— Конечно, начальству лучше известно... Только...
— Что?
— ...Только одно я знаю: что в нашей округе мужики, можно сказать, подыхают... А помощи нет никакой...





Tags: Голод, Крестьяне, Рокомпот, Россия, Социальный расизм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments