Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

А. Ширямов о конце колчаковщины. Часть I

Из сборника «Борьба за Урал и Сибирь».

Со времени перехода Красной Армии через Урал для всех в Сибири стало ясно, что дни колчаковской власти сочтены во­прос лишь во времени…
Колчаковия разлагалась на глазах. Первыми закопошились земцы и всякого рода городские общественные деятели эти иско­паемые представители давно умершей старой общественности. Прошла полоса банкетов, совещаний, «нелегальных» съездов...
Чужды они были духу времени и далеки от подлинной рос­сийской общественности; они наивно воображали, что что-то и кто- то будет торговаться с ними за мужика и рабочего.
Но они все же были по духу родственны уходившему строю, и правительство Колчака пыталось опереться на них, строя иллюзии о каком-то земском соборе и не понимая, что опереться на земство в 1919 г. — это значит опереться на пустое место.
Признанными предателями дела рабочих и крестьян оказа­лись по-прежнему эсеры и меньшевики. Объединившись с теми же земцами, они образовали в Иркутске так называемый Полити­ческий Центр, для попытки в последний раз одурачить трудо­вые массы Сибири и Дальнего Востока.
Начав с восстаний и чехо-словацкого мятежа против власти Советов, вызвав к жизни Колчака и все кошмары белой дик­татуры, они считали себя законными восприемниками колчаковии, чтобы довести теперь до конца начатое в 1918 г. предатель­ское дело.
[Читать далее]Они ставили себе задачей отделить от России ту часть Сибири, которая еще не была занята советскими войсками, установить здесь «под покровительством» великих держав демократическую власть, которая никак не хотела привиться на российской почве, и «заключить мир с большевиками», т.-е. добиться у Советской России договорных отношений на свое существование.
Практически это означало бы не более как превращение всего Дальнего Востока или в колонию Японии, или какой-нибудь иной «великой» своими грабительскими способностями державы; или же, что всего вероятнее, в новый опорный пункт для про­должения борьбы с Советской властью. Даже деятели колча­ковщины, именно так оценивали то положение, которое склады­валось для Сибири вне Советской власти. Один из членов Омского Правительства, Гинс, на докладе Колчаку так формулировал это положение: «...единая большевистская Россия, или большеви­стская Россия и небольшевистские окраины, но с риском, что они станут колонией иностранных государств».
Но для того, чтобы разговаривать с большевиками, надо было уже иметь какую-то территорию и власть в своих руках. Поэтому Политцентр повел подготовку восстания против Колчака.
Падение Колчака было неизбежным, недовольство им было всеобщим. Правительство было покинуто всеми. Даже земцы отказались разговаривать с ним. Армия, за исключением не­многих фронтовых частей, была также настроена враждебно к Колчаку; восстания и уход к красным целыми дивизиями под­тверждали это. Офицерство иркутского гарнизона было или эсе­ровским или безличным!
За исключением Иркутского уезда, вся Область находилась в руках партизан. При таких условиях конец был заранее пред­решен — при подходе советских войск все восстанет и перейдет к ним. Но они были еще далеко. Надо было, следовательно, успеть перенять падающую власть до прихода красных.
Помимо указанных выше, был еще ряд условий, которые могли способствовать успеху эсеровского восстания. Не имея в массах никакого влияния, Политцентр опирался исключительно на интеллигенцию в городах и на офицерский состав гарнизона, т.-е. на ту же интеллигенцию, еще мечтавшую, хотя бы под другим соусом, отмежеваться от большевиков, а впоследствии и продолжать с ними борьбу.
Выставляя лозунг мир с большевиками, Политцентр правиль­но учитывал, что солдатские массы охотно пойдут на любое восстание, обещающее им этот мир; руководство же солдатской массой в лице офицерского состава было в руках эсеров. С ра­бочими Политцентр связи не имел, поэтому и самое восстание им подготовлялось исключительно как военное, рассчитанное на короткий уличный бой. Чехи обещали оказать восстанию актив­ную поддержку…
Не имея опоры в массах, эсеры, естественно, стремились использовать для этой цели наши организации. Наиболее ха­рактерным примером такого использования явилась организован­ная эсерами попытка восстания во Владивостоке, под руковод­ством чехо-словацкого генерала Гайды.
Владивостокская организация послала своего представителя в штаб Гайды («Бюро военных организаций») и призвала массы к бою под чужими лозунгами.
Попытка была жестоко подавлена ген. Розановым при актив­ной поддержке японцев и трусливом невмешательстве чехов. В результате ген. Гайда спокойно уехал на родину, а несколько сот портовых рабочих нашло себе преждевременную смерть под бело-зеленым знаменем.

Фронта уже не существовало. Окончательно разгромленные белые бесформенной массой откатывались к Красноярску, тысячами сда­ваясь в плен и поднимая восстания. Командующим, вместо Са­харова, был назначен ген. Каппель. Впоследствии остатки трех колчаковских армий, которые он сумел объединить вокруг себя, именовались уже просто группой Каппеля. Железная дорога была захвачена чехами, спешно уходившими на Восток с на­грабленным имуществом; они везли с собою все, что могло уме­ститься в вагонах: мебель, экипажи, станки, зеркала, моторные лодки, пианино, огромные запасы провианта, обмундирования, мануфактуру, военное снаряжение и пр. и пр.
В ленте их бесконечных эшелонов где-то двигался Колчак со своим поездом и двумя эшелонами золотого запаса России. Платя целые состояния за места в поездах, бежала на Восток буржуазия. Семенов не пропускал ее за Байкал, и она оседала в Иркутске.
Все пространство Сибири вокруг железной дороги было за­нято партизанами. В самом Иркутске, кроме правительства, все­возможных учреждений и буржуазии, находился довольно зна­чительный гарнизон, стояли чешские части, на вокзале в ва­гонах находились все иностранные миссии с генералом Жаненом во главе; стоял эшелон японцев.
О готовящемся выступлении знали все, равно как и об его участниках. Числа 22 декабря власть решила приступить к ликвидации Политцентра. Было арестовано 17 человек, из которых часть совершенно непричастных к делу лиц. Позднее, при бегстве из города, все они были уведены на Байкал и там замучены.
Политцентр решил действовать; 24 декабря выступил стояв­ший в Глазковском предместье 53-й полк. Глазково отделено от города широкой и быстрой рекой Ангарой; через него проходит железная дорога. Кроме этого полка и чехов, в предместье иных частей не было; сопротивляться было некому, и восстание тотчас же перебросилось на ст. Батарейную, в 30-ти верстах от города, где к восставшим присоединился гарнизон станции, стоявший на охране расположенных здесь богатейших складов снарядов и интендантского имущества. Из членов Сибирского Комитета в Глазкове находился в это время тов. Миронов; под его руковод­ством к восстанию тотчас же примкнули железнодорожные рабочие.
Успеху восстания много способствовало то обстоятельство, что, незадолго до него — 21 декабря — ледоходом сорвало понтон­ный мост, соединявший город с железной дорогой, и, таким образом, части гарнизона, находившиеся в городе, не могли быть двинуты в Глазково против повстанцев.
Чехи, всецело владевшие железной дорогой, сохраняли «ней­тралитет». Когда начальник Иркутского гарнизона, генерал Сычев, предупредил их, что он начнет артиллерийский обстрел казарм 53-го полка, командующий всеми иностранными войсками в Си­бири, генерал Жанен, ответил ему, что он в таком случае в свою очередь прикажет открыть огонь по городу.
Позиция, занятая чехами, вполне объяснима. В 1918 г. они начали восстание против Соввласти с теми же эсерами. При их помощи в Сибири установилась диктатура Колчака. Десятки до­тла сожженных деревень, тысячи разоренных, разграбленных хо­зяйств, десятки тысяч расстрелянных и замученных рабочих и крестьян — вот что оставляли после себя чехи, уходя на родину. Вернуться в свою страну с таким прошлым они не хотели. Чехо-­Словакия только что вводила у себя демократический режим, и возвращавшимся полкам, вернее их политическим и военным руководителям, нужна была хоть какая-нибудь покраска поли­нявшей популярности «освободителей», с которой они начали свою карьеру в России.                                                                                            
Когда они увидели, что колчаковское правительство бес­сильно в дальнейшем оказать их продвижению на Восток какую-либо помощь, но зато бессильно и помешать ему, чехо-словацкое командование обратилось к союзникам с меморандумом, восхва­лявшим доблести чехо-словацкого войска и описывавшим ужасы колчаковии.
Они отказывались признать свое участие в том застенке, в котором в течение двух лет истекала кровью крестьянская и рабочая Сибирь.
Никого он не обманул — этот меморандум, но это один из наиболее ярких документов, рисующих всю ту гнусную роль, которую сыграли чехо-словацкие войска в России; в нем есть такие места:
«...Охраняя жел. дорогу и поддерживая в стране порядок, войско наше вынуждено сохранять то состояние полного произвола и беззакония, которое здесь воцарилось. Под защитой чехо-словацких штыков местные русские военные органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избие­ние мирных русских граждан целыми сотнями, расстрелы без суда представителей демократии по простому подозрению в политической неблагонадежности составляют обычное явление, и ответственность за все перед судом народов всего мира ложится на нас: почему мы, имея военную силу, не воспротивились этому беззаконию. Такая наша пассив­ность является прямым следствием принципа нашего нейтралитета н невмешательства во внутренние русские дела...».
Чехи говорят, что они «не вмешивались в русские дела». Но дни власти Колчака были сочтены; стоило лишь без всякого риска пнуть его ногой. Именно это чехи и сделали, еще рая помогая эсерам восстановить свое господство в Сибири. Кроме того, им нужна была какая-нибудь вообще власть, которая, в хаосе крестьянских восстаний и распада фронта, могла бы обеспечить им перед русским населением свободный выход из Сибири. Такую власть в этот момент они видели в Политцентре, как позднее, когда Политцентр постигла участь Колчака, они искали сближения с ревкомом и непосредственно с большевиками. Они в любое время готовы были предать Политцентр большеви­кам, так же, как они предали Колчака Политцентру. Эсеры этого не понимали.
Таким образом Глазково оказалось отрезанным от города, и восстание стало быстро распространяться вдоль железной до­роги. Через несколько дней колчаковская власть была ликвидирована во всей губернии; оставался город.
В ночь на 28 декабря началось восстание в самом городе. Его начал отряд особого назначения. Он занял телеграф и сгруп­пировался на площади против здания городской думы в ожи­дании известий о выступлении других частей гарнизона. Но гарнизон не поддержал восставших. Наоборот, стали поступать сведения о том, что юнкера готовятся к контр-выступлению, что прибыли семеновцы из-за Байкала. Эти слухи усиленно рас­пускал губернатор Яковлев, убеждая отряд прекратить высту­пление. Чувствуя свою изолированность и малочисленность, отряд очистил город и отошел в Знаменское (ныне Маратовское) пред­местье за реку Ушаковку. Выступление в городе закончилось неудачей.
Но правительство и не думало сопротивляться. Уже начавшее в эти дни переговоры с союзниками об эвакуации за Байкал, оно ничего не предприняло в первый день против предместья. А здесь с утра уже закипела лихорадочная, боевая работа.
Свой штаб мы переименовали в Штаб рабоче-крестьянских Дружин, и день и ночь в нем шло формирование дружин, ко­торые тотчас же уходили на позиции. Мы добились выдачи нам штабом Политцентра оружия, но больше мы его брали сами через наши организации в частях. Тотчас же организовали подвоз оружия и гранат со ст. Батарейной. В партизанские отряды послали гонцов с приказами стягиваться к городу. В эти дни освободили тюрьму; почти все освобожденные в тот же день влились в дружины.
Об освобождении тюрьмы в течение трех дней шли препи­рательства с Политцентром. Боясь чехов, он не давал согла­сия на ее освобождение. Пришлось заявить, что мы сделаем это без него. Тюрьма была под обстрелом города. Ночью наши отряды окружили ее и вывели всех политических заключенных; уго­ловные были оставлены. Тюрьма возвратила нам ряд товарищей, арестованных в Иркутске при летних провалах.
С вечера первого дня начались бои на Ушаковке. Стремясь парализовать волю противника, руководивший боями, назначен­ный Политцентром командующим нар.-рев. армией, капит. Ка­лашников стремился удержать инициативу боев в своих руках. Два раза наши цепи врывались в город и принуждены были за малочисленностью уходить обратно, переходя долину речки Ушаковки, ровную, чистую, под пулеметным огнем противника. Десятки трупов оставались на льду, потери росли, бои отли­чались крайним ожесточением.                                            
Со второго дня ген. Сычев, командовавший городом, начал обстрел предместья из орудий.
1 мая мы получили сведения, что к Глазкову подходят семеновские части. Поддержанные орудийным огнем со своего броневика, они пошли в атаку на предместье, но были наголову разбиты частями 53-го полка и дружиной жел.-дорожных ра­бочих. При преследовании много их было перебито. Семеновцы отступили верст на двадцать к Байкалу, к деревне Михалево, и больше уже не пытались наступать.
Нам с позиции на Ушаковке жутко было слушать развер­тывавшийся в Глазкове бой. Орудийная пальба, доносившаяся иногда трескотня пулеметов, короткие, резкие ружейные залпы и завывание гудков паровозов в течение многих часов держа­ли нас в напряженном до крайности настроении. В сущности, бой решался там. Возьмут семеновцы Глазково — и из осаждаю­щих мы перейдем на положение атакуемых. Наконец, радостное известие облетело позиции, — семеновцы разгромлены, бежали...
Сопротивление города сразу упало. Началось разложение гарнизона; целые части стали перебегать к нам.
3 января в поезде Жанена начались переговоры с правитель­ством о передаче власти Политцентру, и было заключено пере­мирие на одни сутки. 4-го, не ожидая конца переговоров, Сычев снял фронт и с остатками офицерства и министрами бежал к Байкалу, бросив город. Ночью мы стали занимать город, а 5-го днем все повстанческие войска торжественно вступили в город. Восстание закончилось. Всероссийского правительства Колчака более не существовало. Иркутск ликовал.
Вступив в город и заняв то здание, где помещался ранее совет министров Колчака, Политцентр почувствовал себя властью и обратился к «населению Сибири» с особым «манифестом»…
Только что став у власти, Политцентр уже рассматривал армию Колчака, как свою собственную, и обещал ей перемирие с большевиками. По отношению к России он стремился занять положение, подобное Литве, Эстонии, Польше; он обещал союз­никам мирное признание их претензий (долгов) «к России» (даже не к Сибири). Никаких уступок духу времени. Советы долой, их заменят земства и думы...
На поддержку такой, действительно, «последовательно-демо­кратической» политики Политический Центр — «власть граждан­ского мира», а не гражданской войны, — призывал трудовые массы Сибири в то время, когда его собственное положение почти с первого же дня ничем не стало отличаться от положения только что свергнутого правительства.
Почти вся область была уже советской, и только Иркутск должен был занять выжидательную политику, вследствие при­сутствия в городе чехов и союзников.

В сущности, с первого же дня после занятия города и широко­вещательного манифеста Политцентра, началось и его разложение. Вступить в него мы отказались, но представителя Комитета по­слали с мандатом «присутствовать на заседаниях с информа­ционной целью».
Эта «информационная цель» особенно нервно настраивала членов Политцентра. Они заявляли нам: «вы обязаны оказы­вать нам поддержку, а если не хотите — берите власть в свои руки». Но брать власть Комитет считал еще преждевременным.
Наша позиция метко схвачена одним из колчаковских мини­стров в одной из книг, вышедших в Харбине (Гинс. «Сибирь...», стр. 537), где говорится.
«...В то время как 5 января Политический Центр рассылал своих комиссаров по правительственным учреждениям, рабочие-коммунисты при­слали свои телеги к зданию гостиницы «Модерн» и увезли оружие, раз­бросанное уходившими с фронта солдатами. Это было практичнее. Они организовали силу, в то время как эсеры ее теряли».
Недовольство Политцентром в армии чувствовалось все силь­нее. Его штаб не мог не способствовать этому. Он оставил на своих местах почти весь старый командный состав, из которого многие участвовали в карательных экспедициях или по другим причинам вызывали недовольство нар.-армейцев. В частях шло брожение, начались попытки самосудов, один из таких команди­ров был убит. Штаб нар.-рев. армии все более терял влияние и авторитет в своих частях, и пропорционально возрастало влия­ние нашего штаба. Конец этой «власти» был ясен, но эсеры надеялись обмануть нас другим путем.
В первые же дни после занятия города Политцентр коман­дировал в Ревсовет пятой Армии в Красноярск и Омск своих представителей для переговоров о перемирии; точнее, о при­остановке наступления советских войск и признания за Полит­центром прав на образование буферного государства.
…Политцентр был устранен нами в результате ряда круп­ных событий, которых мы не ждали.
Одним из таковых была выдача чехами Политцентру Колчака с согласия союзников. Фактически Колчак был арестован чехами еще в Нижнеудинске, где ему предложили распустить свою охрану и отдаться «под защиту союзников». Особым постановле­нием союзное командование обещало ему свое покровительство и доставку в место, какое он сам пожелает. Колчак распустил свой конвой и под охраной чехов был доставлен в Иркутск. Здесь он, как и все ехавшие в его поезде, был передан Политцентру. Наряд одной из наших дружин, под командой членов нашего штаба, принял его и отвез в тюрьму вместе с рядом других лиц, в том числе и с бывшим председателем совета министров Пепеляевым.
Чем была вызвана эта выдача?                                    
Объяснение имеется простое.
Крушение Колчаковского правительства было полное и без­надежное. Оставалась одна надежда отсрочить приход больше­виков попыткой установления эсеровской власти. Без власти Кол­чак никакой ценности ни для союзников, ни для чехов не пред­ставлял; по своим же личным качествам, прямой и резкий, пы­тавшийся отстаивать «суверенитет Российского правительства» от притязаний союзников, он давно уже находился в остром кон­фликте с союзниками, а тем более с чехами.
Белые армии были разгромлены, арьергард чехов входил в непосредственное соприкосновение с красными.
Польская дивизия, шедшая в хвосте чешских войск, настиг­нутая красными, была ими почти полностью уничтожена. Чехи знали, какою ненавистью они пользуются не только у красных, но и у населения Сибири вообще. Спокойный уход их при этих условиях из Сибири ставился под угрозу.
Единственная надежда была на новую власть и соглашение через нее с большевиками. Голова Колчака должна была служить выкупом за свободный уход на Восток.
Выдавая Колчака Политцентру, союзники значительно укре­пляли положение последнего перед Москвой. С Колчаком в ру­ках эсеры могли с большим успехом вести переговоры о своем существовании в качестве буферной власти и обеспечить чехам свободный путь через Сибирь.
Одновременно с Колчаком в Иркутск прибыл и также был передан Политцентру «золотой поезд», заключавший в себе свыше десяти тысяч пудов золотого запаса России, захваченного эсерами при мятеже 1918 года. Золото это должно было оставаться под двойной охраной чехов и русских до ухода последнего чешского эшелона со ст. Иркутск.
Мы приняли все меры к тому, чтобы поезд не мог быть уведен на Восток. Одна из наших частей стала на его охрану. Поезд был поставлен в тупик, опутан проводами и сигнализацией. В депо под парами всегда держался паровоз, который был бы брошен на поезд при первом его движении из тупика. По линии нашим организациям были даны приказы — при получении изве­щения о движении поезда, спустить его под откос в любом месте и т. д.
Другим событием, толкнувшим нас на быстрые и решитель­ные действия, было появление за Нижнеудинском группы Кап­пеля.
Чешские сведения говорили, что с ним идет до 35.000 отбор­ных войск — все, что осталось от Колчаковского фронта. По нашим сведениям их было до 12.000, причем около двух тысяч небоеспособных, больных и т. д. Они заняли Нижнеудинск, произведя там резню среди рабочих.
Лишенная возможности воспользоваться железной дорогой, занятой чехами, группа двигалась вдоль полотна по тракту на подводах или на копях; жестокие сибирские морозы и тиф без­жалостно косили людей, но все же для нас это был серьезный враг.
Каппель вел за собой наиболее стойкие и упорные в борьбе с Советской властью части, выдержавшие всю двухлетнюю кам­панию. Они знали себе цену, знали, что их ожидает в случае встречи с красными, и их путь, этот «Ледяной поход», сопрово­ждался неописуемыми жестокостями, расстрелами, грабежами и издевательством над мирным населением. Занимая деревни, они забирали все, что можно было забрать: одежду, лошадей, про­виант, деньги, вещи; за малейший протест зверски расправля­лись с крестьянами.
Они заразили тифом поголовно все население местностей, через которые проходили. Сотни трупов замученных ими людей оста­вались после их прохода.
Что предпримет против этой банды Политцентр?
Этот вопрос мы поставили в Комитете на обсуждение. Сопро­тивляться он не мог, да, пожалуй, и не хотел. Никаких мер к обороне города не предпринималось. Члены Политцентра го­ворили, что нужно не сопротивление, а соглашение; они надея­лись и тут на чехов. Гарнизон насчитывал 3.500-4.000 штыков из разношерстных, полуразложившихся войск, с командным со­ставом, которого никто не слушался и который вряд ли повел бы эти части против Каппеля.
Политцентр мог только вступить с Каппелем в переговоры, которые привели бы к занятию им города, а затем к полному его разгрому.
Время для нашего выступления настало. В наших руках были Колчак, золото и город, полный всевозможных запасов, — надо было отстоять эту добычу. Решено было устранить Политический Центр и организовать защиту города. Сопротивления со стороны Политцентра мы не ждали, но, на всякий случай, был разработан и план «захвата власти».
20 января Комитетом партии был назначен Военно-Револю­ционный Комитет из пяти членов, в который вошли: я, Чудинов, Сурнов, Сноскарев и от левых эсеров Литвинов.
Все обошлось, впрочем, мирно и в полном соответствии с прин­ципами существующей демократической власти. 21 января на совместном заседании с Политцентром состоялась официальная передача власти Ревкому.
Постращав нас сначала той огромной и невыполнимой ответ­ственностью перед всей Россией, которую мы берем на себя без ведома Москвы, и предупредив, что мы горько пожалеем об этом, в будущем, Политцентр «подчинился обстоятельствам». Один из членов Политцентра, Гольдман, показал мне пакет и сказал, что, для оправдания себя и увековечения своего пророчества, они, члены Политцентра, описали все предвидимые ими роковые последствия нашего необдуманного шага в особом акте, который представят «истории».
Нас это мало обеспокоило, и «истории» понадобилось всего лишь час времени, чтобы в последний раз и уже навсегда покон­чить с иллюзией утверждения где-либо в России господства эсе­ровской власти.
«Переворот» был совершен с пролитием... лишь небольшого количества чернил.

Чехи приняли известие о нашем официальном появлении у власти спокойно. Деваться им было некуда. Еще до принятия решения об устранении Политцентра мы сообщили им о неиз­бежности этого переворота и получили ответ, что они сами видят все бессилие Политцентра и что их здесь интересует лишь сохра­нение в силе их соглашения с Политцентром об обеспечении им свободного выхода на Восток.





Tags: Белые, Белый террор, Гражданская война, Интервенция, Колчак, Чехи, Эсеры
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments